Картина 26. О художниках и зрителях

     Здесь два среднерусских пейзажа. Ко мне нечасто приходит желание писать ландшафтные пасторали, но вот что-то случилось на этой неделе с моими эмоциями, возникло желание снова припасть душой к природе-матери, я взял кисти и произвёл вот это. Обычно я даю пояснительные тексты к своим картинам, но в данном случае нет никакой необходимости это делать, поскольку жанр реализма не нуждается в толкованиях, всем всё видно и понятно. Поэтому давайте пока об этих картинах говорить не будем, а перейдём к более широкому разговору о художниках и зрителях. Это интереснее, чем говорить о чём-то очевидном, изображённом один в один с оригиналом. Единственное добавлю о пейзажах, что это акрил на холсте, размеры 70 на 50 см.

     --------------------------

     У меня на “Прозе” в разделе “Картины” выставлено 25 работ с оригинальными поясняющими текстами.  Все они выполнены в стиле сюрреализм (surrealism – сверхреализм). Это результат моего иррационального подхода к творчеству, это взгляд в сущность вещей, во внутрь себя, в подсознание. Все эти образы оттуда, из подкорки.

     Некоторые, не самые воспитанные в художественном плане зрители, оказавшиеся в выставочном зале по необъяснимой игре их судьбы или случайно забредшие в поисках бесплатного развлечения, удостоверившись, что меня нет поблизости, цмокают уголком рта и крутят пальцем возле виска. Я иногда это замечаю, но делаю вид, что я вообще в другой комнате, хотя так и хочется ухватить их за длинный нос, довести до двери, выпихнуть на лестницу и дать пинка.
 
     Но так нельзя. Посетители галереи лица неприкосновенные, что-то вроде священных коров, которых нужно встречать на входе, улыбаться и шаркать ножкой. При любом твоём желании ухватить их за длинный нос они всегда могут в ответ выставить тебе в лицо рогатину с надписью “Потребитель всегда прав”, ещё и книгу отзывов испортят своим мерзопакостным мнением о выставке и об авторе.

     В этом случае я просто напрягаю собственную психику, усилием воли перекрашиваю видимую часть своей ауры, обращённой в сторону недоброжелателей, в  цвет детской неожиданности и молча излучаю в их сторону зверскую энергетику. Ну, нельзя же так неосторожно крутить пальцем. Выйдешь на улицу, завернёшь за угол, вот там и крути сколько хочешь, хоть обкрутись.

     И таких сколько угодно. К тому же, они не только на мои картины крутят пальцами. Рене Магритт, Фрида Кало, Андре Бретон, Казимир Малевич для них тоже не авторитеты, а какие-то городские маргиналы, социальные отщепенцы, фрики, сбежавшие от санитаров. Но если спросить этих, мимо проходящих: “Почему их картины стоят миллионы долларов?”, - они, ковырнув в носу и недолго думая, заявят, что покупают их такие же шизанутые, больные на всю голову идиоты, рехнувшиеся от шальных денег.  Ну, что с таких взять? Только анализы.

     Но есть и другие, понятливые и приятные. Это всегда женщины. Они улыбаются и отзывы их один сплошной мёд. Хочется улыбнуться в ответ, обнять на прощание, взять на ручки, вынести по крутой лестнице вниз прямо к задней двери такси и помахать вслед платочком...

     Друзья, это была небольшая зарисовка о зрителях. Кстати, правильно их называть не “зрителями”,  а “посетителями выставки”, просто в заголовке этой статьи более уместно смотрелось бы слово “зрители”. Суть от этого не меняется, зато заголовок смотрится более гармонично, ни одно слово из него не выпирает и не колет глаза.

     -----------------------------

     Теперь совсем немного о другом, о внутренних механизмах живописи.

     Как-то дождливым вечером появился в моей квартире один товарищ, знакомый моего старого друга, художника. Назвался Алексом. По какому вопросу приходил я уже не помню. Чувак с высокомерным взглядом, оттопыренной губой и конским хвостом на затылке. Вроде бы из продвинутых. По крайней мере, ртом не цыкал, пальцы веером не растопыривал, говорил умно и красиво, но без понтов, несмотря на висящую губу. Видать из наших, из тех, кто зависает на неделю. По губе и хвосту видно, что любит выпить.

     Я достал из серванта оставшиеся после презентации полбутылки “Courvoisier”, он приподнял брови, мотнул головой в знак согласия и мы переместились на кухню.

    После первой Алекс с видимым удовольствием высосал полукружье лимона и заявил:
 
     - Жень, ты не обижайся, но весь твой сюр это одна сплошная брехня. Впрочем, не только твой, а вообще весь.

     Стало понятно, что этим заявлением он открывает тему для обсуждения. Я отреагировал:
 
     - А разве твой реализм не брехня?  Всё то же самое. Просто ты  пудришь мозги пиплу тем, что убеждаешь его в конечности объектов, в том, что вещи и предметы имеют только  фактуру, но не имеют продолжения в области ассоциаций.
 
     Алекс по-свойски закинул ногу на ногу и, к моему удивлению, согласился:
 
     - Да я и не спорю. В этой части мне всё понятно. Все мы, имеем одинаковое строение  мозга, но используем его по-разному. Я выгребаю информацию из глубины мозговых тканей, а ты из подкорки. Поэтому из меня на публику, в картины, лезет то, что укоренилось в мозгу веками, а именно внешние признаки предметов. А из тебя лезут символы и образы. Они ближе к поверхности мозга, поскольку ассоциативное мышление возникло относительно недавно и не успело проникнуть в глубину.  Поэтому на публику мы выдаём разные представления об одном и том же. И неумышленно врём публике, недосказывая и недорисовывая часть информации в своих художествах, поскольку в одном двухмерном изображении сложно совместить внешнее и внутреннее.

      Я, в свою очередь, согласился с ним и продолжил тему:

      - Вот именно. Но если отрешиться от функций мозга и перейти к ощущениям, то мои картины выигрывают на фоне твоих, поскольку зритель имеет возможность трактовать то, что видит на холсте, имеет возможность оторваться в своих рассуждениях от формы и углубиться в фантазии. А твой реализм как будто столбит посетителя выставки в его размышлениях и не даёт ему возможность мыслить свободно и без границ. Он стоит, бедный, перед полотном подобно мухе, пригвождённой булавкой к стене не в силах двинуться воображением ни влево, ни вправо. Потому реализм и остался в истории, потому и вышли на сцену модернистские течения, что они дают бОльшую свободу зрителю, наделённому от природы или от воспитания бОльшей свободой  в мышлении, чем обычный человек.

    Алекс поднял подбородок и уставился взглядом в стену, на которой висел большой постер Ронни Джеймса Дио из Rainbow. Затем постучал пальцами по столу и перевёл взгляд на меня:

     - Знаешь, Жень, я бы принял твои рассуждения в полном объёме и не стал бы придираться, тем более, что смысл в твоих словах есть, если бы я сам вместе с другими бедолагами не торчал с моими картинами по выходным на уличных вернисажах и не видел, что там на десяток обычных наших пейзажей приходится один чел о своими сюр-каракулями. Всего один. А подумай, почему так? Вопрос простой, а ответ ещё проще. Это не оттого, что такой “умный” и “оригинальный” уродился один на десяток обычных. Совсем не оттого. Вот ты говоришь о свободе, только народ демонстрирует свою свободу совершенно иным способом – кошельком. Поэтому нас больше, чем вас. Весь интерес у народа к нам, а не вам. Человек в массе своей ленив. Обычному хомо сапиенсу надо получать визуальное эстетическое наслаждение и при этом не думать, думает он в другом месте, и то не всегда. А вы пытаетесь заставить его морщить лоб в поисках какого-то скрытого смысла. Короче, мы продаём, а вы нервно курите за углом и корчите на нас рожи. Вот и вся, Жень, твоя липовая “свобода”. На самом деле деньги, деньги и ничего кроме денег. Как для нас, всякого рода лицедеев от искусства, так и для толпы.

    Я поморщился от явно читающейся насмешки в его словах, но быстро перешёл в нападение, поскольку в этих вопросах я тоже не лыком шит.

     - Алекс, дорогой мой, вот ты и прокололся. Понимаешь, твои слова не выделяют живопись и искусство вообще в отдельную область жизни, в духовную область. Ты заблуждаешься, определяя творчество как рутинную работёнку, оплачиваемую по прейскуранту, определяя художника как маляра на сдельщине. Ты совершенно исключаешь из рассмотрения душу, стремящуюся к красоте и гармонии. Не к купюрам, захватанных грязными руками, а к эстетическим высотам, к реализации душевных потребностей.
  Да, возможно, ты на улице заработаешь больше,  и под задницей у тебя будет не полинявший  за десять лет “Москвич”, а что-то брендовое из-за бугра, сверкающее никелем и хромом бамперов, и жена твоя будет спать мягче и дети есть слаще, но неужели не стучится иногда в ночное твоё окно кто-то из великих и не выдаивает твою душу и не зовёт за собой? А ну-ка вспомни мальчика Алекса, себя вспомни, ведь ты впервые взял карандаш в руки не для того, чтобы заработать. Тебя кто-то позвал и ты пошёл. Но, Алекс, ты не дошёл. Тебя демоны совратили, насыпали перед тобой дорожку из жёлтых монеток, ты свернул за ними и потерял из виду своего поводыря. А ведь это душа твоя была. Я уверен, что редкими  ночами ты вновь бываешь тем самым мальчиком, ты счастлив и, может быть, плачешь в подушку, но приходит утро, ты надеваешь личину сорокалетнего унылого мужчины, обременённого семьей и возрастом, умываешься, расчёсываешь свой хвост и подходишь к опостылевшему мольберту не ожидая никакого чуда, не испытывая ни трепета, ни возбуждения.
     А почему? Да потому, что ты уже знаешь, что сегодня снова, в сто первый раз, повторишь на холсте пейзаж с ромашками, проданный вчера на улице какой-то колхознице из Задрючинска. И завтра повторишь, и послезавтра. А через год сопьёшься от тоски, возьмёшь нож, обрежешь веревку бельевую, прихватишь кусок мыла и направишься в сарай. Вспомнишь мальчика Алекса, прослезишься и спрыгнешь с табуретки…
     Извини, если что. Я, конечно,  не ясновидящий и, наверное, завернул слишком круто в своих прогнозах, но когда мечта заменяется на деньги это всегда кончается ночными перверзиями о  несбывшемся, о несостоявшемся, сожалением о потерянной радости, о мечте, преданной и загубленной.
     Я сам порой слышу стук в ночное окно, всматриваюсь через стекло в дождливую пелену и вижу Сальвадора Дали. Или Мишку Булгакова в шляпе, чёрных очках и с пижонской сигаретой во рту. Первый размахивает кистями, шевелит, как таракан, кольцами усов, подмигивает  круглым глазом и зовёт  куда-то в темноту. Второй качает головой, снимает очки, всматривается мне в глаза и говорит – Просыпайся, ипохондрик, хватит заниматься ерундой, садись к компу и пиши, пиши, пиши… – и тоже зовёт за собой. А я просыпаюсь на подушке, мокрой от счастья, заметь, Алекс, от счастья, от того, что не забыли они меня, значит ещё верят, что я на что-то способен.  Я улыбаюсь и надеваю личину сорокалетнего мужчины, вдохновлённого образами ночных посетителей, стоящего на пороге важного открытия, умываюсь, расчёсываю хвост, извини, причёсываюсь и спешу к мольберту в надежде, что сейчас из его деревянных перекладин выйдет Сальвадор и войдёт в меня, а я вознесусь с ним в какие-то испанские высоты и мы… ух… Или подхожу к компу, а там уже Мишка сидит, курит, зараза, в комнате и нашёптывает красивые сюжеты о вечных странниках, летящих среди звёзд.
     Эх, Алекс, что-то расчувствовался я, сейчас слеза прошибёт. Давай-ка ещё по пятьдесят граммов, чтоб полегчало.

     Алекс налил, перевернул стопарик, помял губами колёсико лимона и усмехнулся:

      -  Ну-у, Женёк!!! Красиво. Ей богу красиво. Могешь. Прямо поэт, ети ж твою дивизию. Я сам чуть не всплакнул. Но… знаешь, Жень, детство это всё. Романтическое соплежуйство. Жить надо здесь и сейчас, а народу надо впаривать то, чего он хочет и не переживать за его эстетическое недоразвитие. Деньги-то нам, ремесленникам средней руки, идут от пейзажей, а не от сюрреалистического абсурда. Посмотри, где покупают картины Дали. Их покупают толстосумы в элитных галереях. На улице чтобы толкнуть среднего качества копию такой картины надо месяц торчать под солнцем, и то без гарантии. Не покупают на улице Пикассо и Кандинских. Пейзажи берут. У меня берут и у таких, как я. Вот я хотел тачку немецкую, я её имею. Хотел с женой на Гоа съездить, съездил. Хотел крышу натуральной черепицей покрыть, покрыл. Не скажу, что олигарх, но деньжата имеются, ибо пейзажи это какой-никакой бизнес, а сюр это барахло. А ты всё пытаешься мысли свои изобразить или душу свою. А душа потёмки. Кто в ней разбираться будет? Никто. Всем некогда. Все бегут. На работу бегут, туда, где за работу деньги платят. Как видишь, вся жизнь к деньгам сводится. В общем, хочешь жить по-людски, корми пипл пейзажами, а сюр оставь себе на память.

    Алекса явно потянуло на бахвальство. Мне стало неуютно слушать его трёп на моей же кухне, тем более, что он круто повернул разговор в сторону мамоны и при этом не упустил возможности вознести себя. Я встал, прошёлся из угла в угол, подошёл к окну. У меня пропало желание втолковывать человеку прописные истины о творчестве, о том, что слово это от глагола “творить”, а не “зарабатывать”. О том, что мои ночные разговоры с дорогими гостями не полуночный бред, а бессознательное влечение к чему-то очень нужному. О том, что мне дороже внутреннее удовлетворение от удачного композиционного решения на холсте, чем от тиражирования картин на уличную продажу.

     В общем, друзья, я не хочу более увлекать вас в дебри философии искусства, это утомительно и не интересно почти никому. Такие кухонные прения нужны для нас, нахлобученных по самые уши живописным рукоделием, а вам, наверное, уже давно хочется нажать пару кнопок и сбежать с моего рассказа в другие литературные места, где попроще и повеселее. Ну что же, бегите, свобода это сладкое слово.

     Алекс всё же заметил изменение в моём настроении, понял всё и засобирался. Мы обменялись визитками на всякий случай и разошлись не самыми большими друзьями.