Сорока-ворона. 68. Муж-мальчик и так далее

Конец октября был не холодным и не теплым. К тому часу, как мы встретились, солнце подожгли, но оно еще не разгорелось. Ольга одета легко. На ней светлый плащ под пояс и черные туфли. Мы гуляли, как обычно, выбирая безлюдные улицы.

Вначале она молчала, как мне казалось, выдавая себя за скромницу.

Я, скривив губы, ждал, что она скажет (когда она начнет говорить). Было такое впечатление, что мы поссорились, но мы не ссорились.

-Муж-мальчик, - вдруг произнесла она, как бы про себя, но так, что и я слышал.

Ее, вообще-то и не ее, а слова из Писарева больно укололи меня.

И тут же  она начала говорить о том, что на кафедре нас уже поженили, как бы вселяя в меня надежду, мол, не переживай, еще не конец.

Надо было что-то сказать, и я спросил ее, нашла ли она в Киеве материал для реферата. Пресняков был уверен, что по Лунину мало работ. Тут, дескать, большой простор для исследователя русской литературы. Признаюсь,  я мало знал о Лунине, только то, что он декабрист, и не хотел об это говорить Ольге. Она посмеялась бы надо мной, мол, ты не знаешь, как можно не знать.  И зря, потому что его «Письма из России» со статьей о нем были опубликованы только в 1987 году. Автор статьи – историк Эйдельман. Что я мог о нем еще знать, кроме того, что уже знал.

-Олег Павлович говорил, что о нем мало работ. Наоборот – много. Кроме того, что он был декабристом и автором «Писем из Сибири», он был еще человеком со странностями. Однажды голым на лошади проскакал весь Петербург.

-С чего бы это?

-Поспорил. Уже не помню с кем. И потом он странно умер. О нем интересно читать. А вот, чтоб написать что-то новое – не знаю.

-Ты поэтому не хочешь замуж? - спросил ее я, имея в виду и реферат, и Лунина. Я еще не знал о том, что ее поманили аспирантурой, но чувствовал, что к тому, что для нее я, если, помните у Есенина, разве я немного не красив, а в моем случае немного не красив вообще ее не устраивало, не устраивал, ей был "нужен кто-то попроще", то есть  низенький, лысый с животом (!)и неумный, примешивалось что-то еще.

В тот же день она опять как мысли вслух произнесла следующее: «Мне надо будет его тянуть». Снова речь шла обо мне.

Я не обращал внимания на реплики, направленные, может быть, в публику. Если так, то я не должен был их слышать, не должен был на них отвечать.

К тому же, я не знал, что она имела в виду. Я догадывался. Что-то меня радовало, из-за чего-то я расстраивался, но как понимать все это, эти реплики, они предназначались мне или она вела с кем –то спор, может с мамой, которая спросила ее однажды: «Зачем он тебе?»

Она же верно ждала, что я скажу. Что сказать? И не обязательно на реплику.

Она ждала слов. Может быть, признания. Может, предложения руки и сердца. «Хорошо, - думал я. – Я скажу: «Оля, выходи за меня замуж». И что дальше? Я не был уверен, что она даст согласие. О каком согласии может идти речь, если она не разрешает себя поцеловать. У меня пока что во рту все зубы и изо рта не воняет».
Я мог взять ее поцелуй силой. Но зачем? Я мог сказать ей, что жить без нее не могу и прочее и прочее, все в этом духе, но это будет неправдой, потому что могу, мог и жил, чтоб таким образом, безобидной ложью, используя ее как литературный прием, ту же гиперболу, внушить любовь к себе.

Она ждала хоть какого-то слова. Она привыкла (или же ее приучили) к тому, что сначала красивые слова, а потом остальное. Остальное – обман и предательство. 

Что слова… А что если без слов!Я испытывал легкий страх перед словом. Мне казалось, что произнесенное мной слово потеряет свою ценность, пропав (оказавшись) в потоке других чужих слов, не допуская даже мысли о том, что оно может быть таким же, как и другие.

Она посмотрела на меня, как всегда, сдерживая улыбку, от которой, по ее мнению, морщины и ранняя старость, при этом выражение лица было виноватым и в то же время все прощающим, но больше прощающим, извинительным, и сказала с пренебрежением к предмету разговора: «Нет, конечно».

Значит, причина была во мне. Я ее не устраивал.

Но она еще не отпускала меня, хотя я ее, наверное, и раздражал.

-Если не поэтому, то почему? – пристал я к ней.

-Сережа, я уже говорила, мы уже говорили... Мы об этом только и говорим. Зачем повторять одно и то же. Черт! у меня запылились туфли. Я их только сегодня кремила.

-Разве туфли кремят, - сказал я, хотя хотел сказать: «Разве женские туфли чистят».

-А ты, что не знал? Ты ничего не знаешь. Это ты виноват. Это ты водишь меня по этим улицам, где вся эта грязь и пыль. Ну, что мне теперь делать?

-Ты, вроде бы, не против.

-Я не хочу зимой целоваться по подъездам.

До зимы был месяц. Стояла теплая осень. И не верилось, что в декабре будет так много снега, что ни пройти ни проехать.

Но Ольга и летом не хотела целоваться.