Не положено

1.
Вечер в литературном клубе «Светоч» обещал быть томным и предсказуемым, как осенний дождь за окном. Пахло пыльными книгами, остывшим кофе и чужими духами. Я сидел в углу, сжимая в руках распечатку своего нового рассказа, и чувствовал, как по венам бежит нетерпеливый, злой адреналин. Сегодня была моя очередь читать. И моя очередь принимать удар.
Напротив, в кресле, похожем на трон инквизитора, восседала Она. Марина Львовна. Кандидат филологических наук, доцент кафедры чего-то там невыносимо скучного, и по совместительству — главный страж литературных устоев нашего скромного «Светоча». Ее очки в роговой оправе сверкали, как два нацеленных на меня прожектора. Рядом с ней сидели ее верные адепты — пара аспиранток с одинаково постными и преисполненными значимости лицами. Филологи. Мои вечные оппоненты.
Я начал читать. Мой рассказ был о старике, который разучился говорить словами и начал общаться с миром через запахи. Он варил зелья из городских ароматов: запах мокрого асфальта смешивался с запахом свежей выпечки, чтобы передать грусть; аромат бензина и озона после грозы — чтобы выразить надежду. Я ломал синтаксис, играл с ритмом, вплетал в текст обрывки несуществующих слов, пытаясь передать это обонятельное безумие. Я творил.
Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Тяжелая, как мокрое армейское одеяло.
Первой, разумеется, заговорила Марина Львовна. Она медленно сняла очки, протерла их платочком, словно наводя резкость перед казнью, и произнесла своим скрипучим, менторским голосом:
— Что ж, молодой человек. Смело. Даже, я бы сказала, дерзко. Но позвольте задать вам несколько вопросов. На каком основании вы так вольно обращаетесь с синтаксической структурой предложения? Ваши инверсии немотивированны. Ваша пунктуация, простите, анархична. Это… это не положено.
«Не положено».
Это слово ударило меня, как разряд тока. В голове мгновенно всплыл образ с военной кафедры нашего инженерного института. Сержант Петренко, отслуживший срочную, которого мы так и прозвали — «Не положено». Он был ходячим уставом. Для него мир делился на две простые категории. Можно ли студенту на тактическом поле расстегнуть верхнюю пуговицу? «Не положено». Можно ли после отбоя читать книгу с фонариком? «Не положено». Его мозг, выдрессированный армией, был идеальным механизмом, лишенным всякой свободы воли. Он не думал, он сверялся с внутренним сводом правил. Это было смешно и одновременно страшно.
И вот сейчас передо мной сидела Марина Львовна — сержант Петренко в юбке и с кандидатской степенью. Ее армией был филологический факультет, ее уставом — учебники Розенталя и теория литературы.
— Понимаете, — попытался я объяснить, чувствуя, как закипает кровь, — я пытался передать хаос мыслей героя, его отрыв от привычной языковой системы. Это художественный прием.
— Художественный прием должен быть оправдан, — отчеканила она. — А у вас — просто ошибка на ошибке. Вы пишете «запах дождя пахнул». Тавтология! Это стилистическая небрежность.
— Но он так чувствует! Для него запах — это действие, это глагол! — я почти срывался на крик.
— Это безграмотно, — отрезала она, и ее аспирантки согласно закивали, как китайские болванчики. — Литература — это не анархия. Это система, это структура. Есть каноны, которые создавались веками. А вы пытаетесь их разрушить, не имея на то ни малейшего права.
Я смотрел на нее и видел не критика, а тюремного надзирателя. Ее рамки были так же жестки, как стены казармы. Ее представления о творчестве были расписаны от и до, как распорядок дня в воинской части. Шаг влево, шаг вправо — побег, караемый расстрелом из цитат классиков.
И в этот момент я почувствовал не злость, а острую, пронзительную жалость к ней. И к себе — за то, что трачу на них время. Я вдруг понял, что базовые академические знания для таких людей — не инструмент, а клетка. Там, где нужно экспериментировать, где нужно дышать полной грудью, они судорожно хватаются за Правила. Как будто эти Своды законов вечны и незыблемы.
«Хорошо, что мой ум не зашорен, — подумал я с внезапным облегчением. — Замечательно, что меня не выдрессировала армия, как хозяин пса. Хорошо, что в моей голове вольные ветра и море солнечного света».
Я встал, собрал свои листки и спокойно сказал:
— Спасибо за ваше мнение.
Я шел к выходу под ее осуждающим взглядом. И что положено, а что не положено, я выбираю сам. Какое это счастье — иметь незадрюканные ротными сержантами мозги. Только с такими мозгами можно творить, не оглядываясь на чужие правила. Только с такими незамутненными мозгами можно заглянуть в Грядущее.
Уже на пороге я обернулся. Марина Львовна что-то вещала своим подопечным, указывая пальцем в сторону двери, за которой я стоял. Я усмехнулся и тихо, почти про себя, произнес:
— А главное, не начинать жить с оглядкой. Не оглядывался — вот и не начинай. Это я вам как филолОг филолОгу говорю.
Я сделал ударение на последний слог намеренно, как маленький акт личного бунта.
Их слишком много, этих стражей прошлого. Университеты штампуют их тысячами. А вот вольнодумцев вузы не выпускают совсем. А моей стране, моему миру нужны именно они — ученые и инженеры, художники и поэты без комплекса оглядки на устаревшие нормативы.
Много ли надо ума, чтобы жить с повернутой назад шеей? Вообще тут ум не нужен. Правила и Нормативы, Границы и ФилолОги на страже заменят тебе, приятель, ум. Жить, не пользуясь собственным умом, — это и называется жить с вечной оглядкой. При этом заменив свои мозги на Учебник.
Я вышел на улицу. Дождь кончился. Воздух пах озоном, мокрым асфальтом и свободой. И этот запах был абсолютно, восхитительно положен. Положен мной. Для меня. Сейчас.

2.
И я пошел по этому мокрому, блестящему от фонарей городу, чувствуя себя не просто писателем, а диверсантом в тылу врага. Врага, имя которому — Застывшая Форма. Этот враг сидел не только в литературных клубах. Он сидел в конструкторских бюро, где инженеры боялись отойти от ГОСТов тридцатилетней давности. Он сидел в научных лабораториях, где ученые мужи цеплялись за теории, опровергнутые еще вчера, потому что так написано в диссертации их научного руководителя. Он сидел в школьных классах, где учительница с указкой в руке вбивала в детские головы единственно верную трактовку «Войны и мира».
Враг был повсюду. И его главное оружие — страх ошибки. Страх быть осмеянным, непонятым, отвергнутым. Страх перед этим сакраментальным «Не положено». Филологи, со своими правилами и нормами, были лишь одним из его легионов, возможно, самым безобидным, но самым громким. Они охраняли язык — живой, дышащий, постоянно меняющийся организм — так, словно это был труп в мавзолее, который нужно было сохранить в нетленном виде для потомков. Они бальзамировали его, обкладывали цитатами, как ватой, и отгоняли любого, кто пытался проверить, бьется ли у него еще пульс.
А пульс бился. Он стучал в рифмах уличных поэтов, в жаргоне программистов, в нелепых, но живых фразах из интернет-мемов. Язык рос, мутировал, ломал себе кости и тут же их сращивал по-новому. И только в аудиториях, пропахших нафталином, он лежал под стеклом, препарированный и мертвый.
Я остановился у витрины книжного магазина. На полках стояли ряды «правильных» книг. Ровные, выверенные, одобренные критиками вроде Марины Львовны. Книги, написанные с вечной оглядкой на великих предшественников. Это была не литература, а реконструкция литературы. Как люди, наряжающиеся в доспехи и машущие деревянными мечами, — вроде бы похоже, но битвы нет, крови нет, жизни нет.
Мой старик, говорящий запахами, был живым. Он был уродлив, нескладен, он заикался тавтологиями и спотыкался об инверсии, но он был настоящим. Он был моим способом сказать: «Король-то голый!». Ваш канон, ваши правила — это всего лишь одежда, которая давно истлела, но все боятся в этом признаться.
Я вдруг представил себе мир, построенный по лекалам Марины Львовны. Мир, где инженеры строят только типовые панельные дома, потому что эксперименты с формой «не положены». Мир, где врачи лечат только по утвержденным Минздравом методичкам полувековой давности, потому что новаторство «немотивированно». Мир, где композиторы пишут музыку, строго следуя канонам гармонии XVIII века, потому что атональность — это «анархия». Это был бы стабильный, предсказуемый и абсолютно мертвый мир. Мир вечного «вчера».
А я хотел жить в «завтра». Я хотел дышать воздухом, который еще никто не раскладывал на химические элементы. Я хотел писать книги, для которых еще не придумали жанровых ярлыков. И я был не один. Я знал, что где-то есть такие же, как я. Инженеры, которые в гаражах собирают невероятные механизмы. Ученые, которые в стол пишут дерзкие гипотезы. Художники, которые смешивают на палитре немыслимые цвета. Мы были партизанами будущего, действующими на оккупированной территории прошлого.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от друга, такого же инженера-вольнодумца, как и я. «Ну как, разгромил филологический бастион?»
Я улыбнулся и начал печатать ответ: «Не разгромил. Обошел с фланга. Они до сих пор смотрят назад, охраняя руины. А мы уже строим новый город на холме».
Я нажал «отправить» и поднял голову. Над крышами занимался рассвет. Город просыпался. И в этом утреннем воздухе, свежем и полном обещаний, я ясно различил новый, еще никем не описанный запах. Запах грядущего. И он был абсолютно, безоговорочно, единственно положен. Потому что так решил я.