Наследники тревоги

Наследники тревоги.


Психологический портрет общества и то, что мы передадим дальше.


Введение.

Зачем эта книга и как она устроена
Общество — не сумма индивидов, а система, обладающая собственной психикой: устойчивым фоном настроения, набором коллективных защит, травмами и ресурсами. Эта книга — попытка описать такую психику применительно к российскому обществу первой четверти XXI века. Не как публицистическое высказывание и не как спор о правильном устройстве страны, а как аналитическую работу: что именно происходит с людьми, какими психологическими и социальными механизмами это объясняется и что из наблюдаемого сегодня способно вырасти в следующее поколение.
Метод книги единообразен. Каждая глава построена из трёх слоёв. Первый — симптом: то, что фиксируется в цифрах опросов, клинической статистике, экономических индикаторах. Второй — механизм: психологический или социально-психологический процесс, который порождает симптом. Третий — гипотеза: объяснение, которое мы честно помечаем как версию, а не как установленную истину. Там, где данные противоречат друг другу, мы показываем расхождение, а не выбираем удобную сторону.
Мы сознательно держимся языка психологии, социологии и демографии. Политические оценки, моральные суждения и прогнозы о том, «кто виноват», вынесены за скобки: они не помогают понять, как устроена коллективная психика, а лишь переводят разговор в другую плоскость. Книга о человеке на фоне эпохи, а не о споре эпох.
Сквозная мысль, которую мы будем проверять на данных: общество живёт в режиме хронической мобилизации при внешнем спокойствии, и именно этот разрыв — а не отдельные события — формирует то, какими вырастут следующие поколения. Здоровое поколение нельзя «произвести» указами и выплатами; его выращивают, возвращая людям субъектность, доверие и право на будущее. Каждая глава завершается разделом «Что с этим делать» — конкретными, проверяемыми шагами, а не общими пожеланиями.

Часть I. Симптомы — чем больно

Глава 1. Тревога как фон: почему общество живёт «на низком старте»
Симптом
Тревога в российском обществе перестала быть реакцией на отдельное событие и превратилась в постоянный фон. По данным «Национального индекса тревожностей» агентства КРОС, суммарный индекс тревожности по стране за 2024–2025 годы вырос на 7% — с 8957 до 9584 единиц, а в 2025 году на первое место среди причин беспокойства вышла экономическая ситуация: инфляция, рост цен, недоступность ипотеки. Санкт-Петербург впервые обошёл Москву по уровню тревожности, увеличив индекс втрое. Опросы фиксируют ту же картину: по исследованию страховой компании «Лучи» и центра «Позиция», так или иначе тревогу испытывают 74,3% россиян, из них 13,6% — постоянно; лишь четверть (25,7%) не ощущают тревожности вовсе. По данным ФОМ, в повседневной жизни 43% боятся за здоровье близких, 36% — за детей и внуков, 35% — за собственное здоровье; 37% опасаются угрозы нападения других государств, 28% — межнациональных конфликтов и столько же — роста цен.
Важно, что тревога плохо превращается в действие. Люди беспокоятся — и при этом почти треть (29,8%) прямо признают, что не предпринимают никаких мер для снижения собственной уязвимости. Тревога не конвертируется ни в организованное действие, ни в изменение поведения: она накапливается и остаётся фоном.
Механизм
Психологически это состояние описывается моделью аллостатической нагрузки (Брюс Макъюэн): организм способен мобилизоваться под стрессом, но если мобилизация не сменяется фазой восстановления, системы изнашиваются. Коллективная версия того же процесса — общество, живущее «на низком старте» годами. Второй механизм — непереносимость неопределённости как устойчивая диспозиция: чем выше культура избегает неопределённости, тем сильнее размытый, не привязанный к конкретному событию страх. Третий — выученная беспомощность (Мартин Селигман): когда между собственными действиями и результатом нет устойчивой связи, человек перестаёт действовать и начинает ждать.
Гипотеза
Мы предполагаем, что перед нами не «тревога перед событием», а тревога как режим функционирования. Она не имеет выхода, потому что не имеет адреса: конкретные поводы (цены, киберпреступность, блокировки сервисов) сменяют друг друга, но не отменяют фонового напряжения. Именно поэтому рост числа поводов не сопровождается ростом действий.
Что с этим делать
• Психообразование и навыки регуляции: обучение распознаванию тревоги и работе с ней (дыхательные практики, планирование, ограничение новостного потока) снижает субъективное напряжение даже при неизменной среде.
• Снижение неопределённости на уровне организаций и сообществ: понятные правила, предсказуемые процедуры, честная коммуникация о сроках и рисках.
• Возвращение связи «действие — результат» на малом масштабе: локальные проекты, где человек видит последствия своих усилий, — базовое условие выхода из выученной беспомощности.
Глава 2. Усталость без отдыха: выгорание и депрессия как новая норма
Симптом
За четыре года, с 2020-го по 2024-й, первичная заболеваемость психическими расстройствами в России выросла на 18% — с 384,5 тыс. до 453,9 тыс. новых случаев в год. Основной вклад дали расстройства непсихотического характера — депрессии, тревожные и стрессовые расстройства: их число выросло на 21,5%, с 281 тыс. до 341,4 тыс. случаев. При этом «большая психиатрия» (шизофрения, психозы) остаётся стабильной — около 1% населения, что косвенно говорит: растёт не столько болезнь, сколько нагрузка на адаптационные механизмы.
Косвенный, но честный индикатор — рынок антидепрессантов. По данным DSM Group и RNC Pharma, продажи выросли с 8,4 млн упаковок в 2019 году до 23,5 млн в 2025-м — более чем в четыре раза за семь лет. Только за первый квартал 2026 года продано 6,4 млн упаковок, на 22% больше, чем годом ранее. Лидирует Санкт-Петербург: 311,8 упаковки на тысячу жителей в год против 284,7 в Москве.
Сходную динамику показывает профессиональное выгорание. По данным исследования Sinqly (11 300 респондентов), симптомы выгорания за последний год испытывали 67% работающих россиян, 28% описывают состояние как тяжёлое; в IT-сфере — 78%, в медицине — 74%, в образовании — 71%. «Русская Школа Управления» фиксирует 48% выгоревших, Финансовый университет — что у молодёжи 18–25 лет выгорание испытывает каждый третий, а главным его фактором оказываются не дедлайны, а отношения с родителями и семьёй (37,8%).
Особенно тревожный маркер — детская и подростковая психиатрия: за последние десять лет число расстройств у подростков 15–17 лет выросло примерно на 53%, чаще всего это тревога и депрессия.
Механизм
Выгорание описывается трёхкомпонентной моделью Кристины Маслач: эмоциональное истощение, деперсонализация (цинизм) и снижение ощущения эффективности. Депрессия, в свою очередь, устойчиво связана с опытом неконтролируемости: чем меньше человек верит, что может влиять на значимые события, тем выше риск. Плюс работает аллостатическая нагрузка: хроническая переработка (средняя неделя выгоревших — около 47 часов) не оставляет ресурса на восстановление.
Гипотеза
Рост показателей нельзя сводить ни к «люди стали слабее», ни к «просто стали чаще обращаться». Вероятнее всего, действуют оба процесса одновременно: среда стала тяжелее, а стигма вокруг психического здоровья — слабее, поэтому часть ранее скрытого страдания впервые попала в статистику. Осторожность здесь принципиальна: цифры отражают и реальное ухудшение, и рост обращаемости.
Что с этим делать
• Организационный уровень: нормирование переработок, чёткие границы рабочего времени, обучение руководителей, борьба с токсичной средой (по данным Sinqly, 47% называют её причиной выгорания).
• Доступность помощи: снижение порога обращения к психологу и психотерапевту, работа с «подавленным запросом» у мужчин (у них индекс потребности вдвое ниже, чем у женщин).
• Профилактика в школе: обучение социально-эмоциональным навыкам и раннее выявление тревожно-депрессивных состояний у подростков.
Глава 3. Одиночество в толпе: атомизация и хрупкие связи
Симптом
Одиночество перестало быть «проклятием мегаполисов» и стало общенациональным явлением. По данным ВЦИОМ (апрель 2026 года), 45% россиян замечают рост числа людей, живущих в одиночку, — на 5 процентных пунктов больше, чем годом ранее; острее других это чувствуют жители Сибири (58%) и Дальнего Востока (55%). При этом 75% убеждены, что одиночество — не осознанный выбор, а результат обстоятельств. Наиболее уязвимой группой оказываются зумеры: они в 1,6 раза чаще остальных боятся одиночества.
Отдельный феномен — парадокс гиперсвязности, описанный в исследовании молодёжи Белгорода: при высокой цифровой активности 74,4% испытывают одиночество, 64,9% имеют более 50 «друзей» в соцсетях, но у 51,4% число людей, с которыми они встречались лично за год, не превышает десяти. Доверие к людям в онлайне оценивается как низкое в 2,5 раза чаще, чем в офлайне (39,2% против 16,2%).
Механизм
Социологи выделяют две глобальные причины: второй демографический переход (снижение рождаемости и трансформация семьи) и институционализированный индивидуализм — ситуацию, когда человек вынужден выстраивать траекторию в одиночку под давлением самих институтов (трудовой договор заключается с человеком, диплом получает выпускник, пенсионные баллы копятся индивидуально). Психологически одиночество — это не дефицит контактов, а дефицит их качества: пассивное потребление контента, социальное сравнение и неаутентичная самопрезентация усиливают чувство изоляции.
Гипотеза
Рост одиночества объясняется не «распадом людей», а тем, что старые формы связи (соседские, родственные, производственные) ослабли, а новые — цифровые — не выполняют функцию глубокой поддержки. Одиночество становится результатом не отсутствия коммуникации, а её обеднённого качества.
Что с этим делать
• Культивировать офлайн-практики: по данным исследований, именно прогулки и живое общение с друзьями сильнее всего снижают субъективное одиночество, тогда как пассивный онлайн-скроллинг его повышает.
• Развивать локальные сообщества и «community resilience» — чувство связи с людьми и локальной поддержки, которое работает психологическим буфером в условиях длительной нестабильности.
• Цифровая гигиена: осознанное ограничение пассивного потребления и перенос части коммуникации в живой формат.
Глава 4. Демографическая тишина: страх будущего и отложенное взросление
Симптом
В 2024 году в России родилось 1222,4 тыс. человек — на 3,4% меньше, чем годом ранее; это самый низкий показатель с 1999 года. Суммарный коэффициент рождаемости опустился до 1,41 при уровне воспроизводства около 2,1. Естественная убыль населения выросла на 20,4% — до 596,2 тыс. человек. Число браков снизилось на 7%, разводов — на 6%. Население страны на начало 2025 года составило 146,0 млн человек. Как отмечают демографы, рождаемость упала до уровня 2000 года, и рост ожидается лишь после 2027-го, а по более осторожным прогнозам — с 2030-х годов.
Механизм
Здесь работают сразу несколько механизмов. Во-первых, демографические волны: малочисленные поколения, рождённые в 1990-е, сейчас входят в репродуктивный возраст — это «эхо» кризисов прошлого. Во-вторых, отложенное взросление: пик рождаемости сместился с 20–24 лет на 25–29 и старше. В-третьих, психологический фактор — ощущение будущего. Решение о ребёнке — это всегда ставка на длинную перспективу; когда будущее неопределённо, ставка откладывается.
Гипотеза
Рождаемость слабо связана с прямыми выплатами и гораздо сильнее — с субъективным чувством стабильности и предсказуемости. Запрос на стабильность как условие счастья фиксируется у всех поколений, но трактуется по-разному: для старших это баланс гарантий и невмешательства, для младших — возможность самореализации и отсутствие конфликтов. Пока этот запрос не удовлетворён, демографические меры дают ограниченный эффект.
Что с этим делать
• Работать не только с пособиями, но с уверенностью в будущем: предсказуемость правил, доступное жильё, стабильная занятость молодых семей.
• Поддерживать переход к взрослению: доступность образования, жилья и рабочих мест для людей 20–30 лет.
• Смещать фокус с «стимулирования рождаемости» на создание среды, в которой решение о детях перестаёт быть рискованным.
Глава 5. Выход как симптом: эмиграция и внутренняя эмиграция
Симптом
По авторской оценке демографов Юлии Флоринской и Никиты Мкртчяна (РАНХиГС), в 2022 году Россию покинули около 650 тыс. человек; проект Re:Russia оценивал поток в 820–920 тыс., а к концу 2024 года — суммарно до 1,1 млн уехавших с начала 2022-го. Оценки возвращения расходятся: от 15% до 40% уехавших вернулись к 2024 году. При этом ВЦИОМ фиксирует обратную тенденцию в настроениях: 93% россиян не хотели бы уезжать — максимум за всю историю наблюдений с 1991 года, а 84% хотели бы, чтобы дети жили в России.
Механизм
Политолог Альберт Хиршман описал три реакции на неудовлетворённость системой: выход (exit), голос (voice) и лояльность (loyalty). Эмиграция — это выход, когда голос кажется бесполезным. Психологически её часто сопровождает не экономический расчёт, а потеря ощущения субъектности: человек не верит, что может влиять на свою жизнь в прежних условиях. Внутренняя эмиграция — родственный феномен: человек физически остаётся, но психологически отстраняется от общественной жизни, сужая мир до частного круга.
Гипотеза
Эмиграция и внутренняя эмиграция — не столько экономический, сколько психологический симптом: реакция на утрату контроля над будущим. Там, где возвращается возможность «голоса» — участие, влияние, локальные изменения, — ослабевает и тяга к выходу.
Что с этим делать
• Восстанавливать каналы «голоса»: локальное самоуправление, участие в принятии решений на уровне города, школы, предприятия.
• Ценить и удерживать человеческий капитал: уехавшие — носители компетенций, а не «потеря»; открытые каналы связи и возвращения работают лучше закрытых.
• Снижать дистанцию между человеком и институтом: чем понятнее и отзывчивее институты, тем меньше желания выйти из игры.
Часть II. Механизмы — почему так
Глава 6. Слабые институты, сильные люди: доверие «своим против чужих»
Симптом
Российское общество демонстрирует резко асимметричную структуру доверия. По данным Левада-центра (сентябрь 2024 года), больше всего доверяют президенту (80%), армии (69%), органам госбезопасности (63%), церкви (58%), правительству (57%) и благотворительным организациям (52%). Меньше всего — политическим партиям (38%), профсоюзам (33%) и крупному бизнесу (31%). При этом межличностное доверие остаётся крайне низким: лишь 17% считают, что людям можно доверять, тогда как 82% полагают, что осторожность в отношениях с другими не помешает.
Экономист Александр Аузан оценивает, что 70–80% россиян склонны к бондинговому типу доверия — «доверять своим против чужих». Социальный капитал в России носит преимущественно партикулярный характер: наиболее значимы личные связи с семьёй и друзьями, а участие в общественных организациях и доверие к ним минимальны.
Механизм
Социолог Роберт Патнэм различает бондинговый (закрытый, внутри «своих») и бриджинговый (открытый, распространяющийся на широкий круг незнакомых людей) социальный капитал. Бриджинговое доверие даёт «огромные экономические эффекты»: оно снижает транзакционные издержки, облегчает кооперацию, ускоряет распространение инноваций. Там, где институты работают плохо, доверие замыкается на персональных связях: за невыполнение обязательств следуют не формальные, а неформальные санкции.
Гипотеза
Низкое генерализованное доверие — не черта национального характера, а рациональный ответ на слабость институтов. Когда контракт не защищён, разумно полагаться на личные связи. Значит, доверие можно растить не призывами, а укреплением институтов, которые делают кооперацию с незнакомцем выгодной и безопасной.
Что с этим делать
• Укреплять формальные институты, способные наказывать за нарушение обязательств и защищать права: именно они делают выгодным доверие к «чужому».
• Соединять два ядра доверия — закрытое (даёт эффект на уровне города, села) и открытое (даёт эффект в масштабе страны), находя формы, где локальные сети работают на общее благо.
• Развивать цифровые платформы и технологии, к которым в России сохраняется приветственное отношение, как инструмент прозрачности и снижения издержек недоверия.
Глава 7. Отцовская функция власти: почему тревога не превращается в действие
Симптом
В структуре массовых ожиданий отчётливо виден запрос на опеку и сильную централизованную власть. Значительная часть общества соглашается с тезисами «нам не обойтись без сильной руки» и «России нужен сильный руководитель». Тревога в таком устройстве стекается вверх, к фигуре, от которой ждут решения, и растворяется в надежде, что «там знают, как надо».
Механизм
Здесь работают три психологических механизма. Первый — патернализм: перенос ответственности за собственную жизнь на внешнюю фигуру, которая воспринимается как источник порядка и защиты. Второй — высокая дистанция власти (по Герту Хофстеде): власть воспринимается как важнейшая часть жизни, а иерархическое неравенство принимается как естественное. Третий — внешний локус контроля: убеждение, что результат зависит не от собственных действий, а от внешних сил.
Гипотеза
Тревога не превращается в действие не потому, что люди пассивны, а потому, что между действием и результатом не выстроено связи. В условиях высокой дистанции власти и внешнего локуса контроля ожидание «сверху» психологически дешевле, чем собственное усилие, которое, по опыту, ни к чему не приводит.
Что с этим делать
• Возвращать локус контроля на малом масштабе: участие в решении конкретных местных задач, где результат виден и достижим.
• Понижать дистанцию власти в организациях: консультативный стиль управления, обратная связь, право оспаривать решение без риска.
• Развивать самоуправление — школы, двора, района, — чтобы привычка влиять формировалась снизу, а не ожидалась сверху.
Глава 8. Наследство XX века: коллективная травма и её передачи
Симптом
Российское общество несёт груз коллективных травм, наложившихся друг на друга: войны, репрессии, распад страны, кризис 1990-х. В исследованиях коллективных воспоминаний для поколения 1961–1975 годов ключевым травмирующим периодом оказываются события конца 1980-х — начала 1990-х (перестройка, распад СССР), а для поколения «детей войны» — Великая Отечественная война и послевоенные годы.
Механизм
Понятие коллективной травмы (Кай Эриксон) описывает удар по основной ткани социальной жизни, который разрушает связи между людьми и ослабляет чувство общности. Травма разрушает базовые защитные представления о мире, которые Дженoff-Булман назвала «иллюзиями неуязвимости»: вера в безопасность, предсказуемость, справедливость. Далее включается постпамять — механизм передачи травматического опыта следующим поколениям; эпигенетические исследования (в частности, работы Рашель Иегуды и Одеда Речави) показали, что потомки переживших травму несут её следы, хотя сами события не застали.
Гипотеза
Часть сегодняшних коллективных защит — повышенная бдительность, недоверие, ожидание худшего, потребность в сильной власти — это не «менталитет», а отложенный ответ на непереработанные травмы XX века. Пока травма не осмыслена и не оплакана, она продолжает управлять поведением из прошлого.
Что с этим делать
• Мемориальная и нарративная работа: превращение травмы из немого аффекта в рассказанную историю. Именно нарратив переводит травму из режима повторения в режим понимания.
• Психотерапевтическая доступность: работа с семейной и коллективной памятью на уровне отдельных людей и семей.
• Культура диалога о прошлом без запретных зон — то, что исследователи называют «проработкой», снижает напряжение и повышает доверие.
Глава 9. Культурный код: дистанция власти, коллективизм, избегание неопределённости
Симптом
По измерениям Герта Хофстеде, культурный профиль России включает высокую дистанцию власти, склонность к коллективизму, высокое избегание неопределённости, «феминность» (ценность отношений, а не конкуренции) и сдержанность. При этом российские исследователи отмечают, что эти черты плохо согласуются с реальной историей страны — с её «отцами-командирами», яркими индивидуалистами и способностью достигать невозможного в условиях хаоса.
Механизм
Каждое измерение задаёт поведенческую рамку. Высокое избегание неопределённости порождает потребность в чётких правилах и тревогу перед размытостью. Дистанция власти формирует ожидание указаний сверху и сдержанность в критике вышестоящих. Коллективизм поддерживает ценность «мы», но в партикулярной форме — «своей» группы против «чужих».
Гипотеза
Культура — не приговор, а рамка, внутри которой возможны разные стратегии. Российская культура парадоксально соединяет противоположности: избегание неопределённости и мобилизационную любовь к ней, иерархию и «отца-командира». Ключ к изменению лежит не в «смене менталитета», а в изменении практик и институтов, которые постепенно переписывают культурные нормы.
Что с этим делать
• Использовать сильные стороны культурного кода: ценность отношений, готовность к мобилизации, долгосрочную ориентацию — как ресурс для строительства сообществ и институтов.
• Снижать избегание неопределённости через прозрачность и предсказуемость правил, а не через обещание «полной ясности».
• Наращивать «бриджинговое» доверие — переносить навыки доверия внутри «своих» на более широкий круг через совместные проекты с незнакомцами.
Часть III. Тенденции, парадоксы, фобии
Глава 10. Поколенческий разрыв: три разных мира
Симптом
Исследования фиксируют расхождение ценностей между поколениями, причём по разным основаниям. В работе о трактовке счастья у четырёх поколений россиян показано: представители всех поколений используют слово «стабильность», но вкладывают в него разный смысл — для старших это баланс гарантий и невмешательства в частную жизнь, для поколения X — основание для представлений о справедливости, для миллениалов — недовольство конфликтами, для зумеров — спад возможностей самореализации. Исследования политических ценностей показывают устойчивую материалистичность всех когорт: ценности безопасности («мир», «порядок», «законность») преобладают над постматериалистическими. При этом молодёжь чаще называет одиночество личным выбором (24% против 17% у старших), а выгорание у неё в первую очередь связано с отношениями в семье.
Механизм
Карл Мангейм показал, что поколение формируется не датой рождения, а переживанием общих исторических событий в «восприимчивые годы» (17–25 лет). Разные контексты социализации создают разные картины мира: советский дефицит и коллективизм у одних, цифровая среда и индивидуализм у других. Отсюда и разрыв — не возрастной, а мировоззренческий.
Гипотеза
Ценностный разрыв между поколениями не сводится к «отцам и детям»: он отражает столкновение двух разных систем координат — «быть» (статус, достижения, выживание) и «чувствовать» (качество отношений, самореализация). Этот разрыв — источник взаимного непонимания в повседневности, но одновременно и ресурс: младшие приносят новые формы, старшие — устойчивость и память.
Что с этим делать
• Налаживать диалог поколений там, где он происходит естественно: семья, школа, рабочее место.
• Не противопоставлять ценности, а переводить их: показывать, что забота о качестве отношений и стремление к стабильности — не враги, а два условия одного результата.
• Использовать разницу как ресурс: старшие передают нормы и память, младшие — гибкость и цифровые навыки.
Глава 11. Пять парадоксов современного общества
Симптом
Наблюдаемые процессы складываются в несколько устойчивых противоречий — ситуаций, где одновременно верны две несовместимые на первый взгляд вещи.
Парадоксы и их механизмы
1. Тревога без протеста. Общество встревожено, но не действует. Механизм — выученная беспомощность и внешний локус контроля: между усилием и результатом нет связи, поэтому тревога остаётся напряжением, а не топливом действия.
2. Доверие к человеку при недоверии к институту. Россияне доверяют президенту (80%), но не доверяют партиям, профсоюзам, бизнесу (31–38%) и друг другу (17%). Механизм — персонификация: доверие адресуется не системе, а фигуре, поскольку система воспринимается как ненадёжная.
3. Одиночество как выбор и как боль. 45% замечают рост одиноких, но 68% не боятся одиночества, а зумеры всё чаще считают его выбором. Механизм — частичное снятие стигмы при сохранении дефицита глубоких связей: одиночество перестаёт быть стыдным, но не перестаёт быть тяжёлым.
4. Цифровая связанность при душевной разъединённости. Парадокс гиперсвязности: больше контактов — не меньше одиночества. Механизм — обеднение качества связи, социальное сравнение, неаутентичная самопрезентация.
5. Внешняя адаптивность при внутренней хрупкости. Общество внешне держится, но психика работает на пределе: выгорание у двух третей работающих, рост антидепрессантов в четыре раза за семь лет. Механизм — аллостатическая нагрузка и хроническая мобилизация без восстановления.
Гипотеза
Парадоксы — не ошибка наблюдения, а признаки того, что система работает в режиме компенсации: старые механизмы (иерархия, коллективизм, личные связи) поддерживают внешнюю устойчивость, но не дают психологического восстановления. Разрешение парадоксов лежит не в одном из полюсов, а в построении недостающих опор.
Что с этим делать
• Против «тревоги без протеста» — локальная субъектность и малые дела с видимым результатом.
• Против «недоверия к институту» — прозрачность и подотчётность как условие доверия.
• Против «цифровой разъединённости» — цифровая гигиена и приоритет живых связей.
• Против «внутренней хрупкости» — нормирование нагрузки и доступность психологической помощи.
Глава 12. Фобии общества: страх за детей, страх чужого, страх неопределённости
Симптом
Коллективные страхи образуют устойчивую триаду. Первый — страх за детей и близких: 43% боятся за здоровье близких, 36% — за детей и внуков; у молодёжи главный источник истощения — именно отношения с родителями и семьёй. Второй — страх чужого: 28% опасаются межнациональных конфликтов, 37% — угрозы нападения других государств. Третий — страх неопределённости: растущая тревожность вокруг экономики, цифровой среды, киберпреступности (5,9% называют её среди главных страхов).
Механизм
Страх «чужого» — базовая эволюционная реакция, усиливающаяся при ощущении угрозы группе: чем выше тревога, тем сильнее потребность в границе «мы — они». Страх за детей — проекция собственной незащищённости на самое уязвимое. Страх неопределённости — следствие высокого индекса её избегания в культуре.
Гипотеза
Фобии общества усиливаются не столько реальными угрозами, сколько отсутствием опор: чем меньше человек чувствует контроль над своей жизнью, тем сильнее нуждается во враге и защитнике. Тревога ищет объект, потому что безадресное напряжение невыносимо.
Что с этим делать
• Снижать безадресную тревогу через предсказуемость и понятные правила — это уменьшает и потребность во враге.
• Развивать контакт с «другими» на уровне повседневности: совместные проекты, соседство, обучение — лучший способ ослабить страх чужого.
• Поддерживать родителей: если взрослые чувствуют опору, дети перестают быть носителями их тревоги.
Часть IV. Парадигма — что дальше
Глава 13. Субъектность вместо опеки: как выращивают агентность
Симптом
Ядро всех описанных проблем — дефицит субъектности. В отечественной психологии личностная беспомощность (Дина Циринг) понимается как устойчивое качество, определяющее низкий уровень субъектности: пассивность, зависимость от окружающих, трудности целеполагания. Противоположный полюс — самостоятельность: ответственность, настойчивость, оптимизм, внутренний локус контроля. Показательно, что лишь 29% россиян рассчитывают справиться с психологическими проблемами самостоятельно, а 86% никогда не обращались за профессиональной помощью — при том что потребность в ней растёт.
Механизм
Субъектность (агентность) — это переживание себя как автора собственных действий. Она развивается по Эрику Эриксону на стадии «автономия против стыда и сомнения» и укрепляется через опыт «я могу». Альберт Бандура показал, что самоэффективность — вера в способность достичь результата — формируется через успешный опыт, наблюдение за другими, социальное убеждение и управление эмоциональным состоянием. Дефицит агентности проявляется симптомами депрессии, выученной беспомощности, нерешительности.
Гипотеза
Здоровое поколение нельзя «произвести» — его выращивают через опыт субъектности. Человек, у которого есть повторяющийся опыт «мои действия меняют результат», психологически устойчивее и меньше нуждается в патроне и враге. Это ключ, который связывает все предыдущие главы: тревога без действия, доверие только «своим», ожидание указаний — всё это разные грани одного дефицита.
Что с этим делать
• Создавать «лестницу» опыта: задачи, где усилие ребёнка или взрослого даёт видимый результат, от уборки класса до местного проекта.
• Обучать целеполаганию и рефлексии: разбор того, что зависело от меня, а что — нет, формирует внутренний локус контроля.
• Снижать гиперопеку: по данным о молодёжи, именно отношения с родителями — главный источник истощения; автономия лечит лучше опеки.
Глава 14. Доверие как капитал: с чего начинается «бриджинг»
Симптом
Уровень генерализованного доверия в России колеблется в диапазоне 24–37% и заметно отстаёт от развитых стран. Исследования стабильно показывают связь доверия с экономическими и социальными результатами: рост доверия на пункт сопровождается ростом экономики более чем на половину пункта; по оценкам, при уровне доверия, как в Швеции, ВВП России был бы существенно выше.
Механизм
Доверие снижает транзакционные издержки, ускоряет распространение инноваций, улучшает инвестиционный климат, повышает подотчётность власти. Но доверие не растёт от призывов. Оно растёт из опыта: когда взаимодействие с незнакомцем безопасно и выгодно, «бриджинговое» доверие накапливается.
Гипотеза
Доверие — это не моральная добродетель и не «черта народа», а накопленный капитал, который можно целенаправленно строить. Ключ — соединить два ядра: закрытое доверие (даёт эффект на малом масштабе) и открытое (даёт эффект в масштабе страны).
Что с этим делать
• Строить «институты доверия»: понятные правила, защита контракта, репутационные механизмы.
• Создавать повторяющийся опыт кооперации с незнакомцами: волонтёрство, соседские проекты, совместные инициативы.
• Развивать прозрачность и подотчётность: доверие к институту растёт там, где видно, как принимаются решения.
Глава 15. Психическое здоровье как норма, а не стыд
Симптом
Спрос на психологическую помощь в России достиг 15-летнего максимума. По данным ВЦИОМ, индекс потребности в психологической поддержке составил 30 пунктов из 100 — в 1,3 раза больше, чем в 2022 году; максимальный запрос демонстрирует молодёжь (39–49 пунктов), минимальный — старшие поколения (24–25). Лично обращались к психологу 13% россиян. При этом мужской запрос вдвое ниже женского — «подавленный запрос», связанный с нежеланием признавать потребность в помощи.
Механизм
Стигма — главный барьер. Пока обращение за помощью воспринимается как слабость, страдание остаётся скрытым и заливается суррогатами: по наблюдению специалистов, разрыв между потребностью и реальным запросом закрывается разговорами «по душам», алкоголем и инфомошенниками. Снятие стигмы — психологический процесс, а не медицинский: он идёт через нормализацию разговора о психическом здоровье.
Гипотеза
Молодые поколения перешагивают барьер быстрее, чем старшие, и именно они становятся «авангардом изменений». Если этот сдвиг поддержать доступностью и качеством помощи, обращение к психологу может стать частью повседневности — как визит к врачу.
Что с этим делать
• Нормализовать разговор: психообразование в школах и на работе, открытые истории, снижение стыда.
• Повышать доступность и качество помощи: по ОМС, в школах, на предприятиях.
• Работать с мужским «подавленным запросом» отдельно, через привычные для мужчин форматы.
Глава 16. Институты как внешняя опора психики
Симптом
Доверие к институтам, обеспечивающим повседневную жизнь — самоуправлению, бизнесу, профсоюзам, суду, — остаётся низким, тогда как доверие к институтам «силы и величия» высоко. Между тем именно институты повседневности задают ощущение предсказуемости.
Механизм
Психика опирается на среду: когда правила стабильны и понятны, тревога снижается без усилий воли. Институты — это внешняя опора, разгружающая психику. Слабые институты перекладывают нагрузку на человека: приходится самому держать в голове риски, искать обходные пути, полагаться на связи. Это истощает.
Гипотеза
Укрепление институтов — это не только экономическая, но и психогигиеническая задача. Каждый работающий институт снимает с человека часть тревоги и возвращает ему ресурс на жизнь, а не на выживание.
Что с этим делать
• Делать институты предсказуемыми и отзывчивыми: понятные процедуры, работающая обратная связь.
• Усиливать местное самоуправление как ближайшую к человеку опору.
• Связывать «длинный взгляд» (власти, бизнеса, населения), договороспособность и доверие большинству — три условия, которые исследователи называют ключевыми для развития.
Глава 17. Дети и семья: что реально формирует установки
Симптом
Факторы благополучия молодёжи, по данным исследований на крупных выборках, — это семейный статус (брак, дети, совместное проживание), уровень дохода, позитивное отношение к будущему и доверие к технологиям. При этом вклад психологических характеристик — стремления к крепкой семье, оптимизма в отношении будущего — оказывается весомее, чем чисто социальные эффекты. А главным источником выгорания у молодёжи оказываются отношения в семье.
Механизм
Установки формируются не декларациями, а опытом: дети усваивают не то, что им говорят, а то, что видят. Если взрослые умеют тревожиться, но не умеют влиять, дети усваивают именно это. Семья — первая среда, где ребёнок получает опыт «я могу» или «от меня ничего не зависит».
Гипотеза
Здоровое поколение вырастает там, где взрослые обладают субъектностью и опорой. Инвестиция в благополучие родителей — это инвестиция в детей: тревожный, выгоревший взрослый не может передать ребёнку устойчивость, которой сам не обладает.
Что с этим делать
• Поддерживать родителей: доступное жильё, стабильная занятость, психологическая помощь — снижают перенос тревоги на детей.
• Развивать у детей автономию и навык преодоления, а не только послушание.
• Строить семейную среду, где ошибка — это опыт, а не повод для стыда.
Глава 18. Эпилог: счёт, который придёт через двадцать лет
Общество умеет держаться — это его сильная сторона. Оно пережило распад страны, девяностые, кризисы, пандемию, войну и санкции, не рассыпавшись. Но способность держаться внешне оплачивается внутренним ресурсом: ростом тревоги, выгорания, одиночества, снижением доверия и рождаемости. Эти показатели не кричат, они накапливаются.
Следующее поколение — не то, что мы им расскажем, а то, чему они научатся, глядя на нас. Если они увидят взрослых, которые умеют тревожиться, но не умеют влиять, — они усвоят именно это. Если увидят взрослых, которые действуют, доверяют и планируют будущее, — усвоят другое.
Путь к другой парадигме не лежит через одну большую реформу. Он собирается из множества малых, но согласованных шагов: возвращение людям субъектности через опыт «я могу»; выращивание доверия через работающие институты; превращение психического здоровья в норму, а не в стыд; создание среды, в которой решение о детях перестаёт быть рискованным; укрепление институтов как внешней опоры психики; и, наконец, инвестиция в родителей, потому что устойчивость нельзя передать, не обладая ею.
Счёт за сегодняшнюю тревогу придёт через двадцать лет — в виде психологического профиля поколения, которое сейчас растёт. У этого счёта есть особенность: его нельзя отменить, но можно изменить его сумму. Каждый шаг, возвращающий человеку веру в собственные действия, уменьшает её. Именно поэтому книга не заканчивается диагнозом. Диагноз без лечения — это просто описание боли.
Приложение. Метод и ограничения
Книга опирается на данные опросов (ВЦИОМ, ФОМ, Левада-центр), клиническую статистику (Росстат, Минздрав), отраслевые исследования (DSM Group, RNC Pharma), демографические работы (Институт демографии НИУ ВШЭ, РАНХиГС) и научные публикации по психологии. Все числа приводятся по состоянию на момент сбора данных и имеют погрешность, указанную в источниках.
Ограничения. Опросы фиксируют мнения, а не поведение: то, что человек говорит о доверии или тревоге, не всегда совпадает с тем, как он действует. Рост статистики психических расстройств отражает и реальное ухудшение, и рост обращаемости. Сравнения с другими странами следует делать осторожно: культурные измерения Хофстеде критикуют за нестабильность и упрощение. Наконец, гипотезы в книге — это версии, а не доказанные законы; их ценность в том, что они объясняют больше фактов, чем альтернативы, и допускают проверку.
Источники
• «Национальный индекс тревожностей россиян», КРОС (2024–2026).
• Опросы ФОМ о тревогах и опасениях россиян (2024–2026).
• Исследование «Лучи» и центра «Позиция» об уровне тревожности (2025).
• Росстат, сборник «Здравоохранение в России»: заболеваемость психическими расстройствами (2020–2024).
• DSM Group и RNC Pharma: продажи антидепрессантов (2019–2026).
• Исследования выгорания: Sinqly, «Русская Школа Управления», Coleman Group, Финансовый университет (2024–2026).
• ВЦИОМ: индекс потребности в психологической помощи; опросы об одиночестве и эмиграционных настроениях (2024–2026).
• Левада-центр: институциональное и межличностное доверие (сентябрь 2024).
• Ю. Флоринская, Н. Мкртчян: география новой российской эмиграции (РАНХиГС).
• Re:Russia: оценки эмиграции (2023–2024).
• Росстат: демографические итоги 2024 года; данные о браках и разводах.
• А. Аузан: лекции о доверии и институтах (2026).
• Д. Циринг: концепция личностной беспомощности.
• М. Селигман: выученная беспомощность; А. Бандура: самоэффективность.
• Г. Хофстеде: типология культурных измерений.
• К. Эриксон, Дж. Александер, Р. Иегуда, О. Речави: коллективная травма и её передача.
• Р. Патнэм: бондинговый и бриджинговый социальный капитал.
• Н. Шалютина: запрос на стабильность и поколенческие различия (Социология власти).
• Исследования одиночества в цифровую эпоху (Белгород; Frontiers in Public Health).