Глава 2. Казань Петербург, тридцать голов

Первое, что они почувствовали, — холод.
Не такой, как на улице зимой. Не такой, как в морозилке. А другой — каменный, старый, идущий снизу, от пола, от стен, откуда-то из глубины здания, которое стояло здесь дольше, чем большинство стран на карте.
Второе — запах. Воск. Дым. Что-то вроде мокрой шерсти. И очень слабо — мыши.
Третье — тишина. Такая, в которой слышно, как где-то далеко потрескивает свеча. И как дышит Лёха, которому никто не сказал, что дышать надо тише.
— Мы где? — прошептала Алиса, хотя шептать было незачем, потому что она всё равно кричала шёпотом.
— Ты знаешь где, — сказал Кот. — Сама же орала «котики».
Они стояли в коридоре.
Длинном. Каменном. С высокими потолками, уходящими в темноту, и рядами свечей в железных шандалах, которые горели ровно, будто их только что зажгли. Пол — серые плиты, стёртые в центре миллионами шагов. Стены — холодные, с лепниной, которую никто не увидит, потому что темно.
— Это... — Егор снял очки. Протёр. Надел. Ничего не изменилось. — Это Зимний.
— Это Зимний, — подтвердил Кот.
— Это Зимний, — повторил Егор уже громче. — Это Зимний дворец.
— Егор, — сказала Соня. — Мы поняли.
— Ты не поняла. Это Зимний дворец Елизаветы Петровны. То есть не тот, который сейчас. Точнее, тот, но он ещё не тот. Он ещё...
— Егор.
— Я просто хочу, чтобы вы осознали.
— Мы осознали, — сказал Макс спокойно. — Мы в 1745 году. В ночном Зимнем дворце. С котом в тельняшке. — Он посмотрел на Кота. — Всё так?
— Всё так, — сказал Кот. — Кроме одного. Мы не «в ночном Зимнем». Мы под ним. В подвалах. Я не настолько глупый, чтобы выводить вас в парадные залы. Туда мы, может, и заглянем. Но не сразу. Сначала — по делу.
— По какому делу? — спросила Соня. — Ты до сих пор не сказал.
— Я сказал. Навестить банду.
— Ты сказал «банду». Ты не сказал, кто они.
Кот пошёл вперёд. Лапы стучали по камню мягко, почти беззвучно. Он не оглядывался. Говорил на ходу, спокойно, будто читал судовой журнал.
— 24 октября 1745 года, — начал он, — императрица Елизавета Петровна отдала указ. Доставить из Казани в Санкт-Петербург тридцать лучших и больших котов. Для охраны дворца от грызунов. — Пауза. — Формулировка, между нами, унизительная. «Лучших и больших». Как будто мы — мебель.
— Мы? — спросил Лёха.
— Я — вообще-то кот, если ты не заметил.
— Ты в тельняшке. Я иногда забываю.
— Все забывают. Это моя суперсила.
Коридор повернул. За поворотом стало светлее — не намного, но стало. И тёплее.
— Так вот, — продолжил Кот. — Эти тридцать — не просто коты. Это отбор. Казанские. Уличные, но отборные. Они прошли смотр. Их выбрали из сотен. Понимаешь, что это значит?
— Что они крутые? — сказала Алиса.
— Что они — госслужащие, — сказал Кот. — У них паёк. У них место. У них начальство, у которого тоже начальство, у которого — императрица. Они не банда в вашем смысле. Они... — он подобрал слово, — ведомство.
— Коты-чиновники, — сказала Соня.
— Коты с положением, — поправил Кот. — Это хуже.
Егор, который шёл сзади и всё это время лихорадочно листал в голове всё, что знал, вдруг остановился.
— Погоди. Тридцать котов из Казани. Это ведь не первая партия. При Петре были, при Анне были. Но именно эта — официальная. Это как... как основание штата. Ты хочешь сказать, что эти тридцать — первые? Первый набор?
— Да, — сказал Кот.
— Это историческое событие!
— Это кадровое решение, — отрезал Кот. — Не путай.
Они шли дальше. Коридор вилял. Иногда в ответвлениях мелькала темнота, из которой слышался шорох — не крысы, а что-то мягкое. Шаги. Четыре лапы. Много.
Алиса сжала рукав Лёхи.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Кто это?
— Понятия не имею. Кот, кто это?
Кот не ответил. Он шёл ровно, ровно настолько ровно, что это уже само по себе было ответом.
Макс достал блокнот.
— Так. Ориентировка. Мы под землёй. Выход — там же, где вход, верно?
— Верно.
— Время?
— Не знаю точно. Где-то после полуночи. До утра — часа четыре.
— Сколько нам надо?
— Достаточно.
— Это не ответ.
— Это всё, что у меня есть, — сказал Кот, и в голосе у него было что-то, чего раньше не было. Что-то вроде... неуверенности.
Соня услышала. Она всегда слышала то, что остальные пропускали. Остановилась, посмотрела на Кота.
— Ты боишься.
— Я уже говорил. Я уважаю.
— Ты боишься, — повторила она. — И не притворяйся. Ты сейчас не «мореход, который всех видел». Ты — кот, который идёт к своим. И не знает, как его примут.
Кот остановился. Медленно обернулся. Посмотрел на Соню так, как смотрят на человека, который попал в цель, и это неприятно.
— Хорошо, — сказал он. — Да. Боюсь. Довольна?
— Нет. — Соня скрестила руки. — Я хочу понять почему.
Кот помолчал. Потом сел прямо на каменный пол, вытянул хвост, посмотрел куда-то в сторону.
— Потому что, — сказал он, — я ушёл. В море. Когда все оставались на берегу. В этом дворце. У них есть место, у них есть служба, у них есть... — он поискал слово, — дом. А у меня — тельняшка и рыбка. И когда я приду к ним, они посмотрят и спросят: «И что? Что ты принёс?»
Тишина.
— А что ты принёс? — спросил Егор.
— Вас, — сказал Кот.
Пауза.
— Это, — сказал Лёха, — было обидно.
— Это было честно, — сказал Макс.
— Это было и то, и другое, — сказала Соня. — Кот, вставай. Мы почти пришли или нет?
Кот встал. Отряхнул тельняшку, хотя на ней ничего не было.
— Почти, — сказал он. — Ещё один поворот.
Поворот был. За ним — низкая дверь. Деревянная, тяжёлая, с коваными полосами. За дверью — свет. Не свечной. Какой-то другой, ровный, тёплый, как будто там был очаг. И звуки. Много звуков. Мягкие. Урчащие. Живые.
Кот остановился перед дверью. Положил лапу на дерево. Не открыл.
— Правила, — сказал он тихо. — Первое: не гладить. Второе: не поднимать на руки. Третье: не называть их «котиками». Четвёртое: не спрашивать, почему у них у всех ленточки. Пятое...
— Пятое? — спросила Алиса.
— Пятое: если старший спросит, зачем я пришёл, — отвечать буду я. Не вы. Никто. Ясно?
— Ясно, — сказал Макс.
— Ясно, — сказала Соня.
— Ясно! — сказала Алиса.
— Ясно, — сказал Лёха, уже прикидывая, что он скажет старшему, если тот спросит.
— Егор? — Кот посмотрел на него.
— Ясно. — Пауза. — Но вообще-то, по источникам, у эрмитажных котов не было ленточек до...
— Егор, — сказал Кот. — Молчи. Пожалуйста.
— Ладно.
Кот толкнул дверь.
Она открылась легко. Слишком легко для деревянной двери такого размера. За ней был зал — низкий, тёплый, с большим очагом в глубине, с соломенными подстилками вдоль стен, с мисками и — самое главное — с котами.
Много котов.
Очень много.
Они сидели. Лежали. Спали. Мылись. Смотрели. И все — все до одного — повернулись к двери в тот момент, когда она открылась.
Тридцать пар глаз.
Кот-мореход сделал шаг внутрь. Поднял лапу. Сказал — спокойно, ровно, как человек, который не хочет, чтобы дрожь в голосе кто-то услышал:
— Здорово, братцы.
Тишина.
А потом из глубины зала, с самой почётной подстилки, поднялся седой кот. Один глаз закрыт шрамом. Уши рваные. На шее — да, ленточка. Потёртая, выцветшая, но ленточка.
Он посмотрел на морехода. Долго.
А потом сказал:
— Ты.
Одно слово. Но в этом слове было всё: и узнавание, и обида, и что-то ещё, чего не разобрал никто — кроме Сони.
Соня тихо, очень тихо прошептала Максу:
— Мы, кажется, влипли.
Макс, не глядя, кивнул и открыл блокнот. На новой странице. Написал: «Старший — седой, шрам. Один глаз. Ленточка. Назвал Кота на „ты“. Вариантов отхода пока нет».
Закрыл блокнот.
Ждём.