Духи, предки и сила дэ

«Мне интересно, что там с духами в Китае», — спросили меня однажды. Я вспомнил, что уже рассказывал о дунба — жрецах народа наси — и о священном озере в Тибете. «Тебе всё и сразу? Про несколько тысячелетий?» — ответил я.

За шуткой стояла настоящая трудность. О каких именно духах идёт речь? К кому обращаются люди, когда ищут ответ? Как связывают болезнь, войну, власть или семейную историю с тем, чего нельзя увидеть непосредственно?

Одного ответа для всего Китая нет. От царских гаданий при дворе династии Шан до рукописей Дунба и практик знакомых мне китайских целителей и учителей прошли тысячелетия. В этих традициях различаются существа и силы, обряды, письменные тексты и сами вопросы. Но есть важная общая черта: действие человека рассматривается внутри сети отношений, которая не ограничивается присутствующими рядом людьми. В неё могут входить предки, божества, духи местности, Небо и те, кому ещё только предстоит родиться.

Вопросы царского двора
Во второй половине II тысячелетия до н. э., в поздний период династии Шан, при царском дворе постоянно гадали. Царь и придворные гадатели спрашивали, следует ли выступить против соседнего народа, чего ждать от похода, пойдёт ли дождь и с чем связана болезнь. Сохранились вопросы о том, поможет ли Ди в нападении на врагов и не он ли побудил их причинить беду шанцам. Так перед военным решением выясняли не только намерения людей, но и действие сил, способных повлиять на исход.

Для гадания использовали преимущественно лопатки крупного рогатого скота и нижние щитки черепашьих панцирей. На них делали углубления и нагревали подготовленные участки. Появлявшиеся трещины истолковывали как знак. Рядом могли вырезать дату, вопрос, предсказание царя, а иногда и сообщение о том, что произошло позднее. Огромный корпус таких надписей сохранил сведения о жертвоприношениях, погоде и урожае, военных походах, здоровье царя и жизни его семьи. Это прежде всего записи двора; о представлениях остальных жителей шанского царства они говорят гораздо меньше.

Вопросы были конкретными. Пойдёт ли дождь? Благоприятен ли поход? Как пройдут роды царской супруги? Не причиняет ли кто-то из умерших предков царю зубную боль? Сохранилось гадание о родах Фу Хао, супруги царя У-дина, вместе с записью о том, что произошло позже. Боль могла побудить царя выяснять, с каким предком она связана и кому следует принести жертву. Отношения живых с умершими проявлялись здесь не только в памятных обрядах, но и в решениях, которые нужно было принять сегодня.

Особое место среди названных в надписях сил занимал Ди, или Шан-ди, — «Владыка наверху». С ним связывали погоду, урожай и события, затрагивавшие всё царство. Рядом с Ди в гадательных записях присутствуют умершие члены царского рода и силы рек и гор. Как именно понимали его связь с предками, остаётся предметом исследования. Сами надписи показывают, по какому поводу царь искал признаки его действия и чего ожидал от ответа.

Кости вновь вошли в поле зрения учёных в конце XIX века. Находки из окрестностей Аньяна попадали в торговлю в том числе как «драконовы кости», использовавшиеся в лечебных целях. В 1899 году Ван Ижун распознал в нанесённых на них знаках древнюю письменность. Затем появились первые публикации, а с 1928 года начались систематические раскопки руин шанской столицы. Исследователи сопоставляли знаки с более поздними формами письма, имена на костях — с родословными царей, отдельные записи — с местом их обнаружения. Чтение продолжается: не каждый знак сегодня истолкован одинаково.

Гадание и неизвестный исход
Китай не был единственным древним обществом, в котором гадание входило в принятие важных решений. В Месопотамии знамения записывали клинописью на глиняных табличках и собирали в большие серии. Такие тексты находили в царских библиотеках и храмах, а также в домах семей, связанных с учёностью, обрядами и врачеванием. Таблички содержали и отдельные наблюдения, и последовательности толкований: если появляется определённый знак, следует ожидать определённого события. Шанская кость с записью о конкретном гадании и месопотамский свод знамений устроены по-разному, но оба свидетельствуют о длительной работе со знаками и их значением.

В Древней Греции о войне и государственных делах спрашивали оракулов, в том числе Дельфийского оракула Аполлона. В Риме перед важными действиями наблюдали за знамениями; о воле богов судили, например, по поведению птиц и внутренностям жертвенных животных. Военное дело занимало здесь особое место. Подготовка похода требовала действий людей, но его исход зависел также от противника и обстоятельств, которые ещё не открылись. Гадание участвовало в решении о том, следует ли выступать и благоприятен ли для этого момент.

Неизвестный исход занимает людей и сегодня. Социальные сети предлагают расклады Таро, а сайты — гадание с виртуальными монетами. Одни посетители ждут предсказания, другие ищут подсказку для собственного размышления. Неопределённость изучают и математическими средствами: теория вероятностей описывает возможные исходы, теория игр — выбор там, где результат зависит также от действий других участников. Математический расчёт не продолжает древний обряд и не отвечает на вопрос о воле духов. Но и древний гадатель, и современный человек, рассчитывающий стратегию, действуют до того, как узнают последствия своего выбора.

После падения Шан гадание по трещинам на костях и панцирях продолжалось. В чжоускую эпоху наряду с ним использовали стебли тысячелистника. Их перебирали и подсчитывали, получая черты, из которых складывалась гексаграмма — фигура из шести линий. Её толковали с помощью «Чжоу и», древнего ядра будущей «Книги перемен». Позднее гексаграммы стали получать и с помощью монет. В разных областях эти способы сосуществовали, меняясь вместе с обрядовой жизнью и текстами.

При дворе Шан читали трещину на кости или панцире; надпись могла сохранить вопрос, предсказание и последующий исход. При обращении к «Чжоу и» получали гексаграмму и читали связанные с ней слова. Но различие не исчерпывается способом получить знак. За гаданием оставался вопрос: кто или что отвечает? В шанских записях названы предки, Ди и силы природы. В другие эпохи ответ могли связывать с Небом, духами или порядком перемен, выраженным в гексаграмме.

К «Книге перемен» обращаются и сегодня далеко за пределами Китая. На русскоязычном сайте
«И Цзин. Гадание по книге перемен»
 посетителю предлагают мысленно сформулировать вопрос и нажать кнопку «Подбросить монеты». Сам сайт говорит об ожидании ответа «от книги». Тот, кто пользуется им, может понимать этот ответ иначе. Экран заменил стебли или монеты, но не устранил вопрос о том, откуда приходит подсказка.

Болезнь, род и духи
Отношения с невидимыми существами входили не только в гадание о будущем. В китайских лечебных традициях последующих эпох болезнь могли связывать с вредоносными существами или нарушением отношений с духами. Лечение включало обряды, воздействие теплом, применение острых каменных инструментов; позднее развивались способы лечения металлическими иглами. Менялись и приёмы, и представления о том, кто или что действует в больном теле.

Каменный инструмент бянь могли использовать, в частности, чтобы вскрыть нарыв. В некоторых лечебных представлениях прокалывание и выход того, что находилось внутри больного участка, были связаны с удалением вредоносной силы. Образ лекаря, который «прокалывает тело и выпускает злого духа», передаёт эту связь действия и смысла. Применение бянь обсуждают среди ранних практик, важных для истории китайского лечения прокалыванием; позднейшее иглоукалывание развивалось уже в другой медицинской и текстовой среде.

О семейной стороне лечения мне рассказывал мой наставник — потомственный китайский целитель. Прежде чем взяться за пациента, говорил он нам, своим ученикам, нужно узнать историю его рода. Среди его вопросов был и такой: не связано ли страдание с тем, что называют «родовым проклятием»? Для него это имело прямое значение при решении о лечении. Не разобравшись в родовых связях, целитель, как он объяснял, мог не помочь больному и сам оказаться вовлечённым в его беду.

Мне известны китайские учителя, которые перед принятием ученика обращаются к Небу с вопросом, готов ли тот к передаче знания. Решение может сопровождаться гаданием и посвящением. Учитель выясняет, может ли принять человека в линию передачи и взять на себя возникающее между ними обязательство. Здесь невидимое тоже касается предстоящего действия: лечить ли, учить ли, вступать ли в отношения, которые изменят жизнь обоих.

Дунба и священное озеро
Среди наси на юго-западе Китая сложилась традиция дунба — жрецов и ритуальных специалистов, владеющих особыми текстами и обрядами. Дунба читают и произносят священные тексты, обращаются к божествам и духам, совершают обряды в связи с жизнью людей и окружающей их местностью. По роли посредников между людьми и невидимыми существами их можно сопоставить с шаманами других народов. Но дунба хранят и собственную рукописную традицию: их тексты записаны пиктографическим письмом и передаются вместе со знанием обрядов.

Мир наси — не мир шанского царского двора. Для жреца дунба связь с духами разворачивается в обрядах его сообщества, среди знакомых людям мест, семейных событий и отношений с другими существами. Пиктографическая рукопись здесь не заменяет произнесённое слово и действие: она входит в обряд, который мастер знает и исполняет.

В соседнем тибетском культурном мире видение у священного озера участвовало даже в поиске нового духовного главы. Здесь легко смешать два названия. Намцо означает «Небесное озеро» и известно как место паломничества. Рассказ о поисках XIV далай-ламы относится к другому озеру — Лхамо Лацо. После смерти XIII далай-ламы регент, по сохранившемуся рассказу, увидел в его водах буквы, монастырь и дом. Видение направило поисковую группу в Амдо. Найденного там ребёнка затем проверяли, в том числе предлагая ему вещи предшественника; после этого его признали новым воплощением далай-ламы. Знак, полученный у озера, не завершил поиск, а направил дальнейшие действия.

Шанская кость, рукопись дунба и тибетское озеро не принадлежат одному обряду. Но во всех трёх случаях знаком становилось нечто, доступное чувствам: трещина, написанный знак, увиденный образ. Вокруг него складывались отношения с теми, к кому обращались, и с людьми, которым предстояло действовать после получения ответа. Так невидимое входило в решения царя, жизнь деревни или поиски нового далай-ламы.

Дэ: сила живого и предков
Пока речь шла преимущественно о том, от кого человек ждёт ответа и помощи. Китайское понятие дэ позволяет увидеть другую сторону этих отношений: что делает действенным поступок самого человека? Его часто переводят как «добродетель». Однако современное русское слово прежде всего обозначает нравственное достоинство, а в раннекитайских текстах дэ связано также с силой влияния, признанием и способностью поддерживать порядок. Это не безличная энергия, которую можно однажды приобрести; смысл дэ раскрывается в том, как действует его носитель.

Особое значение вопрос о дэ приобрёл в чжоускую эпоху, начавшуюся после падения Шан в XI веке до н. э. Правитель наследовал имя рода, положение и право совершать обряды в честь предков. Но полученное положение требовало продолжения их дела. С представлением о небесном мандате связывали мысль, что власть не принадлежит династии безусловно: то, как правитель действует, имеет значение для её сохранения. Дэ позволяло говорить об этой связи между предками, Небом и нынешним носителем власти.

Особенно наглядна надпись на бронзовых колоколах правителя удела Цзэн по имени Цю, созданных в VII веке до н. э. Цю вспоминает предка, который поддерживал чжоуских царей Вэня и У. Он говорит, что тот обладал дэ, служил верховному божеству и получил благословение. Затем надпись переходит к самому Цю. Он называет себя потомком, тревожится о собственном поведении, просит помощи предков и говорит о своей земле. Колокола изготовлены для жертвоприношений: их звук, текст и обряд обращены к тем, чьи деяния Цю вспоминает.

В надписи дэ предка связано не только с его личными качествами. Оно проявилось в делах, благодаря которым род получил своё положение. Для потомка память о них была одновременно опорой и требованием. Цю мог назвать предков и отлить их имена на бронзе, но в своём обращении к ним он говорил также о собственном поведении. Поэтому смысл дэ здесь трудно передать одним словом «доброта». Речь идёт о действенном образце, который предок оставил потомку и которому тот стремится соответствовать. Исследователь надписи предлагает понимать дэ в этом месте именно через унаследованный образец поведения.

Колокола позволяют заметить и перемену по сравнению с шанскими гадательными костями. Шанский царь спрашивал, какой предок или иная сила влияет на болезнь, дождь либо поход. Цю тоже обращался к предкам за поддержкой, но говорил перед ними о самом себе: что он получил от рода и как ему вести дела теперь? Рядом с вопросом о действии невидимых сил появился отчётливый вопрос о силе и поведении живого потомка.

В последующие века слово дэ продолжало жить в иных текстах. Оно вошло в название «Дао дэ цзина», известного также как «Лао-цзы». Дао обычно переводят как «Путь», дэ — как «добродетель», хотя последнее слово не исчерпывает смысла действенного качества. В «Лао-цзы» вопрос о дэ уже связан не только с наследием рода и властью правителя, но и с тем, как Путь проявляется в жизни существ и человеческих действиях. У самого текста была история составления и передачи: две шёлковые рукописи из Мавандуя начинают его с раздела о дэ, тогда как в наиболее привычной сегодня версии первым стоит раздел о дао.

Шанские надписи, колокола Цю и «Лао-цзы» разделены временем. Слово дэ не превращает их в части одного неизменного учения. Его история показывает, как вопрос о силе переходил от царского обряда к размышлению о предках, правлении и Пути. Человек здесь не стоит вне окружающих его отношений. Он получает имя, положение и способы действия от других — и сам отвечает за то, что произойдёт дальше.

«Что там с духами в Китае?» — я бы теперь ответил не списком имён, а несколькими сценами. Шанский царь ищет ответ о предках и Ди перед походом. Правитель Цзэн просит поддержки у предшественников и тревожится о собственном дэ. Жрец дунба произносит текст обряда. Целитель расспрашивает о семье больного; учитель обращается к Небу перед принятием ученика. В соседнем Тибете видение у озера направляет поиски нового далай-ламы; на современном экране человек получает гексаграмму «Книги перемен».

В этих сценах различаются участники, адресаты и представления о том, откуда приходит знак. Их объединяет не одно имя для невидимого, а опыт мира как сети взаимодействий, часть которых остаётся за пределами непосредственного зрения. Эта картина не исчезла с древними обрядами. Она существует и сегодня рядом с научными объяснениями и расчётами вероятностей — иногда в жизни одного и того же человека.