Нарисованные часы

Комнатка не имела окон и настоящей двери, зато кровать в ней стояла просто райская! Широкая, старой мастеровитой работы, с чистой периной и белоснежными пуховыми подушками. Она меня полностью устраивала, несмотря на одуряюще розовый раскидистый балдахин с ватными птичками, амурчиками и розанчиками. Прочее же малое пространство было пыльно и спёрто. Почти всё место занимали царь-комод с продолговатым зеркалом в нимфах и ветвистой раме да разлапистое фортепиано в палевом лаке. Вещи тоже добротные, сделанные давно, на долгий срок потомкам, и весьма искусно.. Интерьер грязнили и портили не они, а сумасбродный вкус хозяйки, склонной к излишествам в мелочах.

Всюду тут пыжились набивные арлекины, свисали сухие букетики в ленточках, топорщились уголки ветхих писем, сохранённых непременно с конвертами. Стучали и пели от всякого вздоха нитки бус над фортепиано, шторки стекляруса поверх комода, ярмарочные ожерелья из бумажных цветов, уже истлевших, но сдержавших вставленные ядрышки-сердцевинки из покрашенных черешневых косточек. Разномастные же звенящие колокольчики на шпагатиках спускались к головам прямо с потолка!

Подобное я однажды встречал. Мне доводилось бывать в премудрых вятских церквях, в одной я посетил укромный уголок необычайно талантливого звонаря. Так вот через всю его келейку, вплоть до выхода по крутым ступенькам, тянулись верёвки с колокольцами. Но звонарь-то ослеп и передвигался на слух!

Здесь же с любой стороны на тебя глазели вырезки из журналов, портретики неизвестных особ, поздравительные открытки бог весть каких лет и от кого... Хозяйка, Аделаида Ивановна Хрусталёва, была, кажется, бесконечно одинока, потому, подозреваю, что весь этот хлам не хранил дорогой памяти, а собирался случайно и просто нравился ей, защищая её укрытие от внешнего мира ещё больше.

Но самое необычное таилось не в хламе! Мало ли я знавал подруг с мишурным воображением, которые транжирили состояния мужей на бездарные творения слащавых паразитов с липнущими к деньгам пальцами-присосками!.. Моя Аделаида не признавала времени, что в комнатке без окон выходило совершенно естественно. Она пользовалась лишь одними круглыми часами, нарисованными на стене. Крутила куда хотела приверченные стрелки, придумывая себе день или ночь. То распахивая свою сказочную дверку навстречу ярким фонарям, то затворяясь и зажигая десятки крохотных свечек, почти огарков, в глубоких плошках.

Где-то в середине нашего знакомства меня начала вдруг раздражать (или, скорее, утомлять) её эксцентричность. Как ни явишься, так сюрприз! То она полностью одета, хотя я сто раз объяснял, что не люблю возиться с застёжками и крючками - с этой скобяной лавкой забываешь, зачем пришёл. (А под каскадами одежды всё прежнее, да только я другой. Коли меня снова увлекут платонические этюды, я без труда сыщу ручку, каковую стану целовать с искренной первозданной дрожью, украдкой заворачивая мягкую перчатку и ведя губами дальше, вдоль нежного запястья. Высоко настолько, насколько позволят. Например, рукав. Пока его обладательница алеет, но млеет и не отнимает пальчиков..) То она только пришла либо уже уходит! Попеняешь ей:
- Право же, Ада, это безобразие! Мы ведь уговорились на указанный в записке час! Ты же прислала ответ, что сможешь. Ты помнишь?
Она в ответ лишь опустит графитовые неуловимые глаза под своими солнечными ресницами, что тона и мягкости беличьей шкурки. Запустит лапку в чудные каштановые волосы, росшие милой гривкой, поскребёт макушку:
- Родненький, я опять всё перепутала! Перевела полночь в полдень!
И рассмеётся негромко, обильно, поддакивая своим струящимся колокольцам, но не кривляясь.

Она вообще была не кривляка, не расчётлива или хитроумна. Полагаю, Аделаида в период нашей связи жила не совсем в себе, спрятав себя глубоко. Уличный путь её, до попадания в частые зубья "честной мещанки" - мадам Перловой, занимавшейся лишь девушками, не похожими на проституток с первого взгляда, выдался тяжёлым и печальным. Перлова за отдельную плату рассказала мне, как заприметила её на "тёмных углах" и после отбивала с городовыми эту "дурочку с роялью" у надсмотрщиков притонов нижних кварталов. У страшных людей-зуботычников, захвативших кривые петли улиц под горой и хоронящих непокорных девиц да незваных гостей по канавам.

Сперва Перлова даже решила, что нюх на особенных мамзелей оставил её - так плоха была Аделаида поначалу. Зря потеряны немалые средства, розданные в "благодарность" и за выправленный "пачпорт", напрасны хлопоты с докторами и сиделкой. По глупости - и из чистого, разумеется, сострадания - она перешла дорогу опасным бандитам.. Но дело очень скоро выправилось: Ада, успокоившись в своей каморке и посвежев с лица, удачно заиграла на "рояле" при тихом, вежливом старичке. Старичок, человек одинокий, небедный, ходивший к барышням за компанией, вскочил в изумлении, заслышав её музыку. Знакомого здесь всем молчуна словно подменили - его не могли отправить восвояси до утра! Он шутил, заказывал шампанское с фруктами из втридорогих рестораций, музицировал сам и даже пел..
- Купил Адочку на полгода, абонементом, представляете?! - с восторгом добавляла благочинная сострадательная мещанка.

Я отлично представлял, так как проделал то же самое. Дважды. Перебив цену старика. Без пустых щедрот, правда, в виде шампанского всему заведению. Зато, не будучи слабосильным и наивным, я посулил знатный калым Перловой за безраздельную принадлежность Ады мне. Ещё пригрозил, ничуть не доверяя скользкой щуке в трескучих чешуйчатых шалях, что закрою её "салон", ежели обманет.

Очередная записка с адреса Аделаиды Ивановны меня не застала. Удачно конча долгую расходную тяжбу миром, я распузырился, погнал в кабак, нашёл гуляк-попутчиков.. Словом, лишь на рассвете и с пудовой хмельной головой я прочитал расплывчатые каракули Перловой. Мой бог, что за "густой трактат по рыбьему вопросу"!* Она точно модное стихотворение сочиняла, пренебрегая отступами между фразами! Долго я не мог понять, о каком таком "несчастье" она причитает, пока не глянул в самый конец длинной строфы. "И Адочка наша угорела".

У меня будто ружьё в голове выстрелило. А сердце, проспавшее десятки лет, предательски очнулось, ёкнуло, как у гимназиста, и осыпалось розовыми лепестками хлёсткой картечи.


Прошлой ночью угорел весь дом, но совсем - только она. Ада ведь жила не просто в комнате, а в большом грузовом ящике, доставленном из порта и оставшемся в одной из квартир... (Как он мог пролезть сюда, не спрашивайте, вычислений не предложу. На глаз, его вносили давно, ещё до разгородки дома на дополнительные нумера, в тогдашнюю гостиную или столовую с арочным белёным потолком.) Имею убеждение, что Перлова сохранила ящик совсем не случайно, может, в устрашение воспитанницам.. Однако когда Ада к ней попала, то сама выбрала эту комнату. И постепенно полностью переселилась в свою уставленную безделицами коробку, нечасто открывая прорезанную дверь. Пока, в хаосе угара и беготни, про девушку вспомнили, пока пробрались к ней, она уже задохнулась.

Я был сражён, что рядом с мирно спящей Адой на другой подушке лежали новгородская иконка Богородицы и раззолочёная картинка со Святой Софией с дочерьми. Картинка из другого века, из печати Жития елисаветинских, верно, времён... Никогда она не казалась мне ни святой, ни святошей, ни даже ханжой. Об истинах рассуждала мало, косноязычно, всплёскивая фарфоровыми ручками, будто прилаженными, как стрелочки на её "всамделишных" часах, к изящному верху, и больше борясь за "принсипы", всякой женщине необходимые.. Так кем была эта безмерно дорогая мне женщина на самом деле, как попала в роковые обстоятельства, чем жила и маялась чистая душа её, не испорченная горькой памятью о земных страданиях? Не узнать. Неведомо было и мне самому год назад, сколь сильны будут мои собственные страдания по тихо помешанной оригиналке, живущей в коробке с нарисованными часами, пошедшими вдруг своим ходом.

Не сомневаюсь лишь, что происходила она из хорошей семьи, получила достойное воспитание, но после что-то сломалось в привычном ей существовании. Вынесшая в короткий срок очень многое и оставшаяся, видимо, единственной из трёх сестёр... Из оконченной трагедии восстала ранее безвестная Аделаида Ивановна Хрусталёва - хрупкая ваза, какой надобно любоваться. А наш век-неумеха с моею помощью попробовал вазой забивать гвозди!.. Да-с, как бы ни звали её на самом деле, Верой, Надеждой или Любовью, любое из этих имён достойно светлой памяти ея.

Потом я долго куролесил, не избегая, а ища общества широкого и самого непотребного. Удивляя приятелей полупьяными выдумками, кормя праздную шушеру, готовую плясать на дармовщинку под любую дудку, и подбивая трактирную голь на странное смутьянство вроде библейского чтения вслух... После же никак не мог забыться, всё бормоча гвоздём вбившуюся в голову фразу из евангельского Апокалипсиса:
- Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.
В этой разудалой черноте я надеялся оставить, потерять, покинуть своего единственного дотоле идола - любимого себя.

Как-то в пресквернейшем настроении кутил я и в нижних кварталах. Увлекшись на ночь партией в "морского дьявола" (карточной игрой, якобы популярной у флибустьеров и очень похожей на знакомый мне вист), продувшись в пух и сразу заплатив по долгу под бычьими очами зуботычников, с рассветом вытряхнулся из притона к самым "тёмным углам".

На немыслимом пересечении тротуара, заборов, битых фонарей, завалившейся на бок ночлежки получался пятачок, где работали кокотки. При моём приближении пятачок охватило понятное волнение. Не колыхнулась только одна, совсем молоденькая и с круглым личиком, сидевшая на краю фонарной тумбы. Я глядел на неё всё внимательней, приближался скорей. Она подняла на меня продольные ясные глаза, почти детские и беззащитные донельзя...
- Что ты там делаешь?
- Я-с? Ой, вот завести хочу.. У меня тут часики, такие миленькие! От шалопаев наших достались. Да, кажется, не ходят они, не тикают.
- Ворованное брать нехорошо! Оставь их. Я куплю тебе такие, чтоб тикали. И на холодной тумбе сидеть не надо. Пойдём.. Как звать тебя?
- Лидой.
- А тут как кличут?
- Аделью, - она зарделась. - Но мне не нравится, неприлично..
- Мадемуазель с принципами? - я рассмеялся вдруг зло и хрипло.
- Конечно! - Девушка вздёрнула носик под побитой шляпкой. - "Принсипы" всякой барышне необходимы.
У меня голова пошла кругом.
- Музыке умеешь?
- Немного.. Не вышло доучиться.
- Ничего, научим.

После безумных трат я привёз Лиду к Перловой, в Адину комнату. И оставил её покамест, рыдающую и беспонятную в ободранной коробке под замком, оплатив абонемент, новую кровать, тряпки и особо - хорошего учителя. Пусть на дебютный выход сыграет мне то, что Ада исполняла для своего первого старика. "Трансцендентные этюды" Листа я всё равно не люблю и не понимаю, но то дело десятое. Главное теперь, что этот старик - я.

А большего воскресшему идолу я дать не могу.


* Цитируется подзаголовок к рассказу-юмореске А.П. Чехова "Рыбье дело" (опубл. в 1885 году).