Монастырь Святого Аврелия. Глава 6

Ночь опустилась на монастырь не просто тьмой, а тяжёлым, отвратительным, липким саваном, сотканным из самого первобытного и концентрированного ужаса. Казалось, она не пришла снаружи, а медленно просочилась сквозь каменные стены, забилась в каждую щель, под каждую дверь, в каждый узкий коридор и каждую монастырскую келью. В тесных лабиринтах переходов стоял гулкий, душный застой: воздух был пропитан вонью людского пота, вытекших испражнений, сырой одежды и лихорадочного страха сотен запертых душ. Люди метались в своих клетях, как крысы в трюме тонущего корыта, не находя ни выхода, ни спасения. Где-то за стенами слышались приглушённые голоса, чей-то плач, обрывки молитв и редкие удары в запертые двери. Казалось, сами каменные стены дышали — медленно, тяжело, с влажным, чавкающим хрипом, словно втягивали в себя человеческий страх и тут же выдыхали его обратно, смешивая с запахом сырой плесени, старой извести и чего-то куда более древнего и зловонного, чему не находилось имени в человеческом языке.

Артур не мог спать. Каждый раз, когда он смыкал веки, перед глазами вновь вспыхивала растерзанная туша монаха из амбара: развороченная грудная клетка, торчащие сквозь лохмотья мяса рёбра, сизые, блестящие кишки, намотанные на стропила, и искажённое, оскаленное в вечном крике лицо. Он открывал глаза, надеясь избавиться от видения, но оно уже успело отпечататься где-то глубже, чем зрение. Даже в темноте Артур продолжал видеть его и почти физически ощущал тот тяжёлый запах гнили, слышал в памяти липкое «чап... чап... чап...» капающей с мёртвого тела крови.

И снова всплывали слова лекаря: «Тело принесли из подвалов... Брат Орион лично приказал повесить его на стропилах». Они эхом бились в черепной коробке, возвращаясь снова и снова, вгрызаясь в сознание, как черви в гнилую плоть. Зачем настоятелю понадобилось разыгрывать этот кровавый, чудовищный спектакль? Зачем выдавать сущность, рвущуюся из глубин земли, за дикую расправу? Если лекарь говорил правду, то мёртвого монаха не нашли в амбаре — его принесли туда уже после смерти. Значит, кто-то хотел, чтобы люди увидели именно эту картину, хотел, чтобы они испугались определённым образом. Ответы могли быть только в одном месте — там, где хранилась память этих пропитанных страданием стен.

Выскользнув из кельи, Артур скользнул по погружённому в непроглядный мрак клуатру. Здесь было холоднее: голые каменные стены отдавали ночной сыростью, а редкие сквозняки пробирались под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Галерея встретила его ледяным потоком воздуха, пахнувшим гниющей листвой и чем-то приторным, сладковатым, напоминающим разлагающийся труп, пролежавший на жаре несколько дней. Монастырская стража была увлечена охраной ворот, поэтому пробраться к библиотечному крылу не составило труда. Дверь скриптория оказалась не заперта — она лишь жалобно, почти по-звериному стонала на проржавевших петлях, открывая за собой зев абсолютного, всепоглощающего морока.

Внутри стоял удушливый запах старого пергамента, высушенных чернил, въевшейся пыли и могильной сырости. Высокие дубовые стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в густых чёрных тенях, которые едва заметно колыхались от движения воздуха и напоминали голодных хищных птиц, затаившихся в темноте. Артур зажёг огарок свечи. Слабый язычок пламени едва раздвинул мрак, выхватывая из него ближайшие полки, край стола и несколько пыльных переплётов, но чем дальше распространялся тусклый свет, тем гуще, казалось, становилась окружающая тьма.

Он пробрался в самую глубь зала, к секциям с железной решёткой. Проржавевший замок откликнулся сухим треском и буквально рассыпался в труху. Артур надавил плечом, и решётка со страшным скрежетом поддалась, сдирая со стен пласты сухой штукатурки. Звук показался ему оглушительным, поэтому он замер и прислушался, ожидая услышать шаги за дверью, но вокруг снова установилась тишина. Только после этого Артур вошёл внутрь. Его пальцы почти сразу стали чёрными от сажи и пыли; он лихорадочно перелистывал пергаментные листы, стараясь не порвать их. Старые страницы крошились под пальцами, рассыпаясь, как крылья мёртвых бабочек, а некоторые записи были настолько выцветшими, что отдельные слова приходилось угадывать.

Наконец взгляд зацепился за фолиант в переплёте из потемневшей свиной кожи. Та была холодной и неприятной на ощупь, напоминая обмороженную человеческую плоть. Это были записи первого настоятеля. Артур осторожно снял книгу с полки, положил свечу на край стола и раскрыл фолиант. Он вчитался в выцветшие коричневые строки, похожие на запёкшуюся кровь: «...Ибо сие место проклято было до нас. Не на священном грунте, но на каменном колене древних язычников возведены сии стены. Внизу лежит Бездонный Колодец — чрево, кое выкормили скорбью древние роды...»

Холодный пот проступил на лбу Артура и медленно заструился ледяными змейками по вискам. Он перевёл взгляд на следующие строки: «...Тварь, заключённая в Бездне, не ведает плоти и формы. Ей ведома лишь боль. Она питается людским горем, разрастается от утрат, зовёт голосами тех, кого поглотила чёрная земля. И воздвигли мы затворы, дабы связать Скверну голодом...»

— Боже мой... — прошептал Артур. Собственный голос прозвучал глухо, почти мёртво, словно пришёл не из его груди, а из глубины могилы.

И в этот миг пламя свечи судорожно дёрнулось. Фитиль зашипел, словно раздавленная змея, а огонь вытянулся вверх тонкой, ядовито-фиолетовой нитью. Воздух в скриптории резко изменился: холод ударил по коже так внезапно, что Артур невольно втянул воздух, и изо рта вырвался густой белый пар, тут же осевший инеем на губах. Он опустил взгляд на страницу, но буквы вдруг поплыли. Сначала едва заметно, словно от усталости, затем всё быстрее. Чёрные чернила пришли в движение прямо на глазах, растекались по пергаменту, растворялись и вскипали пузырями, напоминая гниющую кровь. Готическая вязь начала меняться, извиваться, переплетаться между собой, словно клубок живых червей, а затем строки сложились в знакомые слова, написанные его собственным почерком: «Ты оставил её, Артур. Ты бежал, когда дом охватил огонь».

— Нет...

Артур попытался отшатнуться, но ноги словно налились свинцом, а взгляд оказался прикован к странице. Чернила продолжали ползти по пергаменту, одна за другой вырисовывая детали той кошмарной ночи, которую он всеми силами пытался забыть: «Её кожа скручивалась и лопалась от жара, пузырилась и текла, как воск. Ты слышал её визг, её предсмертный хрип, но выбрал спасти свою шкуру. Ты обещал беречь её, но принёс в жертву пламени».

— Прочь!

Артур с силой ударил ладонью по книге. Из-под переплёта поползла густая, маслянистая чёрная жижа, тёплая и вязкая, похожая на свежую кровь. С отвратительным влажным шипением она заструилась по дубовому столу, медленно подобралась к краю и тяжёлыми каплями начала падать на каменный пол.

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

Каменный свод скриптория заскрипел, где-то наверху тонко звякнули трескающиеся плиты, а по стенам прошла едва заметная дрожь. Затем вдоль кладки, прямо сквозь щели между камнями, брызнули чёрные струи, словно невидимое лезвие вспороло каменные стены и из них хлынула кровь. Грязь, пахнувшая разрытой могилой, гниющими внутренностями и сладковатым тлением мертвечины, заструилась по стеллажам, покрывая дерево и пропитывая переплёты. Пергамент на полках начал обугливаться, листы сворачивались сами по себе и осыпались с тихим сухим треском, словно сами книги умирали в мучительной агонии.

Свеча погасла с громким шипением, и скрипторий погрузился во тьму. Только пульсирующее багрово-гнилостное свечение от кровоточащих стен позволяло Артуру хоть что-то различать. Именно тогда из полумрака между стеллажами донёсся сухой, влажный, скребущий звук. Артур медленно повернул голову и увидел, как из темноты сначала выпросталась одна рука — чёрная, сгоревшая почти до обугленных костей, с обломанными ногтями, из-под которых сочился гной. Лоскуты спекшейся кожи свисали с кисти, словно обгоревшие тряпки. За ней появилась вторая. Руки росли прямо из щелей между книгами и вытягивались наружу с тошнотворным мокрым хрустом, выгибаясь в поломанных суставах. Пальцы судорожно гребли воздух, цеплялись за край стеллажа, скребли по дубу и оставляли на дереве чёрные, дымящиеся борозды.

— А-а-артур...

Голос пришёл из темноты, и Артур узнал его сразу. Это был голос погибшей жены, но звучал он так, словно его пропустили сквозь сотни булькающих, хрипящих, захлёбывающихся глоток. Казалось, говорил не один человек, а целый хор утопленников.

— Нам здесь так холодно...

Чёрная жижа на полу поднялась до лодыжек и мгновенно пропитала сапоги Артура нечеловеческим холодом. Боль сковала ноги почти до костей. Обугленные кисти на стеллажах одновременно пришли в движение: одна за другой, а затем десятки чёрных, скрюченных ладоней потянулись к нему со всех сторон. Они тянулись к лицу, к волосам, к глазам, к раскрытому рту, пытаясь вцепиться, выдрать, проникнуть внутрь.

Охваченный ужасом, Артур больше не пытался понять происходящее. Он вышиб фолиант со стола, оттолкнулся от края и с мясом вырвал ноги из липкой грязи. Она жадно чавкала вокруг сапог, цепляясь за них, словно не желая отпускать. Артур кинулся к выходу, бежал вслепую, слыша за спиной сухой хруст ломающихся костей, влажное хлопанье десятков тянущихся рук и многоголосый, булькающий смех.

Ледяной ночной воздух клуатра полоснул по воспалённым лёгким, словно осколки стекла. Артур едва не рухнул, но продолжил бежать. Чёрная жижа, хлынувшая из архива, просачивалась сквозь щели дверного проёма, пузырясь и шипя на каменных плитах, словно кипящий дёготь, смешанный с проклятой кровью. Она растекалась по камню, оставляя дымящиеся дорожки, и в её глубине мелькали искажённые, раздутые лица.

Он мчался по пустым аркадам, отталкиваясь от обледенелых колонн. Пальцы цеплялись за камень, срывались, оставляя на нём кровавые отпечатки; кожа на ладонях была сбита и разодрана до мяса, но он уже не чувствовал боли. Каждый вдох отдавался рвущим грудь хрипом, а за спиной всё ещё звучал булькающий шёпот, проникающий прямо под череп: «Нам так холодно, Артур... Спустись к нам...»

Выскочив во двор, Артур добежал до колодца и рухнул на колени. Его вырвало — жёлчью, слизью и остатками ужина. Тошнотворный запах гнили, въевшийся в кожу и одежду, оказался сильнее собственного дыхания. Сапоги были насквозь пропитаны чёрной мазью, от которой исходил жуткий мороз, медленно поднимавшийся по ногам. От одежды поднимался пар, руки дрожали, а сам Артур был один посреди мёртвых стен. Лишь гулкий ночной ветер заставлял стонать деревянные стропила крыш, и этот протяжный звук казался почти человеческим.

Артур поднял голову и уставился на тёмный силуэт надвратной башни. В узком бойничном окне на секунду вспыхнул и тут же погас одинокий багровый, угольный огонь — не свет свечи, а нечто потустороннее, похожее на тлеющий уголёк в пустой глазнице. Брат Орион бодрствовал. Он всё видел.

Свинец предрассветного неба могильным прессом давил на монастырские крыши, расплющивая их, словно крышки гробов. К утру мороз усилился, изо рта вырывались густые клубы пара, но воздух оставался липким и душным, пропитанным незримой гнилью. Артур просидел у колодца до рассвета, безуспешно пытаясь соскрести с сапог маслянистую чёрную грязь. Она въелась в кожу, словно смола, и не желала отступать.

Глухой удар сотряс надвратную башню, прокатившись по её каменному чреву дрожью. Затем раздался второй. Третий. Почти сразу по двору прокатился крик дозорного:

— Враг! Талерианцы у ворот!

Монастырь превратился в разворошённый муравейник, кишащий обезумевшими телами. Беженцы с воплями выбегали из галерей, судорожно волоча матрасы и всё, что успевали схватить, а стражники в стёганых доспехах рванули к надвратным ступеням. Артур, влекомый общим потоком, поднялся на широкую платформу над воротами.

Внизу, за частоколом и рвом, раскинулась долина. Передовой авангард армии Талериана — колонна из трёхсот всадников и пехотинцев в закопчённых кирасах — уже замкнул кольцо вокруг стен. Но они не разворачивали лестницы, не готовили тараны и не шли на штурм. Солдаты противника просто стояли. Неподвижно. Мёртво.

— Почему они не нападают? — выкрикнул молоденький стражник, сжимая арбалет. — Чего они ждут?!

Артур всмотрелся в ряды вражеской пехоты и чем дольше смотрел, тем сильнее ощущал, что с ними что-то глубоко неправильно. Всадники не удерживали поводья — их кони стояли с опущенными к земле головами, а из ноздрей валил густой, почти чёрный пар. Пехотинцы продолжали сжимать копья, но их головы были неестественно, до хруста запрокинуты назад, а рты широко раскрыты в беззвучном вопле, словно каждый из них застыл в последней секунде невыносимой агонии.

— Они... они не смотрят на стены, — тихо вымолвил Артур, чувствуя, как по спине ползёт ледяная змея ужаса. — Они смотрят друг на друга.

На башню поднялся Брат Орион. Настоятель шёл медленно, его белая металлическая маска холодно отсвечивала в сером свете. Он замер у зубца стены, давя на камень сжатыми в кулаки ладонями.

И в этот миг за оградой прозвучал первый рог. Но это не был боевой сигнал. Звук вырвался фальшивым, сиплым, булькающим хрипом, словно в рог дул утопленник, чьи лёгкие давно забиты мутной водой. На глазах у онемевшей стражи талерианский знаменосец медленно повернулся к своему командиру. Без единого слова, с пугающей плавностью он вонзил тяжёлое древко стяга со стальным наконечником прямо в горло офицеру. Наконечник вышел с другой стороны шеи, разбрызгивая тёмную, почти чёрную кровь. Офицер даже не попытался уклониться — он лишь судорожно дёрнулся, захлёбываясь собственным кровавым потоком, и мешком рухнул с коня.

В следующую секунду строй Талериана взорвался кровавым, безумным хаосом. Это не было мятежом и не было обычной резнёй — это был чистый, сконцентрированный психоз. Солдаты сцепились друг с другом с тихим, собачьим рычанием, рвали друг друга зубами и ногтями. Один пехотинец с размаху вонзил товарищу копьё в живот и провернул древко, наматывая на него кишки, словно на веретено. Другой откусил соседу нос и половину щеки, выплёвывая куски плоти вперемешку с осколками зубов. Всадники сбрасывали друг друга с сёдел и впивались в глотки пальцами, вырывая кадыки с мокрым, хрустящим звуком. Один из кавалеристов схватил противника за волосы и с чудовищной силой ударил его о ближайший камень, размазывая череп в кровавую кашу. Пехотинец с диким, булькающим хохотом начал вонзать собственный меч себе в живот, проворачивая лезвие снова и снова, пока внутренности не вывалились на землю горячей, дымящейся грудой. Двое солдат сцепились голыми руками: один выдавил другому глазные яблоки, продавив их большими пальцами в череп, а затем вгрызся в лицо, выдрав язык. Кони, обезумев, кусали друг друга за холки, разрывая плоть до белых костей, вставали на дыбы и обрушивали копыта на головы упавших всадников, превращая всё вокруг в кровавое месиво.

Воздух наполнился влажным хрипом, хрустом ломающихся костей и чавканьем рвущейся плоти. Кровь лилась потоками, пропитывая землю, смешиваясь с грязью и образуя тёмные, дымящиеся лужи.

— Господи Элиаре... — запричитал арбалетчик рядом с Артуром, роняя оружие. — Прокляты... Они все прокляты!

— Назад! По местам! — рявкнул начальник стражи, но даже его голос дрожал. Ни один стражник не поднял оружия. Они просто смотрели, парализованные леденящим ужасом от картины бессмысленного самоуничтожения целого войска.

Поле перед монастырём быстро покрывалось месивом из тел, грязи и тёмной, густеющей крови. Но самое страшное началось спустя несколько минут, когда бой затих. Среди сотен изувеченных трупов появилось движение. Первым поднялся тот самый знаменосец с пробитой грудной клеткой. Его тело дёрнулось, перебитые суставы с сухим хрустом выгнулись, и он сделал шаг к монастырским воротам. За ним начали подниматься остальные — с вытекшими глазами, со вскрытыми глотками, с оторванными конечностями. Солдат за солдатом, мёртвые Талериана, умершие всего несколько минут назад, слепо и молча побрели к надвратной башне.

Они дошли до глубокого рва и начали падать в него один за другим, заполняя ров собственными телами, чтобы следующие могли пройти по их спинам. Кости ломались, плоть сплющивалась, но мёртвые не издавали ни звука. Вскоре первые из них достигли дубовых ворот. Раздался не удар тарана, а сотни мокрых, липких шлепков — ожившие трупы стали биться о дерево собственными лбами и грудными клетками, ломая кости и оставляя на досках кровавые полосы. И сквозь щели ворот на двор монастыря потёк шёпот. Не военный клич, не приказ, а тихий, булькающий стон тысячи глоток.

Во дворе под башней началась настоящая бойня из паники. Беженцы пробивали заслоны стражи, толкались, падали, снова поднимались и пытались укрыться в подвалах главного храма — они лезли прямо туда, откуда произрастал этот кошмар. Артур резко повернул голову к Ориону. Настоятель стоял неподвижно, и его белая маска не выражала ничего.

— Вы знали... — прошептал Артур, подступая к нему. — Вы знали, что Тварь не оставит их снаружи!

Орион не ответил.