Не спорь с учителем, учитель знает лучше

Вопрос сложнее, чем просто представление о том, что человек не может по-настоящему понять определенные вещи, пока его мозг не достигнет полной биологической зрелости.

Трехлетний ребенок и одиннадцатилетний подросток могут сильно различаться с биологической и когнитивной точек зрения, однако существует механизм, который в обоих случаях проявляется удивительно похоже: и тот, и другой могут вести себя так, как, по их мнению, от них ожидает взрослый.

Это вовсе не означает, что поведение ребенка является прямым выражением его личности.

Стоит изменить социальную среду, и тот же самый ребенок может перестать использовать подобное «посредничество» (ориентацию на ожидания других) как способ социальной самопрезентации и начать вести себя спокойно, без агрессии. Это особенно важно, когда ребенка не приучают воспринимать окружающих как противоборствующую социальную группу.

Таким образом, проблема заключается не просто в самом факте такого «посредничества» — когда ребенок реагирует на ожидания взрослого. Важно то, какой урок из этого извлекает ребенок: учится ли он лицемерию или честности.

Ребенок еще не знает, каким будет его собственное отношение к подобной ситуации, когда он станет взрослым. В детстве он может просто принять на веру следующее:

;;   «Да, то, что я делаю, — неправильно».

Но на самом деле это может быть лишь ожиданием взрослого, которое проецируется на ребенка.

Например, ребенку могут сказать, что он не имеет права спорить с учителем. Ребенок может усвоить мысль, что несогласие с учителем — это «неправильно». Однако, став взрослым, этот же человек вполне может иметь право не согласиться с учителем, коллегой, начальником или другим авторитетным лицом.

Тот же механизм может действовать и в более личных ситуациях.

Ребенку может захотеться обнять другого ребенка, подержать его за руку, посидеть рядом, проявить нежность или просто удовлетворить любопытство по поводу своего тела и тел других людей. Непосредственный опыт ребенка при этом может быть вполне естественным и простым.

И тут возникает вопрос:

«Что скажет взрослый, если увидит, что я это делаю?»

Так между непосредственным переживанием ребенка и его внешним проявлением вклинивается ожидаемая реакция взрослого. Ребенок может начать воспринимать свой опыт как «неподобающий», хотя изначально этот опыт не имел такого смысла.

Именно в этом смысле я использую слово «опосредование»: между собственным опытом ребенка и его социальным выражением вклинивается ожидаемая реакция взрослого.

И здесь есть важный момент, касающийся развития. Ребенок еще не знает, как он сам — уже став взрослым — будет интерпретировать этот опыт. Он проживает его как ребенок, а «взрослый» смысл этого опыта еще не сформирован.

Поэтому взрослый может ненароком навязать ребенку готовую трактовку:

«Это неподобающе».

«Так делать нельзя».

«Об этом не говорят».

«Хорошие дети так себя не ведут».

В результате ребенок может усвоить не только конкретное правило, но и определенное отношение к собственному опыту.

Именно здесь могут начать расходиться искренность и лицемерие.

Если взрослый преподносит временное социальное ожидание как вечную моральную истину, ребенок впоследствии может обнаружить, что сами взрослые ведут себя так, как раньше называли «неподобающим». Тогда ребенку приходится примирять две разные реальности.

Но взрослый может сказать и иначе — по сути, следующее:

;;   «Таково правило здесь и сейчас. Это не значит, что само твое чувство постыдно или что ты всегда будешь обязан понимать эту ситуацию именно так».

Тогда ребенок может научиться соблюдать правило, не приучаясь лгать о своих чувствах.

Так что, пожалуй, важное достижение в развитии — это не просто достижение возраста, когда мозг становится биологически зрелым. Это умение различать собственный опыт, социальные правила, регулирующие его выражение, и ту интерпретацию, которую этому опыту придал взрослый.

Ребенок может начать учиться этому различению задолго до 18 лет.

Один из самых забавных примеров, приходящих мне на ум, — из фильма Эльдара Рязанова и Эмиля Брагинского «Гараж». Поначалу отдельные эпизоды казались мне просто смешными, и лишь позже я понял, как они связаны между собой. В ходе обсуждения критикуют дочь профессора: она изучает журавлей, которые на самом деле не обитают в Советском Союзе, а лишь пролетают через него во время миграции.

Затем критике подвергается и сам профессор — на этот раз за его моральный облик. Он занимался сортировкой овощей в рамках шефской помощи института колхозам, но кто-то замечает, что он оставил там свою визитную карточку с надписью: «Сортировщик — профессор такой-то». В результате его полезный труд трактуют как проявление тщеславия.

А следом аналогичное обвинение звучит в адрес героя, которого играет D/ Ytdbyysq. Кто-то спрашивает, за что именно ему платят. Суть шутки в том, что обезьяны могли бы ездить между Омском и Хабаровском и выполнять практически любую работу — вплоть до укладки орехов в ящики, — за исключением разве что наклеивания этикеток.

И тут следует кульминация:

«Нет, мы не доверим обезьянам наклеивать этикетки. С этим мы можем справиться сами...»

I think the question is more complicated than the idea that a person cannot truly understand certain things until the brain is fully biologically developed.

A three-year-old and an eleven-year-old may be very different biologically and cognitively, but there is one mechanism that can look surprisingly similar: both may act out what they understand an adult expects from them.

This does not mean that the child's behavior is a direct expression of the child's personality.

Change the social environment, and the same child may stop using mediation as a form of social presentation and start behaving calmly and without aggression. This is especially important when the child is not being taught to see other people as an opposing social group.

The issue, therefore, is not merely the existence of mediation — where a child responds to an adult's expectations. The important question is what the child learns from it: hypocrisy or honesty.

A child does not yet know what their own adult attitude toward the same situation will be. At the level of childhood, the child may simply accept:

    “Yes, what I am doing is improper.”

But that may actually be the adult's expectation being applied to the child.

For example, a child may be told that they have no right to argue with a teacher. The child can internalize the idea that disagreeing with a teacher is “improper.” Yet as an adult, that same person normally has the right to disagree with a teacher, colleague, manager, or other authority figure.

The same mechanism can operate in more personal situations.

A child may want to hug another child, hold hands, sit next to someone, show affection, or simply be curious about their own body and the bodies of other people. The child's direct experience may be quite uncomplicated.

Then another question appears:

    “What will the adult say if they see me doing this?”

Now the adult's anticipated reaction has been inserted between the child's experience and the child's expression of it.

The child may begin to interpret the experience as “improper,” even though that was not the original meaning of the experience.

This is the sense in which I use the word “mediation”: between the child's own experience and its social expression, the expected reaction of an adult is inserted.

And there is an important developmental point here. The child does not yet know what their own adult interpretation of the same experience will be. They are living through it as a child, while the adult meaning of that experience has not yet been formed.

Therefore, an adult can accidentally give the child a ready-made interpretation:

    “That is improper.”

    “You mustn't do that.”

    “We don't talk about that.”

    “Good children don't behave like that.”

The child can then learn not only a particular rule, but also a particular relationship with their own experience.

This is where hypocrisy and honesty can begin to diverge.

If an adult presents a temporary social expectation as an eternal moral truth, the child may later discover that adults themselves behave in ways they once described as “improper.” The child then has to reconcile two different realities.

But an adult can also say, in effect:

    “This is the rule here and now. It does not mean that your feeling itself is shameful, or that you will always have to understand the situation in exactly this way.”

Then the child can learn to follow a rule without learning to lie about what they feel.

So perhaps the important developmental achievement is not simply reaching the age at which the brain is biologically mature. It is learning to distinguish between one's own experience, the social rules governing its expression, and the interpretation that an adult has placed upon it.

A child can begin learning that distinction long before twenty-five.

One of the funniest examples I can think of comes from Eldar Ryazanov and Emil Braginsky's film The Garage. I initially thought the individual episodes were simply funny, and only later understood how they fit together.

During the discussion, the daughter of the professor is criticized because she studies cranes that do not actually live in the Soviet Union and only pass through it during migration.

Then the professor himself is criticized for his moral character. He had been sorting vegetables as part of his institute's assistance to collective farms, but someone notices that he left his business card there: “Sorter — Professor so-and-so.” His useful work is therefore reinterpreted as evidence of vanity.

And then the same kind of accusation comes back to the man played by Innokenty Smoktunovsky. Someone asks what he is actually being paid for. The joke is that monkeys could travel between Omsk and Khabarovsk and do practically everything, right down to putting the nuts into boxes — except sticking labels on them.

And then comes the punchline:

    “No, we're not going to give the monkeys the job of putting labels on things. We can do that ourselves.”

That line suddenly makes the whole discussion much funnier.

The characters have spent the scene putting moral labels on other people: this person's activity is improper, that person's behavior reveals bad character, this person's work is useless, and so on. Then the film effectively admits that putting labels on people is one thing humans are very good at.

So the joke is not merely about monkeys.

It is about a distinctly human habit: instead of asking what a person is actually doing, why they are doing it, and what the circumstances are, we attach a moral label to the person and then treat the label as an explanation.

And this is relevant to the question of what a person supposedly cannot understand before the age of twenty-five. You certainly do not need a fully biologically mature brain to understand the absurdity of this.

A child can notice the contradiction surprisingly early:

The same people who teach you not to label others may spend their entire adult lives labeling everyone around them.

Perhaps what takes longer is not understanding the joke, but recognizing that the mechanism behind the joke can also be operating in oneself.