Избух и каменные гости

Избух и каменные гости.
 Глава первая, в которой всё начинается с мха
Избух проснулся от того, что мох за окном рос в неправильную сторону.
Не на север — как положено — а вниз. Прямо по стене, от фундамента к крыльцу, будто кто-то перевернул землю.
— Избаха! — крикнул он. — Мох!
— Вижу, — сказала Избаха, глядя в окно. — И не только мох. Вон, смотри.
За малинником, на берегу Онего, где скалы выходят к воде, что-то шевелилось. Не ветер — ветер шевелит траву, а это шевелилось тяжело, каменно, с скрежетом. Скала треснула — и из трещины вылезла рука. Большая, плоская, с пятью пальцами.
— Это не Петрович? — спросил Избух без надежды.
— Петрович на рыбалке, — сказала Избаха. — Это из петроглифов.
Избух позвал Палика. Палик пришёл — ровный, с кривым носом и одним длинным усом. Посмотрел на скалу, на руку, на мох.
— Бесиха, — сказал он.
— Кого?
— Бесиха. Бесов Нос, помните? Два с половиной метра, трещина посередине, крест поверх. Ожила.
— Откуда ты знаешь?
— Я пять тысяч лет в этих краях. Я всех знаю.
Рука вылезла целиком. Потом — плечо, голова. Огромная, квадратная, с глазами-кружками. Бесиха выбралась из скалы, как из ванны — тяжело, недовольно, с хрустом. Встала на берег, посмотрела на озеро, потом на Избуха, потом на крест на собственной груди.
— Это, — сказала она голосом, который звучал как камень по камню, — это что?
— Крест, — ответил Избух. — Монахи в пятнадцатом веке...
— Я знаю, кто это сделал. Я четыре тысячи лет спала, а потом пришёл какой-то с бородой и по мне крест выбил. Мне ещё спать с этим. Вы думаете, удобно — на спине лежать, а у тебя крест выпирает?
— Ну...
— Нет. Не удобно. Снимите.
— Как?
— Словоделом. Кто-то же вас делал — пусть и меня переделает.
Пока Избух объяснял Бесихе, что словодел — это не служба вызова, из скал выбирались остальные.
Великая Лебедь вышла первой — и сразу упала. Четыре метра шеи, идеальная дуга, и ни одного колена, которое гнулось бы в нужную сторону. В воде — царевна, на берегу — строительные леса.
— Помогите, — сказала Лебедь голосом тонким и звонким, как ветры над Онего.
— Чо тебе?
— У меня ноги. Они... не гнутся.
— Ты лебедь, — сказал Избух. — Ты должна плавать.
— А я где? На берегу! В камне! Пять тысяч лет! Ты пробовал пять тысяч лет стоять на одном месте?
Выдра выскочила из-за камня — маленькая, вертлявая, мокрая (хотя камень был сухой). Обежала Бесиху, пролезла между ног Лебеди, забралась на плечо Избуху и застрекотала.
— Чего она? — спросил Избух.
— Разведка, — сказал Палик. — По амплуации. Она проверяет обстановку. Кто и чем занимается тут.
Налим не вышел. Он просто лежал на камне — как лежал пять тысяч лет. Только теперь — без камня, просто на песке. Огромная рыба, метра три, с усами. Не шевелился.

— Он живой? — Избух ткнул палкой.
— Живой, — сказал Палик. — Он просто... не торопится.
Человеколось вышел последним — тихо, на двух ногах, с рогами на голове. Остановился, принюхался. Повернул голову к лесу — и тихо сказал что-то на двух языках: по-человечьи — «лес», и по-лосиному — низкий звук, от которого у Избуха задрожали наличники.
— А он чего? — шепотом спросил Избух.
— Переводчик, — сказал Палик. — Между нами и зверями. По амплуации.
Жезл с лосиной головой — короткая палка, выбитая на камне отдельно — тоже ожил. Но не пошёл, не заговорил. Просто лёг на землю и указал рогами на Бесов Нос.
— Компас, — сказал Палик. — Всё на Бесов Нос показывает.
— А если я хочу в другую сторону?
— Не хочешь, — сказал Палик. — Он решает.
Сучковатый пришёл сам — без приглашения, по запаху (учёные спорят, чувствуют лешие запахи или нет; Сучковатый говорил, что чувствует «нечто», но «это не запах, это скорее так»). Посмотрел на Бесиху, на Лебедь, на Выдру, на Налима.
— Крыша что ли едет, — сказал он. — Это чего?
— Петроглифы, — сказал Избух.
— Вижу, что не морошка. Откуда?
— Из камня. Проснулись.
Сучковатый почесал бороду.
— Они весной просыпаются. В мае. На Ягорьева дня — и обратно. Это вам любой скажет. А сейчас сентябрь. Что-то их раньше времени растревожило.
— Что?
— А кто их знает. Может, кто прочитал.
— Что — прочитал?
— Ну, — Сучковатый неопределённо повёл рукой, — они ж выбиты. Не нарисованы, а выбиты. Выбиваешь — звучит. Тук-тук-тук. Много раз. Если кто-то прочитает ритм правильно — они и встанут.

 Глава вторая, в которой приходят лыжники
Они пришли через два дня —  на лыжах, по сентябрьской траве.
Трое. Два больших, один поменьше. Шапки, палки с утолщениями, лыжи — деревянные, каменно-возрастные, с загнутыми носками. На лыжах — насечки, такие же, как на скалах. Идут, переступая, параллельными следами — по земле, по мху, по гравию, везде оставляя две борозды.
Сучковатый посмотрел и сказал:
— Беломорские.
— Чего? — Избух не понял.
— Беломорские. Залавруга. Река Выг. Триста вёрст отсюдова. Они что — своим ходом на лыжах?
— А как иначе? — спросил старший лыжник. Он был большой, с бородой,  на лыжах и с явным выпирающим вперед предметом в штанах.
— Ты по-русски? — удивился Избух.
— По-выбитому, — сказал лыжник. — Тук-тук. Но понимаю.
— А вы откуда? Зачем?
— Слышали: онежские ожили. Мы тоже. Пошли. Дорогу знаем — по озеру, потом по лесу. Лыжи — вот. Везде проедем.
— Сентябрь, — сказал Избух. — Лыжам нужен снег.
Лыжник посмотрел на лыжи, на траву, на лыжи.
— Необязательно, — сказал он. — Мы и в камне ехали. А в камне снега вообще нет.
Два больших лыжника вели себя уверенно. Двигались резво, грудь колесом, палками размахивали. Третий — поменьше, без бороды, без выпирающего предмета — шёл впереди и держался от них в сторонке.
Избух прислушался к разговору. Два больших обсуждали охоту:
— Мы гнали! Три лося! По лесу! Вверх, потом вниз, потом через реку!
— Мы гнали, — подтверждал второй.
— Кто догонит — того и добыча!
Третий молчал. Избух посмотрел на него. Третий отвёл взгляд.
— Эй, — сказал Избух тихо. — А ты чего молчишь?
Третий помолчал. Потом сказал:
— Я не молчу. Я не могу им сказать.
— Почему?
— Потому что если я скажу — они не поймут. Или услышат, но не захотят.
— Чего не захотят?
Третий оглянулся на двух больших — те уже спорили, кто из них быстрее.
— Я не охотник, — сказал третий.
— А кто?
— Я... — он шепнул, — я лыжница.

Избух выпрямился. Посмотрел на двух больших, на третьего, снова на двух больших. Позвал Палика.

— Палик, глянь.
Палик глянул. Его ровные брови (обе одинаковые, конечно) чуть сдвинулись.
— Ага, — сказал он. — Вижу.
— Ты видел раньше?
— Я пять тысяч лет рядом жил. Конечно, видел. Но я — палиндром. Я читаю одинаково с обоих концов. Мне всё равно. А им — не всё.
Два больших лыжника подошли. Старший — бородатый, с выпирающим предметом в штанах— сказал:
— Чего стоите? Пора на охоту! Вон — лось!
Он указал палкой на Избуха.
— Я — изба! — крикнул Избух. — Я не лось!
— Рога есть, — сказал лыжник. — Деревянный. Большой. Лось.
— Это наличники! Резные! Не рога!
Второй лыжник, тоже большой, тоже с предметом, кивнул:
— Лось. Точно. Гоним!
Они стартовали. Лыжи заскрипели по земле, палки застучали. Избух побежал. Он никогда не бегал — избы не бегают — но тут пришлось. Ветки затрещали, хлев залепетал, петухи на насесте закричали.
— Я НЕ ЛОСЬ! — кричал Избух.
— ТУК-ТУК-ТУК! — кричали лыжники.
Палик побежал рядом.
— Ребята! — кричал он. — Он — не добыча! Он — изба! Жилой объект! Пещера по вашему!
— Добыча! — кричал первый лыжник. — Мы — охотники! Мы — символ Карелии!
Избух мчался через малинник, через берёзовую рощу, по берегу Онего. Лыжники — за ним, параллельными следами, на лыжах, по сентябрьской траве, без единой снежинки. Оставляя две борозды — точь-в-точь как на скале.
Выдра бежала рядом и стрекотала — по-своему, по-выдровому. Налим лежал на камне и не реагировал. Лебедь — упала, встала, упала, встала. Человеколось стоял и смотрел.
И тогда Человеколось вышел вперёд.
Он встал посреди берега — на двух ногах, с рогами, большой, настоящий. Повернулся к лыжникам. Сказал по-человечьи: «Стойте». Сказал по-лосиному — низкий гул, от которого у лыжников затряслись лыжи.
Лыжники остановились. Посмотрели на Человеколося. Потом на Избуха. Потом на Человеколося.
— Лось, — сказал старший, и в голосе его было что-то новое. Не охотничье. Скорее — узнавание.
— Лось, — подтвердил Человеколось. — Настоящий. А он, — он показал на Избуха, — не лось. Он — дом.
— Мы гнали лося... — начал старший лыжник,— Только мы давно лосей не видели и не помним как они выглядят. Он-лось!!!
— Нет, — сказал Человеколось.
— Что — нет?
— Вы гнали не лося.
Повисла тишина. Даже Выдра перестала стрекотать. Налим шевелил хвостом — но он шевелил хвостом всегда.
Третий лыжник — маленький, без бороды, без явных мужских признаков — вышел вперёд. Посмотрел на двух больших. Те стояли, тяжело дыша, лыжи скрещены.
— Я не добыча, — сказал третий. — И никогда не была.

— Ты... — первый лыжник запнулся.
— Я — лыжница. И я убегала. Не от зверя. От вас.
— Но мы... мы гнали лося! — воскликнул второй.
— Вы гнали меня, — сказала лыжница. — Пять тысяч лет. По снегу, по камню, по учебникам. А я бежала. Потому что кто первый догонит...
— ...тому и добыча, — закончил старший. Он определённо был более опытным.
— Нет, — сказала она. — Кому первому уступлю.
Баба Яга прилетела на гибридной ступе (тихий гул, ноль углерода), приземлилась рядом, сложила руки.
— Ну вот, — сказала она. — Дошло. Пять тысяч лет — и дошло.
— Чего — дошло? — спросил старший лыжник.
— То, что вы — не охота. Вы — сватовство. Кто догонит — тот и жених. А она — невеста. И она выбирала, кому уступить.
— Я никому не уступила, — сказала лыжница. — Пять тысяч лет. Ни разу.
— А сейчас? — спросил второй лыжник, и его голос дрогнул.
Лыжница посмотрела на обоих. На старшего — большого, бородатого, уверенного. На второго — такого же. Потом на третьего — на себя.
— Сейчас сентябрь, — сказала она. — И снега нет. И лыжи — по траве. И я устала.
Она посмотрела на второго. Он был чуть меньше первого — не такой крикливый, не такой гордый. Но смотрел на неё.
— Тебе, — сказала она.
Старший лыжник открыл рот:
— Но я сильнее! Я первый! Я...
— Ты первый, — сказала она. — Но мне не нужен первый. Мне нужен тот, кто смотрит.
Кощей, который сидел на камне рядом с Налимом и кутался в малахай, высморкался и сказал:
— Значит, вы, двое, пять тысяч лет... и всё это было не охота?
— Не охота, — сказала лыжница.
— А что?
— Брачные игры.
Кощей посмотрел на Налима. Налим не пошевелился.
— Я тридцать лет в гробу лежал, — сказал Кощей. — И то — женился.
Первый лыжник стоял, открыв рот.
— Мы... не охота?
— Ты, — сказал Избух, — не охота. Ты — жених. Который пять тысяч лет бегал за невестой и не догнал.


 Глава четвёртая, в которой словодел решает

Избух позвонил словоделу. (Как — не спрашивайте. У Избаха есть телефон. Кривой, на стене, с диском. Но работает.)

— Словодел, — сказал Избух. — Тут петроглифы ожили. И лыжники. И выяснилось, что лыжники — не охота, а брачные игры. И Бесиха хочет, чтобы с неё крест сняли. И Лебедь не может ходить. И Налим... Налим лежит. А ещё — нужно как-то загнать всех обратно в камень, пока комиссия по культуре не приехала.
Словодел помолчал, подумал:
— Палик рядом? — спросил он.
— Здесь.
— Передай ему: он знает, как. Палиндром — это форма. Форма держит. Что симметрично — то прочно. Бесиха — симметричная. Лебедь — симметричная. Налим — симметричный. Лыжники — нет. Лыжники — сюжет. А сюжет — не форма, а история. История должна закончиться.
Избух передал. Палик кивнул.
— Лыжники должны дойти до конца, — сказал Палик. — Сюжет должен завершиться. Охота — не завершилась, потому что это не охота. А брачные игры...
— Сватовство завершается, — сказала лыжница. — Когда выбирают.
— Вы выбрали?
— Выбрала.
— Тогда — конец. Сюжет закрыт. Вы возвращаетесь в камень.
Старший лыжник — не выбранный — стоял молча. Потом сказал:
— Пять тысяч лет. И я — не охотник. И не жених. И... не добыча.
— А кто? — спросил Избух.
— Тот, кто не догнал, — сказал первый лыжник. И впервые за пять тысяч лет  улыбнулся, но грустно.
Он пошёл первым. Без лыж, без палок — пешком, по берегу, к скале. Подошёл к камню, приложил ладонь — и вошёл. Как в воду. Камень принял его — и на поверхности проявился рисунок: большой, бородатый, на лыжах, с палками. Только теперь — без торчащего предмета. Тот убрался.
Второй лыжник — выбранный — посмотрел на лыжницу. Она кивнула. Он пошёл к камню. Вошёл. Проявился — большой, с предметом (который теперь был не выпирающим, а просто — частью фигуры: муж, жених, состоявшийся).
Лыжница подошла последней. Остановилась. Обернулась к Избуху.
— Передай словоделу: спасибо. Что прочитал.
— Он не читал, — сказал Избух. — Он...
— Читал, — сказала она. — Кто-то прочитал ритм. Тук-тук-тук. И мы встали. А теперь — тук. И мы ляжем.
Она приложила ладонь к камню. И вошла. Проявилась — маленькая, без бороды, на лыжах. И если посмотреть внимательно — она чуть впереди. Не убегает. Идёт.

Бесиха тоже ушла — но с условием. Палик (по инструкции словодела) провёл рукой по её груди — и крест осыпался. Бесиха посмотрела на чистую грудь, сказала: «Вот. Нормально» — и вошла в камень. Теперь на Бесовом Носу — Бесиха без креста. (Учёные, разумеется, заметят.)
Лебедь ушла в воду — и из воды в камень. В воде она была прекрасна. Налим — перекатился в камень, не проснувшись. Выдра — нырнула. Человеколось — ушёл в лес, а из леса — в камень. Жезл с лосиной головой — лёг на землю, показал рогами на Бесов Нос и замер.
Избух стоял на берегу. Сентябрь, Онего, ветер. Камни — на месте. Рисунки — на месте. Только — без креста на Бесихе. И лыжница — чуть впереди.
— Заметят? — спросил Избух.
— Кто? — сказал Палик.
— Учёные.
— Учёные — заметят. А картинка — да. Кто смотрит — увидит.
— Что увидит?
— Что она впереди, — сказал Палик. — Не убегает. Идёт. И он — за ней. Не гонит. Идёт.
Сучковатый стоял рядом, смотрел на камни, качал головой.
— Дереунские дела. Пять тысяч лет — и переосмыслили. Ну, доехали.


— Каждые пять тысяч лет — что-то новое, — сказала Баба Яга. — Палиндром — ладно, лыжники — ладно. А дальше что?
Избух посмотрел на Палика. Палик — ровный, с кривым носом и одним длинным усом — пожал плечами.
— Дальше — дорога, — сказал он.
— Куда?
Палик посмотрел на Жезл. Жезл лежал на земле и указывал рогами на Бесов Нос. Но — едва заметно — один рог чуть дрогнул и повернул на север. На Белое море. На Залавругу.
— Туда, — сказал Палик. — У них там тоже петроглифы. И если кто-то прочитает...
— Опять?
— Опять.
Избух вздохнул, поправил крыльцо, подтянул хлев, подтянул тростниковые штаны:
— Ну, — сказал он. — Пошли, что ли.
И пошли…

*Продолжение следует. Через 5000 лет.*