Дженнифер переживает кокаиновую ломку

Откровения Дженнифер 18+
Несовершеннолетним просьба покинуть страницу!

Жанр: Сентиментальный тематический роман.
Теги: эротика, порка, медосмотр
Автор: Сталимир Виейра

Что такое тематический  фанфик "Откровения Дженнифер "
Слово фанфик произошло от кальки с английского fan fiction — «фанатская проза». По сути это выдуманная история про героев уже известного произведения.
Изложение прерывается телефонными звонками Дженнифер журналистке Пауле Милано. В своем романе Сталимир Вирейра не рассказывал, почему Дженнифер завязала с кокаином, я как врач, исправляю этот момент.

Дженнифер переживает кокаиновую ломку

Цена белого порошка

Телефон в руке Дженнифер дрожал. За окном её спальни в Леблоне огни Рио-де-Жанейро расплывались в ночной влажности, а вдалеке, словно тёмный силуэт спящего гиганта, чернел Корковаду. Где-то внизу, на набережной, ещё играла тихая босса-нова из открытого окна бара, но в этой комнате было мёртво тихо.
Она набрала номер. Гудки казались бесконечными.
— Алло? — сонный, хриплый голос Паулы Милано раздался в динамике. — Дженни? Чёрт возьми, сейчас три часа ночи. «Tudo bem?» — («Всё хорошо?»  универсальное бразильское «как дела»)Что случилось?
— Паула… — голос Дженнифер сорвался, и она крепче сжала телефон, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. — Паула, я попала в больницу. Я звоню, потому что мне нужно это кому-то сказать. Я не могу больше держать это в себе.
— Я слушаю, — в голосе журналистки мгновенно проснулась профессиональная, но тёплая внимательность. — Я здесь, Дженни. Говори.
— Помнишь, как я пропала на месяц? Родители сказали всем, что я уехала в Швейцарию, в закрытый пансион… — Дженнифер сглотнула, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Бледное лицо, тени под глазами, устала от учебы. — Это была ложь, Паула. Меня отправили в клинику. В закрытую реабилитацию в горах, под Петрополисом.
На том конце провода повисла тишина. Паула знала, что семья Дженнифер была одной из самых богатых и влиятельных в Сан-Паулу, а переезд в Рио был лишь капризом отца. Но клиника?
— «Nossa Senhora» — («Боже мой») Дженни, что произошло? — тихо спросила Паула.
— Кокаин, — выдохнула Дженнифер. — Я плотно сидела на нём почти год. Ты же замечала, как я изменилась. Я стала дёрганой, срывалась на маму, постоянно шмыгала носом, списывая это на аллергию. Я думала, что контролирую ситуацию, и относилась к порошку как к простой шалости. Я думала, что я неуязвима. Но мама… мама заметила.
Дженнифер закрыла глаза, и перед ней всплыл тот роковой вечер.
— Она, несмотря на мои крики и возражения, обыскала мою сумочку, — в голосе Дженнифер послышались слёзы. — Нашла маленький пакетик и трубочку. Паула, ты не представляешь, как изменилось лицо отца, когда он об этом узнал. Он не кричал. Он просто посмотрел на меня так, будто я уже умерла. А мама просто плакала.
— «Ai, meu Deus» — («Ох, Боже мой») И они… отправили тебя в клинику? — уточнила Паула.
— Отправили, но сначала был подвал. И скамья, — горько усмехнулась Дженнифер.
— Что за скамья? — не поняла Паула.
— Тяжёлая, полукруглая. Родители купили её для меня три года назад, но я поначалу думала, это просто антикварная мебель. Оказалось, нет. Она полукруглая, чтобы попа поднималась выше. А чтобы я не убежала и не могла прикрыться, там есть специальные ремни.
— Что за ремни? — тихо спросила Паула.
— Кожаные. Для поясницы, рук и ног. Они заставили меня лечь голой и высекли по-настоящему, а не как маленькую девочку. Сначала отец использовал ремень. Так больно он меня не порол никогда. Я кричала, я умоляла, я ненавидела их в ту секунду всем сердцем. Мне казалось, это унижение, что они сломали мою гордость. А потом в ход пошли мамины розги. А потом меня отвязали, одели и отвезли в ту клинику.
— Боже мой, Дженни… Я могу только посочувствовать. Тебе не повезло. Мои родители пороли меня без всяких скамеек, но на кокаин у меня хотя бы не было денег!
— Ты не понимаешь, Паула! — Дженнифер закричала в трубку. — Та порка… то, что я посчитала жестокостью и унижением… Паула, по сравнению с тем, что было в клинике, это была нежная ласка! Это было настоящее проявление родительской любви! Они пытались спасти меня, как умели, пока не стало поздно! Моя фигура: подтянутая и спортивная, отведала родительского внушения!
Она перевела дыхание, чувствуя, как холодный пот проступает на лбу при одном только воспоминании.
— А потом был медосмотр при поступлении. На мне были лёгкие светлые льняные шорты и базовая белая футболка хорошего кроя. Сверху — оверсайз-рубашка из тонкого хлопка, небрежно накинутая на плечи. На ногах — белые кожаные сандалии, из аксессуаров — минималистичные золотые украшения, солнцезащитные очки в тонкой оправе и небольшая сумка из качественной кожи. Всё это у меня забрали на хранение. Волосы собраны в гладкий хвост, макияж почти незаметный. Доктору Васкесу, мужчине с жёстким, волевым лицом и холодными глазами, было плевать на мой модный прикид. Он молча листал мои документы. Он даже не предложил сесть.

— Разденься полностью. Мне нужно оценить общее состояние, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ.

Здесь, в горах, правила были другими. Дрожащими пальцами я сняла рубашку, футболку, шорты. Повернулась к нему спиной. Паула, после удаления родинок я не очень стесняюсь мужчин-докторов. Но тут руки тряслись. Его пальцы в латексных перчатках безжалостно, но профессионально ощупали позвоночник, рёбра, лопатки. Я вздрогнула и тихо всхлипнула, когда он коснулся багровых, местами уже синеющих полос от отцовского ремня и маминых розог. Они шли крест-накрест по ягодицам и верхней части бёдер — свежие, ещё горячие на ощупь.

Доктор Васкес помолчал. Потом — сухо, без тени сочувствия:
— Твои родители?
— Да, сэр, — прошептала я, чувствуя, как горят щёки. — Они нашли у меня кокаин.
Он не ответил. Вместо этого его пальцы легли мне на шею — ощупывали лимфоузлы под челюстью, за ушами. Потом он повернул мою голову к свету и посветил маленьким фонариком сначала в одну ноздрю, потом в другую. Долго, внимательно. Я почувствовала, как холодный луч проникает глубоко, и инстинктивно отдёрнулась.
— Не двигайся, — сказал он ровно.
Паула, я потом узнала, что он искал. У кокаинистов истончается носовая перегородка — та хрящевая пластинка, которая разделяет ноздри. Порошок сжигает слизистую, и со временем хрящ разрушается. Доктор Васкес водил фонариком и, я видела по его лицу, находил то, что ожидал. Он хмыкнул — тихо, без удивления, — и записал что-то в карту. Потом отложил фонарик и посмотрел на меня так, как смотрят на сломанный механизм, а не на испуганную голую девочку.

— Дженнифер, — начал он, и его голос зазвучал как приговор. Он говорил с сильным акцентом — carioca, как говорят в Рио, и этот акцент делал каждое слово ещё тяжелее. — Твои родители заплатили этой клинике огромные деньги, чтобы я вернул тебя к жизни. Но я должен сразу расставить все точки над «i». Если ты думаешь, что здесь будет как в санатории, где ты будешь пить смузи, а смуглые мачо в шортах будут делать тебе массаж, и ты отдыхать от «стресса» со всеми удобствами — esquece, забудь.

То, что ты увидишь и прочувствуешь здесь в ближайшие недели, не имеет ничего общего с курортом. Никаких спа-процедур, никаких коктейлей у бассейна и никакой жалости к тебе не будет. Здесь ты будешь выздоравливать, а мы тебя лечить. Ты будешь работать над собой, пока не научишься дышать без белого порошка.
Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— А… а эти следы не помешают? — повернулась я к нему лицом, и голос дрогнул.

Доктор Васкес усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. Он снова посмотрел на мою спину, покачивая головой.

— Знаешь, глядя на эти следы, я скажу тебе одну вещь как профессионал, девочка. Твоему отцу следовало взять в руки ремень гораздо раньше. Если бы он выпорол тебя тогда, когда ты только начала шмыгать носом, врать и огрызаться, ты бы сейчас не стояла передо мной голая с сожжённой носовой перегородкой. Обычная, здоровая, отрезвляющая порка в двенадцать или тринадцать лет выбила бы эту дурь из твоей головы. А он, к сожалению, как и все ваши богатые родители, слишком долго играл в «понимание» и «дружбу». Он дотянул до того момента, когда ремень уже не помогает, и потребовались мои методы. А мои методы, поверь мне, гораздо болезненнее отцовского ремня.
— Но знаешь, что я скажу тебе как врач, а не как моралист? Я видел сотни девочек и мальчиков на этой кушетке. И тех, кого били, и тех, кого не били. Порка не останавливает наркоманию, девочка. Она останавливает враньё — на неделю, на две. А потом ты научаешься врать лучше. И следующим шагом становится порошок, потому что порошок — это самое эффективное средство от страха перед ремнём. Твой отец порол тебя — и ты нашла способ не бояться. Вот результат.
Он взял ручку и сделал пометку в карте.

— Сестра проведёт тебя в душ, а потом в палату. Твоя новая жизнь начинается прямо сейчас. И советую запомнить: здесь плачут только в подушку, чтобы не мешать другим.

Дженнифер замолчала. В трубке стояла тишина.
— Паула, ты знаешь, что такое saudade? — вдруг спросила она, и голос её стал другим — тихим, почти мечтательным.
— Это… бразильское слово? — неуверенно спросила Паула.
— Да. Его невозможно перевести точно. Это не просто тоска. Это… когда ты скучаешь по чему-то, чего больше нет, и знаешь, что оно не вернётся. Бразильцы говорят tenho saudade — у меня есть саудаде. Моя бабушка говорила, что saudade — это любовь, которая осталась после того, как ушёл тот, кого любили. Так вот, Паула, вся моя жизнь в клинике была одной сплошной saudade. Я тосковала по порошку — да, по нему, как по живому человеку. По запаху, по горькому привкусу в горле, по этому обманному электрическому счастью, которое он давал. Тосковала по свободе, по пляжу, по друзьям, по той девочке, которой я была до всего этого. По Камилле — хотя мы пролежали рядом всего несколько дней. По маме, которую я изводила криками. По отцу, который плакал, когда думал, что я не вижу.
— Под душем мне вдруг стало невероятно холодно, хотя вода была тёплой. Я поняла, что здесь, в горах, за высокими стенами меня ждёт настоящая, суровая расплата за каждый грамм белого порошка. И отец, и этот врач говорили на одном языке — языке жёсткой, беспощадной любви, которая была мне сейчас единственно нужна, чтобы выжить.
— Дженни, пожалуйста, не надо… — голос Паулы дрогнул. — Я журналистка, но даже мне тяжело это слушать.
— Нет, Паула, ты должна знать! — настаивала Дженнифер. — Окна в палате забраны решётками, как в тюрьме. Знаешь, с чего началось, Паула? Не с боли, нет — а с жуткого холода. Не снаружи: внутри мне казалось, что я в морозильнике. Словно кто-то влил мне в вены ледяную воду. Я лежала на простыне, мокрой насквозь — пот лил так, что простыня хлюпала подо мной, — и дрожала. Точнее, не дрожала, а вибрировала. Зубы лязгали так, что я прикусила язык до крови и не почувствовала. Ремни оставили на запястьях и лодыжках багровые полосы, кожа горела, как от ожога. Я дёргалась в судорогах, тёрла запястья и не замечала боли — потому что ломка сильнее любой боли. Только потом я поняла: это из меня уходил кокаин. Уходил тяжело и жестоко.

А потом появились насекомые. Паула.
— В самом деле, насекомые? В платной клинике?
— Конечно нет! Я знаю, что это звучит безумно, но я чувствовала, как по мне ползут муравьи. По рукам, по шее, по животу. Тысячами. Я скребла кожу и не могла остановиться, потому что они ползли, ползли, ползли… Сестра увидела и замотала мою руку мягким бинтом. Она даже не сказала ничего. Она привыкла.
Потом пришла рвота. Желчь, Паула. Густая, горькая, жёлтая — на пустой желудок, потому что в желудке ничего не было уже сутки. Меня привязали, я не могла повернуть голову. Санитар подставил тазик и держал мне лоб, как маленькому ребёнку, и я выла — нет, не рыдала, выла, как животное, — и меня рвало снова и снова, пока из желудка не пошла одна вода. Я захлёбывалась собственной слюной и желчью, и мне даже стыдно не было, что лежу голая и привязанная. Это было уже за пределами стыда.
И всё это время — всё это время, Паула, — в голове стучало одно: порошок. Не «хочу», не «желаю» — стучало. Как сердце, как пульс. Порошок! Порошок! Порошок! И я ненавидела себя за это, и от ненависти хотела порошка ещё сильнее.
Дженнифер замолчала, и в трубке было слышно, как она тяжело дышит.

— Потом был провал, Паула. Не грусть — провал. Я всегда была весёлой, ты знаешь. А тут — ничего. Ни радости, ни интереса, ни страха. Еда безвкусна, как картон. Музыка из коридорного радио — тогда играла «Garota de Ipanema», наша «Девушка из Ипанемы» — раздражала так, что я хотела кричать. Это пугало больше, чем боль: понять, что ты больше не умеешь радоваться. Совсем не умеешь.
И при этом — бессонница. Лежишь, глаза горят, тело кричит от усталости, но мозг не отключается. Часами пялишься в потолок. А когда наконец проваливаешься — кошмары. Мне снилось, что черти засунули меня в печь и жгут заживо. А потом — что я стою на краю фавелы Видигал, той, что горой стоит за Ипанемой, и мне нужно шагнуть вниз, в темноту, и я знаю, что внизу — порошок, и я шагаю…
— Боже мой, — выдохнула Паула.
— Да. А днём — злость. Я кричала на санитаров, на медсестёр, на родителей, что упекли меня сюда. Орала на маму, когда она пришла навестить: «Eu te odeio! Ненавижу тебя!» А потом рыдала и просила прощения. И это повторялось по кругу — ярость, слёзы, прощение, снова ярость. Как змея, которая кусает собственный хвост.

Санитары поставили мне мочевой катетер, потому что я не могла даже встать. Паула, ты даже не представляешь, что это такое. Холодная смазка, пластиковая трубка, ощущение инородного тела внутри — и невозможность помочиться нормально. Унизительно — до слёз. А когда его наконец сняли — боль и при этом нелепое облегчение, которое само по себе стыдно. Это как после порки на скамье, когда тебя ещё не отвязали: и больно, и стыдно, и понимаешь, что мучения кончились, но стыд оттого, что тебе стало легче, сильнее, чем сама боль.

Дженнифер сделала паузу. В трубке — тишина.
— Рядом со мной в палате лежала девушка. Её звали Камилла. Ей было всего девятнадцать. Она тоже была в жёсткой ломке, кричала, звала мать по-португальски: «M;e! M;e, me ajuda!» Мама, мама, помоги мне. А потом… посреди ночи её крики перешли в какой-то хрип. А потом наступила тишина. Страшная, звенящая тишина.

Дженнифер заплакала, вспоминая этот звук. Скрип колёс каталки и тусклый свет в коридоре. Санитары, забирающие тело Камиллы.
— Её везли в морг, Паула. Я лежала привязанная,  и смотрела, как её накрывают простынёй и увозят на каталке. Мне стало так страшно, что я думала, мой разум лопнет. Я молилась всем святым — Nossa Senhora, todos os santos — обещала Богу всё, что угодно, лишь бы эти ремни развязались и этот кошмар закончился. Остановка сердца, сказали утром. Сердце не выдержало нагрузки.

Дженнифер замолчала на несколько секунд, собираясь с силами. В трубке слышалось только тяжёлое дыхание Паулы.
— А потом… потом было две недели кошмара. Меня даже кормили насильно, хотя я хотела есть, а потом желудок выворачивался наизнанку! На врачей и сестёр я реагировала как на палачей и тюремщиков. Кричала на них так, как будто меня секут непрерывно. Ночами — кошмары, днём — туман. Но постепенно туман начал рассеиваться. На меня навалилась дикая тоска — и очень хотелось порошка. Даже когда физически стало легче, в голове было тяжелей, чем в теле: навязчивое, липкое, невыносимое желание понюхать ещё раз. Всего один раз. Один.

Её голос стал тише, будто она боялась спугнуть то воспоминание.
— Но вместе с тоской возвращалось сознание. Какое счастье, когда меня наконец развязали и убрали катетер! Медсестра вымыла меня в ванне. Просто, как маленькую девочку. Привела в порядок причёску — мои волосы, густые, тёмно-каштановые, собрала в хвост. И знаешь, после этой ванны… Я впервые за много-много месяцев почувствовала… ясность. Просто кристальную, страшную ясность.
Я вдруг поняла, что слышу. Птицы пели за окном — настоящие, живые. Где-то в коридоре играло радио. И я почувствовала запах. Знаешь, чем пахнет та палата? Дезинфекцией, потом — и чем-то ещё. Сладковатым, болезненным. Запахом смерти, Паула. Запахом Камиллы.

Дженнифер всхлипнула, но продолжала.
— И я вдруг осознала, что я жива. Что я дышу, что моё сердце бьётся. И что ещё вчера, ещё несколько часов назад я была точно такой же, как Камилла. Ещё один крик, ещё один хрип — и меня бы накрыли той же простынёй. Мой отец рыдал бы над моим телом, а мама сошла бы с ума.

Она помолчала, и Паула услышала, как Дженнифер вытирает лицо.
— Ремни развязали только к обеду. Санитарка помогла мне сесть, и мои ноги просто подкосились. Я не могла стоять. Мышцы словно превратились в вату. Она дала мне стакан бульона и кусочек хлеба. Паула, я пила бульон и ела этот хлеб, и он казался мне самым вкусным, что я пробовала в жизни. Особенно когда я поняла, что меня не тошнит. Слёзы текли по моему лицу, и я не могла остановиться. Я плакала от боли, от унижения, от страха… и от благодарности. От благодарности за то, что я просто могу глотнуть воды.
Её голос стал твёрже.
— В тот момент, когда я сидела на краю этой кровати, голая, с катетером внутри, с ремнями на запястьях… я поняла всё. Я поняла, что белый порошок, который я так боготворила, — это просто крысиный яд. Медленный, сладкий крысиный яд, а я — та самая крыса. И я сама, своими руками, нюхала его месяц за месяцем. А теперь я нюхала собственный пот! Паула, мой пот — не «мокрая простыня от эротических снов», а пот, который пахнет тухлой кислятиной, не как человеческий пот, а как из нездорового организма. Это запах моей болезни. Я теперь буду вспоминать его всю оставшуюся жизнь.

Дженнифер перевела дыхание.

— А потом, на третий день, как меня развязали, я лежала на койке, глядя в потолок. Тело казалось чужим — ватным, тяжёлым, но впервые за долгое время в голове не было этого оглушительного, белого шума. Только тупая, ноющая пустота, словно из меня выкачали всё, что делало её живой.
Дверь тихо скрипнула. Вошёл доктор Васкес. Без стука, без предупреждения — как всегда. Он подтянул стул к моей кровати и сел, положив на колено толстую папку с моей картой.
— Как спишь? — спросил он, и в его голосе не было обычной сухости.
— Не знаю, — честно ответила я. — Мне снятся черти. Они меня секут, а потом жарят на сковородке.
Доктор Васкес усмехнулся, но не насмешливо.
— Это нормально. Твой мозг сейчас перестраивается. Хочешь, я объясню тебе, что с тобой происходит? Не как пациентке, а как умной девушке, которая на пороге совершеннолетия.
Я кивнула, не отрывая от него взгляда.
— Видишь ли, Дженнифер, — он говорил медленно, с тем самым акцентом, который выдавал в нём человека, выросшего где-то далеко от этих гор, — твой мозг сейчас переживает то, что мы называем «кокаиновым коллапсом». Когда ты употребляла кокаин, ты чувствовала себя богом, королевой, бессмертной. Но природа не терпит дисбаланса. Кокаин буквально глушил твой мозг, чтобы выжить. А теперь, когда порошка нет, ты чувствуешь эту пустоту. Это не депрессия в обычном смысле. Это биологическая неспособность чувствовать удовольствие. Твой мозг разучился радоваться обычным вещам: солнечному свету, вкусу хлеба, голосу матери. Ему нужен был белый порошок, чтобы работать.
Я сглотнула. Во рту было сухо.
— И знаешь, что самое страшное? — продолжил он. — У молодых женщин, особенно в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти, зависимость от кокаина формируется в два-три раза быстрее, чем у мужчин. Женские гормоны усиливают действие кокаина, а твой мозг был более уязвим, чем ты думала. Ты не была слабее других. Ты была биологически более удобной мишенью.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Не знала, что сказать.
Доктор Васкес закрыл папку и положил её на тумбочку.

— А теперь позволь мне сказать тебе то, что не говорят твои родители. И что, возможно, ты сама не хочешь слышать.
Он наклонился чуть ближе.
— Зависимость, Дженнифер, никогда не приходит в пустоту. Она приходит в ту пустоту, которую не заполнили вовремя. Твой отец — умный человек, сильный. Но он совершил классическую ошибку богатых родителей: он думал, что любовь — это дать всё. Деньги, свободу, возможность быть «взрослой» в пятнадцать лет. А строгость, границы, ремень — он считал это варварством. Он боялся сломать твою «индивидуальность».
Дженнифер опустила взгляд на свои руки. Багровые следы от ремней на запястьях ещё не сошли.
— Но знаешь, что я вижу как врач? — голос доктора стал тише. — Я вижу девочку, которой в двенадцать или тринадцать лет не хватило одного хорошего, отрезвляющего разговора с отцом. Одной порки — не жестокой, но справедливой, — которая сказала бы ей: «Стоп. Ты идёшь не туда. Я тебя люблю, поэтому я не позволю тебе это». Твой отец дал тебе эту порку слишком поздно. Когда ремень уже не мог спасти. Когда ты была уже не девочкой, а пациенткой.
В палате повисла тишина. Где-то в коридоре тихо играло радио — кажется, передавали футбол.
— Я не обвиняю его, — продолжил доктор Васкес. — Он сделал то, что смог, когда понял. Но ты должна понять одну вещь: то, что ты сейчас чувствуешь — эту пустоту, этот ужас, это желание вернуться к порошку, лишь бы не чувствовать ничего, — это не твоя слабость. Это болезнь. Болезнь, которая выросла на почве, которую не обработали вовремя. И теперь мы будем её лечить. Не ремнём. Не скамейкой. А вот этим, — он постучал пальцем по своей голове, — и этим, — он положил руку на грудь. — Медленно. По миллиметру.
Дженнифер молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Доктор, — прошептала она наконец. — А я смогу… снова чувствовать? Вкус еды. Солнце. Радость?
Доктор Васкес посмотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Сможешь. Но не сразу. Твоему мозгу нужно от шести месяцев до года, чтобы восстановиться. Первые полгода ты будешь жить как в тумане. Тебе будет казаться, что ты никогда больше не почувствуешь радости. Это ложь. Это говорит болезнь, а не ты. Твоя задача — перетерпеть этот туман. Не вернуться к порошку, и возможно родители еще не раз возьмут ремень и розги. Это не со зла, а от того, что они тебя очень любят! И тогда, когда ты все перетерпишь — да, ты снова увидишь солнце и будешь радоваться жизни.
Он встал, поправил стул.
— А пока — ешь хлеб. Пей бульон  и воду. Смотри в окно, слушай птиц. Скоро будем выпускать тебя в сад босиком на траву, под присмотр санитаров. А потом в бассейн. Это тоже часть лечения. Меры простые, но они очень важны. Твой мозг должен заново научиться, что жизнь — это не только белый порошок.
Он уже был у двери, когда обернулся.
— Дженнифер. Твой отец плакал, когда привозил тебя сюда. Я видел. Не стыдись его слёз и не бойся его ремня. И не стыдись своих, кога будешь с ним и с мамой общаться. Слезы тебе еще понадобятся и не раз!
Дверь закрылась. Дженнифер лежала и смотрела в потолок. Впервые за долгое время она не хотела кокаина. Она хотела просто лежать и дышать. И тихо плакать.   В подушку, как сказал доктор.
— И знаешь, Паула, что самое странное? Когда меня выписали, saudade не исчезла. Она просто… сменила адрес. Теперь я тосковала не по порошку, а по той ясности, которая пришла после ломки. По тишине гор. По запаху кафе-зиньо, который санитарка Мария приносила мне каждое утро в пять часов, когда я не могла уснуть и сидела, глядя в окно на горы. По птицам, которые пели за решёткой. По той Дженнифер, которая лежала привязанная к кровати и молила Бога о чём угодно — только бы выжить.
— Ко мне перед выпиской пришёл доктор Васкес. Он сел рядом и просто сказал: «Дочка, ты сегодня родилась заново. И если ты ещё раз вернёшься к этому порошку, в следующий раз я не смогу тебя вытащить, и пойдёшь вслед за Камиллой». Он не читал мне лекций, не пугал статистикой. Он просто посмотрел на меня так, как смотрит отец, когда знает, что его ребёнок едва не погиб.
Она помолчала, и в её голосе послышалась странная, тихая усмешка.
— Знаешь, что было самым удивительным, Паула? В первые дни после пика ломки я чувствовала себя… пустой. Не в плохом смысле. А как будто из меня выкачали всю грязь, всю эту липкую, белую мерзость, которая сидела в моих венах. Я не хотела ничего. Ни порошка, ни вечеринок,  ни внимания. Я просто хотела лежать и смотреть в потолок. И слушать, как бьётся моё сердце.
В трубке слышалось только тяжёлое дыхание Паулы.
— Я больше никогда, — прошептала Дженнифер, глядя на огни фавелы, вспыхивающие на тёмных холмах вдалеке. — Слышишь меня, Паула? Никогда. Я выкинула это из своей жизни. Я поняла одну вещь. Когда папа тогда прижимал меня к той скамейке, когда ремень обжигал кожу… он плакал. Я увидела его слёзы, когда отвернулась. Он делал это, чтобы я не оказалась в той кровати, привязанная ремнями, рядом с мёртвой девушкой.
— Дженни… я так рада, что ты жива, — тихо сказала Паула. — Я приеду к тебе завтра. Мы выпьем кофе, и ты расскажешь мне всё, если захочешь. Или просто помолчим.
— Приезжай, — Дженнифер слабо улыбнулась, вытирая лицо ладонью. — Только без кофе. Лучше давай просто сидеть на веранде и смотреть на океан. Я хочу чувствовать запах соли. Я хочу чувствовать, что я жива.
— Я буду там к одиннадцати, — пообещала журналистка. — Люблю тебя, Дженни.
— И я тебя, Паула. До завтра.
Дженнифер отключила телефон. Она подошла к окну и открыла его настежь. Влажный ночной бриз Атлантики ворвался в комнату, спутав её волосы. Где-то внизу шумел прибой, смывая песок с берега Ипанемы. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие.
Она была жива. И впервые за долгие месяцы она была по-настоящему свободна.
***
— Паула, ты не поверишь, чего я больше всего боялась перед выпиской. Не мира, не людей, не срывов — а возвращения домой. Я сидела на кровати, уже в своей одежде, уже без ремней, уже с чемоданом, который Мария собрала для меня, и думала только об одном: папа будет ждать с ремнём, а мама — с розгами. Мне предъявят счет за кокаин, и за деньги, которые они потратили на клинику. Паула, ты знаешь, сколько стоит месяц в этой клинике? Отец потом обмолвился, что это стоило ему как полгода платежей за нашу квартиру в Леблоне. Полгода, Паула. И я прекрасно понимала, что за такие деньги меня ждёт порка, какой ещё не было.

— И что случилось? — тихо спросила Паула.

— Доктор Васкес вызвал родителей к себе в кабинет. Меня не пустили — сказали, надо подождать в коридоре. Но я слышала. Через дверь — не всё, но достаточно. Он сказал: «Сеньор Соарес, сядьте. Я запрещаю вам наказывать Дженнифер физически как минимум месяц. Её нервная система истощена до предела. Вы понимаете, что значит истощена? Это значит, что она сейчас как стекло — одно неверное движение, и она треснет. Если вы её ударите, я не ручаюсь за последствия. Она может уйти в глухую депрессию, может попытаться…» — и он не закончил. Просто замолчал. И это молчание было страшнее любого слова.

Дженнифер сглотнула.

— Папа спросил: «Доктор, а потом? Потом я смогу?» — и я в коридоре закрыла лицо руками, потому что в его голосе было столько сдержанной ярости, что я физически это почувствовала. А доктор Васкес ответил: «Потом — обсудим. Но не сейчас. Сейчас ей нужны покой, регулярное питание, сон и ваше присутствие. Не наказание — присутствие. Просто будьте рядом».

— И отец послушал?

— Послушал. Удивительно — да. Мне кажется, доктор Васкес был единственным человеком на свете, чьего мнения мой отец боялся. Может, потому что Васкес не впечатлялся ни его деньгами, ни его связями. Он разговаривал с ним как с отцом наркоманки, а не как с сеньором Соаресом, продавцом автомобилей. И папа это принял. Мама — та вообще не поднимала руку целый месяц. Она просто приходила ко мне в комнату по вечерам, садилась на край кровати и молчала. Иногда гладила по голове. Иногда мы вместе молились, а иногда мы обе плакали.
— А пастор Кэл? — спросила Паула. — Ты ведь говорила, что ходила в церковь после выписки?

Дженнифер тяжело вздохнула.
— Да. Пастор Кэл. Pastor Кал — мы звали его так, хотя он был американец, из тех баптистских миссионеров, что открывают церкви в Рио и собирают богатую паству. Через неделю после выписки мама повела меня к нему. Исповедь. Я рассказывала ему всё — про порошок, про вечеринки, про Камиллу, про ломку. Он слушал долго, молился со мной, а потом... потом сказал, что моё раскаяние искреннее, но недостаточное. Что плоть, которая впустила грех, должна быть наказана. Что только физическая боль очистит память от греховного наслаждения. И что он, как пастырь, настоятельно рекомендует моим родителям применить телесное наказание — для закрепления результата. Его слова. «Закрепление результата», Паула. Как будто я — забор, который нужно прибить гвоздями покрепче.
— Господи, — выдохнула Паула.
— Я сидела и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Только-только я начала дышать, только-только ремни и катетер и рвота желчью остались позади — и вот, пастор с улыбкой святого человека объясняет моей матери, что меня нужно выпороть. Ради моего же спасения. Мама побледнела. Я видела — она побледнела. Потому что она уважала пастора Кэла. Он окрестил меня в двенадцать лет. Он венчал моих родителей. Его слово для неё — почти как слово Бога.
— И что?
— Мама позвонила отцу. Отец позвонил доктору Васкесу. Васкес, Паула, — Дженнифер невесело усмехнулась, — сказал пастору Кэлу, цитирую: «Пастор, с уважением к вашей вере и вашему сану, но если вы попытаетесь назначить лечение моей пациентке, я позвоню в конселью тотальная и сообщу, что священнослужитель вмешивается в медицинский протокол реабилитации несовершеннолетней». Это конселью — Совет по защите прав, по-нашему. Бразильский орган, который защищает детей от любых форм насилия, включая телесные наказания. Васкес пригрозил пастору Кэлу Советом — и пастор отступил. Не сразу, неохотно, с долгими разговорами о «Божьей воле» и «искуплении через страдание», но отступил.
Дженнифер помолчала.

— Знаешь, Паула, мой отец — жёсткий человек. Он порол меня ремнём а скамье, не раздумывая. Но в тот раз он выбрал слушать врача, а не пастора. Может, потому что доктор Васкес говорил с ним как равный — один профессионал с другим, без «Бог велел» и без «дитя нужно сломить». Он сказал: «Я верну вам дочь. Дайте мне время». И отец дал. Месяц! Представляешь, паула, целый месяц без ремня, без розог, без наказаний. Только завтраки вместе, только ужины вместе, только мама, которая убрала свою розгу из ротанга, сидит на краю кровати и гладит меня по голове.
— А потом? — осторожно спросила Паула.
— А потом... — Дженнифер замолчала на секунду. — Потом был другой разговор. С отцом. Без пастора, без врача. Только он и я. И это, Паула, было страшнее порки.
***
— Паула, знаешь, что было самым страшным в проповедях пастора Кэла? Он ведь не знал всей правды. Он говорил: «Если бы отца послушали раньше — девочки бы не было на кокаине». А меня уже пороли на самье, как рабыню. С двенадцати лет. По-настоящему, ремнём, не символически. И что в результате? В четырнадцать я села на порошок. Два года между поркой и кокаином, Паула. Два года, в которые порка должна была «выбить дурь» — а дурь только крепла. Я просто научилась прятать её лучше.

Дженнифер замолчала на секунду.
— Знаешь, я долго думала об этом. В клинике, ночью, когда не могла уснуть. Если бы папа порол меня ещё раньше — в десять, в восемь — было бы иначе? И пришла к страшному выводу: нет. Не было бы иначе. Я бы стала осторожнее, хитрее, тише. Научилась бы врать так, что мама с папой думали бы: какая прекрасная, послушная девочка. А в четырнадцать — или в тринадцать, или в двенадцать — я бы всё равно нашла порошок. Потому что к этому моменту я бы уже знала: взрослым нельзя верить. Они бьют, прикрываясь священным писанием и заботой о детях. Значит, нужно сделать так, чтобы они не знали. А порошок — лучший способ не чувствовать страха перед тем, что тебя снова побьют.
— Дженнифер, так ты считаешь, что тебя зря пороли?
— Я считаю, что порка не лечит, Паула. Она учит бояться старших. А кокаин — это лекарство от страха, волнения и прочих бед. Круг замыкается. Чем больше меня пороли — тем больше мне нужно было не чувствовать. И пастор Кэл со своими проповедями о «наказании во спасение» был абсолютно неправ. Он говорил: порка очистит память от греховного наслаждения. А порка и есть одна из причин, почему я вообще потянулась к этому наслаждению. Не единственная — не буду врать — но одна из. Когда взрослый, который должен тебя защищать, поднимает на тебя руку, ты ищешь что-то, что сделает тебя неуязимой. Хоть на час. Хоть на минуту. И порошок делает. А потом не отпускает.
— Дженни… — голос Паулы стал тихим.
— Поэтому, когда пастор Кэл стоял перед моей мамой и говорил, что меня нужно обязательно выпороть «для закрепления результата, достигнутого в клинике», — я сидела и думала: пастор, вы не понимаете. Порка и есть тот результат, который вы считаете нужным закреплять.

«Меня пороли с детства по вашим проповедям, — думала я, глядя на пастора, — и я стала наркоманкой. Какое ещё закрепление вам нужно?»
— И знаешь, что было дальше? — Дженнифер чуть помолчала. — Мама посмотрела на пастора, потом на папу, а потом — на меня. Я сидела тихо, руки на коленях, как на школьной мессе. И мама сказала: «Нет, мы будем слушать доктора Васкеса, а не пастора». Папа промолчал. Не согласился и не спорил — просто промолчал. Впервые в жизни он не встал на сторону пастора. Может, потому что доктор Васкес сказал ему правду, а пастор Кэл — только то, что папа хотел услышать. И папа, наконец, это понял. Два врач  сказали: не бейте. А пастор, который ни разу не держал на руках девчонку в ломке, говорил: обязательно бейте. И родители выбрали врача. Не сразу, не с первого слова — но выбрали.

P.S. C кокаином Дженнифер завязала но на свою попу нашла еще много приключений!

Полные приключения Дженнифер здесь:
Внимание все 18+ есть сцены унижений, телесного наказания и эротические

Пролог. Дженнифер бреется. http://proza.ru/2018/01/19/46      
ГЛ. 1 Визит Дженнифер к доктору http://www.proza.ru/2015/08/19/802      
ГЛ. 2 Порка в день рождения Дженнифер http://www.proza.ru/2015/08/19/819      
ГЛ. 3 Дженнифер не спится http://www.proza.ru/2015/08/19/829      
ГЛ. 4 Сборы к Паулинье часть первая http://www.proza.ru/2015/08/19/990      
ГЛ. 5 Мячик и мачо в соседнем дворе http://www.proza.ru/2015/08/19/977      
ГЛ. 6 Дженнифер на вечеринке у Паулиньи 2 http://www.proza.ru/2015/08/22/1015      
ГЛ. 7 Рассказ Стефании http://www.proza.ru/2015/08/22/1011       
ГЛ. 8 Дневное наказание и ночной кошмар Дженнифер http://www.proza.ru/2015/08/26/1812       
ГЛ. 9 Испорченный день рождения Дженнифер http://www.proza.ru/2015/08/26/1817      
Гл. 10 Родительский запрет и его последствия http://www.proza.ru/2015/08/28/1938         
Гл. 11 Паулинья в гостях у Дженнифер начало http://www.proza.ru/2015/09/01/1664       
ГЛ. 12 Суровая порка может стоить дорого http://www.proza.ru/2015/09/03/503      
ГЛ. 13 Паулинья у Дженнифер 2  http://www.proza.ru/2015/09/04/1940       
ГЛ. 14 Дженнифер спит со Стефанией http://www.proza.ru/2015/09/15/1548       
Гл. 15 Дженнифер и ее подозрения http://www.proza.ru/2015/09/15/1553       
ГЛ. 16 Дженнифер и шалости Паулиньи с Реем http://www.proza.ru/2015/09/17/777       
ГЛ. 17 Дженнифер попадает в переделку http://www.proza.ru/2015/09/17/845       
ГЛ. 18 Дженнифер получает порку от Стефании http://www.proza.ru/2015/09/19/1573       
ГЛ. 19 Паулинья снова шалит с Дженнифер http://www.proza.ru/2015/09/21/1703       
ГЛ. 20 Дженнифер в гостях у Маркоса http://www.proza.ru/2015/09/21/1754       
Гл. 21 Переживания Дженнифер у Стефании http://www.proza.ru/2015/10/10/1891       
ГЛ. 22 Дженнифер шалит с Маркосом http://www.proza.ru/2015/10/18/2057       
ГЛ. 23 У Дженнифер новые проблемы http://www.proza.ru/2015/10/18/2099       
Гл. 24 Дженнифер и призрак отца http://www.proza.ru/2015/10/19/1376       
Гл. 26 Беременная Паулинья в гостях у Дженнифер http://www.proza.ru/2015/10/19/1435      
ГЛ. 27 Продолжение истории Стефании и отца Паулиньи http://www.proza.ru/2015/10/19/1435       
ГЛ. 28 Дженнифер знакомится с Клаудио http://www.proza.ru/2015/10/22/1950      
ГЛ. 29 Вечер несбывшихся надежд http://www.proza.ru/2015/10/23/2137       
ГЛ. 30 Дженнифер с Паулиньей остаются на улице http://www.proza.ru/2015/10/31/1259      
ГЛ. 31 Порка Дженнифер в полиции http://www.proza.ru/2015/10/31/1241      
ГЛ. 32 Предательство и любовь http://www.proza.ru/2015/11/04/2378