Застывшие страницы. 1957. Елена Петровна

Застывшие страницы истории моего рода. 1957. Елена Петровна

Есть люди, которые после смерти остаются в семье не домашним именем, не ласковым прозвищем, а именем и отчеством, будто время не посмело лишить их достоинства и отодвинуть в безымянное прошлое.

Прабабушки давно не было, но для всех она по-прежнему оставалась Еленой Петровной. Не Леной, не бабой Леной — Еленой Петровной.

Так называли её дети, внук, соседи и даже те, кто был намного старше нас и мог бы по возрасту позволить себе фамильярность. В этих двух словах слышалось всё: уважение к её непреклонному характеру, память о зажиточном родительском доме, признание негласного права судить, кому как жить и какую ношу нести.

Летом пятьдесят седьмого года мы с сестрой ещё ничего этого не знали. Для нас она была седой прабабушкой, которая просыпалась раньше солнца и умела превращать обыкновенные семечки во вкусный гостинец.

Когда мы открывали глаза, утро уже хозяйничало во дворе. Оно золотило выбеленную стену хаты, пробиралось сквозь листья, сушило росу на траве. Где-то лениво переговаривались куры, тянулся над землёй запах нагретой пыли, а на завалинке сидела Елена Петровна.

Перед ней стояли два маленьких стаканчика. Она неторопливо очищала семечки и складывала зёрнышки поровну: одно — в мой стаканчик, другое — сестре. Ни одну не съедала сама, хотя работа была кропотливая, долгая, совсем не для старых пальцев.
К нашему пробуждению оба стаканчика были наполнены до краёв.
— Идите, сони, — звала прабабушка. — Ваши сёмки дожидаются.

Мы выбегали во двор, садились рядом и принимались за гостинец. Но едва ли не больше семечек любили её руки. Мы гладили их, водили пальцами по выпуклым прожилкам, по морщинкам и тёмным пятнышкам. Кожа была сухой, тёплой и тонкой, словно бумага старинной книги, в которой записано слишком много судеб.

Иногда прабабушка пела. Слов я не запомнила. Осталось только ощущение протяжного голоса, который не оканчивался возле белой хаты, а уходил далеко в поля. Возможно, там, за дворами и огородами, песню подхватывал ветер, нёс над ковылём и возвращал к нам уже звуком невидимой свирели.

Ходила Елена Петровна с палочкой и прихрамывала. Ногу она сломала ещё подростком и с тех пор всю жизнь ступала неровно, будто каждый её шаг складывался из двух разных половин: одна принадлежала той молодой девушке, какой она могла бы стать, другая — женщине, привыкшей превозмогать боль и не ждать от судьбы снисхождения.

Замуж она вышла в двадцать два года. По тогдашним меркам — поздно. Женихов хватало: семья была зажиточной, невеста хороша собой, а приданое могло показаться некоторым не менее привлекательным, чем сама Елена. Отец это понимал и потому никому не доверял.

Женихов он выбирал сам и сам же им отказывал.
— Не к сундукам ли нашим сватается? — спрашивал он, пристально разглядывая очередного претендента.
Какие ответы слышал — теперь уже никто не расскажет. Вероятно, красивые и почтительные. Но отец смотрел не на поклон, не на праздничную рубаху и не на обещания. Он хотел убедиться, что будущий муж выбрал Елену — девушку с повреждённой ногой и сильным характером, — а не достаток её семьи.

Только в двадцать два года отец согласился отпустить дочь. Наверное, решил наконец, что этот человек пришёл за ней самой.

Семейное предание не сохранило, была ли Елена Петровна счастлива. Раньше о счастье вообще говорили меньше, чем о долге. Счастье принимали как редкую ясную погоду: случилось — поблагодари, закончилось — продолжай работать. А долг был землёй под ногами. На нём стояли дом, дети и вся жизнь.

Человека Елена Петровна мерила не словами, а тем, какую тяжесть он способен вынести.

Однажды её дочь Маруся — единственный ветеринар на 5 соседних колхозов и младшая сестра моей бабушки, вернулась с работы позже обычного, в этом не было ничего странного, когда начинались отёлы или вакцинации коров, она могла не возвращаться домой даже несколько суток.
 
Елена Петровна сидела во дворе. Дочь поздоровалась и поспешила пройти мимо, но материнский взгляд остановил её быстрее окрика.
— А ну, подойди.
Мария подошла. Прабабушка прищурилась, почвствовав запах вина.
— Где была?
— Мимо свадьбы ехала, мама. В соседнем селе. Позвали молодых поздравить. Не могла же я счастья им не пожелать.

Марусе объяснение показалось убедительным. Елена Петровна рассудила иначе.
— Счастья желают от сердца, — сказала она и поднялась с завалинки.
Палочка, помогавшая ей ходить, на мгновение превратилась в орудие материнского возмездия. Мария успела отступить. Елена Петровна замахнулась, но из-за больной ноги не смогла приблизиться и палочкой до дочери не дотянулась.
Палочка не достала — слова достали.

Муж Маруси погиб в 41, а замуж второй раз она не вышла. У неё рос сын — единственный и горячо любимый внук Елены Петровны. Мать считала: если есть ребёнок, значит, прежде всего ради него следует жить.
— Ты ему теперь и мать, и отец, — говорила она дочери. — Чем больше человеку дано, тем большую ношу он должен нести.

Наверное, Мария и сама понимала это. Но слова матери не оставляли ей даже маленького просвета для сомнений. У Елены Петровны долг всегда шёл впереди человеческой слабости. Она не спрашивала, тяжело ли. Тяжело было всем. И не ко всем вернулись мужья. Важно другое: выдержишь ли?

Я запомнила её совсем иной. Не строгой хозяйкой рода, не судьёй с палочкой в руке, а старой женщиной на солнечной завалинке. Она сидит в белом платке, щурится от яркого света и бережно очищает для двух маленьких девочек семечки.
Два стаканчика стоят перед ней, наполненные до краёв.

Так и осталось во мне то лето: белая хата, тёплая земля под босыми ногами, песня без слов и её руки, которые мы с сестрой гладили, не понимая, что запоминаем их навсегда.

Зимой Елены Петровны не стало.
Стояли сильные морозы. Снег скрипел под ногами, воздух обжигал лицо, деревья застыли в белом безмолвии. Проститься с ней пришло почти всё село. Её единственного внука отпустили в краткосрочный отпуск, и он успел проводить бабушку.

Мы с сестрой все эти дни находились у соседей. Самих похорон я не помню. Эта часть семейной истории пришла ко мне позднее — голосом бабушки, обрывками разговоров взрослых, зимними картинами, которые память создала вместо утраченного воспоминания. Но, возможно, ребёнку и не обязательно было видеть последнее прощание.

Для меня Елена Петровна не ушла по заснеженной дороге за сельскую околицу. Она осталась там, где я знала её живой: на завалинке возле белой хаты. Солнце согревает её плечи, палочка прислонена к стене, а сухие пальцы привычно освобождают зёрнышко от шелухи.

Годы прошли, хаты, вероятно, давно нет, лица стёрлись, голоса умолкли. Только иногда во мне возникает необъяснимое чувство, будто за спиной стоит кто-то сильный и родной. Не пугает, не требует послушания, а просто хранит. Отводит грозу, подсказывает решение, не даёт оступиться на той дороге, которую я должна пройти сама.

Тогда я вижу прищуренные глаза прабабушки, белый платок и её руки. В морщинках этих рук теперь проступают мои собственные годы.

Для всех она навсегда осталась Еленой Петровной. А для меня стала той седой «пра», которая однажды вошла в стихотворение и с тех пор не уходит из моей души. Возможно, именно с ней я говорю, когда кажется, что обращаюсь в пустоту. Возможно, её свет ведёт меня через годы.
И два маленьких стаканчика до сих пор стоят на залитой солнцем завалинке — наполненные поровну, до самых краёв.

Я всегда не одна

Даже, когда совсем одна, я не одна.
На коврике, у моих ног мурлычет кот.
А надо мною, с потолка струится свет.
Горит экран, на нём строка, мельканье букв.

Живёт во мне ещё одна, наверно — я
Или сестра, или душа, иль часть меня.
Без слов мы с нею говорим о прошлых днях.
С ней, как подружки погрустим и полетим…
 
Сибирь, Иркутск, Баллаганах — моя земля. 
Там родилась и навсегда осталась я.   
Остались в памяти и снах: Витим, тайга, 
Мельканье полустёртых лиц. И часть меня.
 
Лишь полустанком на пути — земля отца.
Не прижилось, не прирослось… Даже лица
Его не вспомнить ни за что и никогда.
Случайным был, забытым стал он навсегда.
 
Наполнил ветер паруса. Лечу на юг.
Поля и степи в ковылях, свирели звук.
Белая хата, образа, огня игра.
А на завалинке сидит седая пра.
 
В её прищуренных глазах вижу себя. 
В морщинках на её руках — мои года.
Белый платок на седине — безгрешный путь.
Всех женщин рода моего извечный путь.
 
Она осталась навсегда с душой моей
Убережёт и охранит от зла людей,
Благословит, замолит грех, подарит свет
Своим потомкам на земле на много лет.
30.09.2024
(Баллаганах — название прииска)

Даю ссылку на первую из «Застывших страниц», в 1875 году родилась моя прабабушка.  
Застывшие страницы моего рода. 1875. Петер и Мария https://dzen.ru/a/Zst6mO_71A5CtCig