Витки одной спирали 33

- Ну, валяй, - разрешил Уилсон. – Советуйся. Рассказывая давай, что там у тебя за дилемма?
Я рассказал.
Он слушал, не глядя на меня, а играя пустыми предметными стёклами - складывал из них пасьянс на столе. И. когда я иссяк, кивнул:
- Значит этот косяк с цитологией не небрежность Грега, не ошибка и не халатность, а чистая злонамеренность?
- Добро-намеренность, - поправил я.
Уилсон фыркнул, и я понял, у кого Грег научился так делать - гораздо лучше моего.
- Добро... А что такое добро? - он поискал глазами и кивнул на свой отдельно валяющийся у стола протез. - Вот это, например, добро?
- Каэшн, - по количеству фырканий на единицу информации мы явно шли на рекорд. - Вы бы без ампутации умерли - и всё.
- Умер бы, да... – серьёзно согласился он. - А ты помнишь, как мне это далось? В те дни чем-чем, но добром мне это точно не казалось.
Я невольно поёжился, вспоминая.
- Добро...- повторил он задумчиво. - А ты знаешь, зачем добру нужны кулаки? Затем, чтобы этими кулаками насильно забивать это добро кому-нибудь активно сопротивляющемуся в глотку. И, заметь, добром оно от этого быть не перестаёт.
- Вот и скажите об этом Грегу, - потребовал я.
- Я "скажите"? А ты? Ты же его друг.
- А вы - его отец.
- Милый мой! – рассмеялся Уилсон. -  Отцы нам столько всего говорят в нашем детстве, что к подростковому возрасту мы их речи начинаем воспринимать как белый шум. И только потом, когда уже нам становится далеко за..., приходит мысль: а вдруг в этом назойливом бормотании и впрямь было что-то заслуживающее внимания?
Я тоже рассмеялся.
- Ты мне не веришь? – поднял он одну бровь – густую, как у Грега, но отец говорил, что раньше, до химиотерапий и операций, они были у него ещё гуще – «просто, как собачьи хвосты над глазами, и он всю жизнь учился ими вилять». Немного научился, похоже.
- Нет, я верю, - поспешно успокоил я его, - Просто... Мне просто, видимо, уже немного "далеко за..."
- Наглец, - улыбнулся Уилсон.
У него была хорошая улыбка, ласковая и умная. Грег унаследовал и её, и ох, как многое ему за неё сходило с рук. Но сейчас она продержалась недолго, сменившись озабоченностью:.
- Скоро начало разбора. А мне ещё нужно собрать себя из составных частей, - он снова кивнул на протез.
- Я помогу?
- Ни в коем случае. За помощь платят комплексом неполноценности - так сказал твой отец, если его слова для тебя, действительно, перестали быть просто белым шумом.
- Зависит от отношения к этому, - возразил я - возражать отцу в его отсутствие было легче, как и снова спросить: - Но вы мне совета так и не дали. Я должен засветить мотивы Грега на разборе или скрыть это?
- Роб, не старайся казаться простоватее, чем есть, - строго сказал Уилсон. – И так, и этак будет предательство. Скроешь мотивы – предашь будущих пациентов Грега, которые могут впредь пострадать от его – как ты это назвал? – синдрома демиурга. Расскажешь – предашь Грега. В своих глазах - не факт, что комиссия обратит на эти мотивы такое же внимание, как ты и так же их расценит. Но в своих глазах предашь. И ты хочешь, чтобы я за тебя сделал этот выбор? Ха! Нашёл дурака!
Я хотел было возразить, что, мол, он мои собственные мотивы расценивает слишком уж сурово и, возможно, просто потому, что, как отец, он на стороне сына, но – увы -  в этот самый миг отсутствие моего отца сделалось присутствием - я услышал неровную шаткую походку и постукивание трости у самой двери.
Хаус остановился в дверях и мимической игрой изобразил удивление моим присутствием:
- А ты что здесь делаешь? Зван на консилиум?
- Типа того, - сказал я нахально. - Вот доктор Уилсон советовался со мной по поводу тактики ведения пациентки Рэйчел Чарлтон. Ты ведь её тоже знаешь?
Уилсон мои слова, кстати, опровергать не стал. Вместо этого дотянулся до протеза, приладил его к культе, закатал брючину - аккуратно, чтобы не помять - и принялся, сопя, возиться с ремнями крепления.
- Ну, и какого чёрта ты молчишь и пыхтишь? - спросил Хаус, выждав какое-то время. - Ты её уговорил на аборт?
Уилсон буркнул в ответ что-то невнятное, но явно отрицательное. Его пальцы дёргали ремни суетливо, совсем не похоже на него.
- Ты так сейчас застёжку оторвёшь, - предостерег Хаус. - А поскольку у тебя костылей с собой нет, а только палка, будешь или пользоваться больничными и натрёшь подмышки в кровь, или не пойдёшь на разбор совсем, потому что после инсульта на одной ножке прыгать тебе слабо.
- Не слабо, - заспорил Уилсон - по-моему, просто, чтобы уйти от разговора о Рэйчел.
- Забьёмся? - живо предложил отец.
Уилсон ответил не сразу, продолжая воевать с креплением, пока, наконец, не щёлкнул замком.
- Поздно, - сказал он, взглянув на друга снизу вверх. - Я уже застегнул, - и встал, снова поморщившись.
- Позвони ты уже протезисту, - тоже поморщился Хаус, словно боль Уилсона как-то передалась ему и зацепила – неважная, лёгкая боль, два-три балла по болевой шкале, та, которую мы в анамнезе называем просто "дискомфорт", но она всё равно заставляет морщиться.
- Позвоню, - покорно согласился Уилсон. – Давай пока сосредоточимся на том, что нам нужно попасть на разбор. Я про Рэйчел с тобой поговорю потом, ладно? Мне есть, что сказать.
Хаус , подумав, кивнул, и оба, игнорируя меня, потрусившего за ними следом, молча пошли рядом в конференц-зал, где вот- вот должна была состояться вторая часть представления: "Отшлёпай врача-стажёра Уилсона". Только комиссия на этот раз была посерьёзнее, и Форман уже не занимал председательское место а скромно ютился в углу длинного стола, как и моя мама - член правления ещё, дай Бог памяти, с какого года. Деканом быть она давно перестала, но членство в правлении с правом голоса не утратила. Как и доктор Уилсон, кстати. Но сегодня он занял место в зале "чтобы родственные чувства не сказались на справедливости суждений".
- Лицемер, - ласково сказал на это Хаус и плюхнулся с ним рядом на стул. - Попкорн захватил?
К моему удивлению, доктор Уилсон сунул руку в карман и в самом деле вытащил маленький кулёчек попкорна из нашего кафетерия.
- Знал, что спросишь.
- Ух, ты! - восхитился Хаус. - Сумчатый кролик форевэ!
А я подумал, что, даже не дав мне этического совета, в какой-то мере доктор Уилсон мне его всё-таки дал, и я теперь знал, как себя повести.
Успокоившись на этот счёт, я стал рассматривать присутствующих. И сразу увидел в самом дальнем углу Лав. Она примостилась на стуле так, словно осознавала, что ей здесь не место, и постаралась сделаться незаметной. Доктор Уилсон, впрочем, её заметил – Лав должна бы была уйти в шестое измерение, чтобы сделаться недосягаемой для его взгляда. Но они встретились глазами – и Уилсон отвернулся, тоже сделав вид, что никакой Лав там нет.
Я разглядывал сидящих за столом президиума, стараясь кого-то припомнить, а кого-то и угадать. Конечно, глава онкологии Малер, ещё менее значимый здесь, чем Форман, но необходимый. Наша главная педиатресса – доктор Ченг, которая по секрету сообщила мне как-то, что ненавидит детей, но их нужно лечить, а не любить, а это она умеет. Председательствовал совсем молодой – чуть старше меня – но оч-чень амбициозный доктор Сирил Донахью, специалист по клинико-экспертной работе, доктор философии и член академии наук, по правую руку от него, но на максимальном удалении, вольготно закинув ногу на ногу, восседал наш больничный адвокат Руби Оттом с приготовленным диктофоном, трое представителей министерства, наоборот, жались к Донахью, негромко переговариваясь между собой. Из них я знал только старуху Берту Браун – язвительную и брюзгливую, но сохранившую великолепный острый ум. Остальных двоих я не знал, но они были на защите «джи-эйч», я их видел. Ну, и рядом с Форманом – мама. То есть, глава отделения патологии гуморальной регуляции Лиза Кадди.
Грег и Чейз бок-о-бок сидели в первом ряду, фактически на «лобном месте».  Грег нервничал, Чейз казался спокойным, как удав. Но все знали, что это спокойствие он напускает на себя, чтобы обуздать темперамент.
В «зрительном зале» собрались все онкологи, все педиатры и все полузрелые стажёры старших курсов – человек двадцать пять – тридцать. Перед председателем на столе рядом с бутылкой минеральной воды я увидел настоящий бронзовый или медный – уж не знаю – председательский колокольчик.
- Ещё молоток нужен, - скривив угол рта, пробормотал Хаус. – Чтобы «раз, два, три – продано». Нет, я тоже, как порядочный римлянин, жажду хлеба и зрелищ, но двухактовая показательная порка твоего мальчишки при такой представительной аудитории – это перебор. Форман затеял?
- Форман надеется, что чем выше досудебная волна, тем меньше захлестнёт на суде, - сказал Уилсон. – Мать мальчика жаждет мести и нескоро насытится. Вот это всё и призвано хоть немного насытить её жажду.
- Так её здесь нет.
- Ей перескажут. Видишь, у Руби уже запись включена? Наш ответ Киссельриджу.
- А без колокольчика лизнуть никак?
- С колокольчиком вернее. Будь воля Формана, он бы Грега посадил вон туда, на трибуну, и поставил решётку – такую, знаешь…
- Под напряжением?
- Да-да, под напряжением.
- И стул, на котором он бы сидел, был тогда электрическим?
- И рубильник у Формана.
- А почему не у матери пацана?
- Ты что! А вдруг она его включит? Форман, конечно, осторожный, но… осторожный.
На это Хаус добавил в мою коллекцию свой фырк. А председатель впервые опробовал колокольчик.