Глава 3. Контора

Седой не двигался с места.
Он просто стоял и смотрел, а вокруг него тридцать котов делали ровно то, что делают все подчинённые, когда начальство разговаривает с кем-то важным: делали вид, что не слушают, но слушали.
Кот-мореход держал лапу поднятой ещё секунду. Потом опустил. Потом убрал трубку за ухо — зачем-то, как будто это могло что-то изменить.
— Я, — сказал он.
— Я вижу, — сказал седой. Голос у него был как старый канат: сухой, крепкий, с узлами. — Я, вообще-то, спрашивал не «кто здесь». Я спрашивал, какого чёрта ты припёрся.
Тишина.
— Поздороваться, — сказал Кот-мореход. — Ну. И... посмотреть, как вы тут.
— Посмотреть, как мы тут, — повторил седой. Он не повышал голоса. Ему это было не нужно. — Двадцать лет. Двадцать лет ты не заходил. А теперь пришёл. Посмотреть.
— Двадцать три, — сказал Кот-мореход тихо.
— Что?
— Двадцать три, — сказал он уже громче. — Я считал.
— О, — сказал седой. — Ты считал. Значит, совесть у тебя есть. Просто лежала без дела.
Из глубины зала раздался негромкий смех. Не злой. Такой, каким смеются свои над своими. Кот-мореход слегка дёрнул ухом — но не обернулся.
Алиса стояла позади и шептала Лёхе на ухо, почти не двигая губами:
— Он его знает. Они знакомы. Он его знает!
— Да, Алиса, я тоже слышу, — прошептал Лёха. — Тише.
— Я не могу тише. У меня адреналин.
Седой перевёл глаз на гостей. Один глаз. Второй был закрыт шрамом и, судя по всему, уже давно не работал.
— А это что?
— Это, — сказал Кот-мореход, — со мной.
— Я вижу, что с тобой. Я спрашиваю — что это.
Пауза.
— Люди, — сказал Кот-мореход.
— Люди, — сказал седой. Слово повисло в воздухе, как мокрое бельё на ветру. — Ты притащил в контору людей.
— Да.
— В контору. Ночью. Из другого времени.
— Да.
— Ты умом тронулся.
— Это спорно, — сказал Кот-мореход. — Но версию я не исключаю.
Егор, стоявший позади всех, не выдержал. Он не хотел. Но не выдержал.
— Вообще-то, — сказал он, — исторически в Зимнем дворце при Елизавете Петровне находились не только коты, но и люди. Много людей. Это дворец. Тут все время кто-то ходил. Так что...
Он замолчал, потому что тридцать пар глаз одновременно повернулись к нему. Тридцать. За раз. Как одно существо.
Седой посмотрел на него. Долго.
— Это ещё что?
— Это Егор, — сказал Кот-мореход обречённо.
— Егор, — повторил седой.
— Егор, — подтвердил Егор. И зачем-то добавил: — Очень приятно.
Седой перевёл взгляд обратно на морехода.
— Он мне не нравится.
— Он никому не нравится, — сказал Кот-мореход. — Но он полезный.
— Чем?
— Знает про вас больше, чем вы сами.
Седой прищурился. Один глаз — но прищурился так, что всем стало неуютно.
— Это как?
Кот-мореход вздохнул. Как человек, который очень не хотел, но придётся.
— Егор. Скажи ему.
Егор поправил очки. Сделал шаг вперёд. Внутри у него всё кричало «не надо», но Егор был Егор, и когда его просили рассказать факт, он не умел не рассказывать факт.
— 24 октября 1745 года, — сказал он, — императрица Елизавета Петровна повелела доставить из Казани тридцать котов. Лучших и больших. Для охраны Зимнего дворца от грызунов. — Пауза. — Это вы.
Тридцать пар глаз.
— Ага, — сказал седой. — Ты, значит, знаешь.
— Знаю, — сказал Егор.
— И что дальше?
— Что... — Егор запнулся. — Что дальше?
— Дальше ты знаешь, что с нами будет? Или только то, что было?
Егор открыл рот. Закрыл.
Соня, стоявшая рядом, тихо, очень тихо сказала:
— Егор, не отвечай.
— Почему?
— Потому что он тебя проверяет.
Седой перевёл взгляд на Соню. На этот раз — с интересом. Настоящим, не для вида.
— Эта умная, — сказал он.
— Это Соня, — сказал Кот-мореход.
— Ей тоже не нравится?
— Ей всё не нравится. Но она права. Часто. Раздражающе часто.
Соня не улыбнулась. Соня вообще редко улыбалась. Но в этот момент она чуть-чуть — на миллиметр — расслабила плечи.
Седой обошёл Кота-морехода по кругу. Медленно. Как начальник, который хочет показать подчинённому, что он тут главный, но не хочет при этом повышать голос.
— Значит, так, — сказал он. — Ты приходишь. Через двадцать три года. Ночью. Притаскиваешь людей. Говоришь «поздороваться». И думаешь, я поверю?
— Нет, — сказал Кот-мореход.
— Правильно думаешь. — Седой остановился. — Ты пришёл не «поздороваться». Ты пришёл за чем-то. Говори.
Кот-мореход молчал.
Молчал долго. Так долго, что даже Лёха перестал переминаться с ноги на ногу и замер.
А потом Кот-мореход сказал — тихо, без тельняшки, без трубки, без всего своего обычного:
— Мне нужно место.
Тишина.
— Что? — переспросил седой.
— Место, — повторил Кот-мореход. — Тут. В конторе. Хоть какое-нибудь. Хоть у входа. Хоть на полставки. Я... — он запнулся. — Я устал быть сам по себе.
Тридцать котов не шевельнулись. Тридцать котов не издали ни звука. Но что-то в зале изменилось — как будто воздух стал плотнее.
Алиса сжала локоть Лёхи так, что тот чуть не вскрикнул.
— Он не за банду переживал, — прошептала она. — Он за себя.
— Я понял, — прошептал Лёха.
— Почему ты мне не сказал, что тут будет так грустно?
— Я сам не знал!
Макс, не поворачивая головы, сказал ровно, спокойно, как всегда:
— Тихо. Оба.
Седой смотрел на Кота-морехода. Очень долго. Так долго, что даже Соня, у которой было терпения на троих, начала нервничать.
А потом седой сказал:
— Значит, устал.
— Значит, устал, — сказал Кот-мореход.
— Плавал. Ходил. Видел. А теперь вернулся.
— Как видишь.
— И хочешь, чтобы мы тебя приняли.
— Не приняли. Просто... пустили. На ночь. Может — на больше.
Седой снова замолчал.
А потом сделал то, чего не ждал никто. Он посмотрел не на Кота-морехода, а на людей. По очереди. На Алису. На Лёху. На Егора. На Соню. На Макса.
— Вот с ними, — сказал он, — я сначала поговорю.
— Зачем? — напрягся Кот-морехов.
— Затем, — сказал седой, — что котов я знаю. А людей — нет. И прежде чем пускать тебя обратно в дом, я хочу понять, что это за компания, которую ты привёл с собой.
Он поднял лапу и указал на Макса.
— Этот. Вон тот. С блокнотом. Он у вас старший?
— Он у нас, — сказала Соня, — единственный, кто реально планирует отход. Так что — да. Считайте его старшим.
Седой посмотрел на Макса. Макс посмотрел на седого. Никто из них не отвёл взгляда.
— Как тебя звать? — спросил седой.
— Макс.
— Ты знаешь, куда ты пришёл?
— В подвалы Зимнего дворца, 1745 год, — сказал Макс. — Ночью. К котам Елизаветы Петровны. С человеком, который вас знает. Без плана отхода. — Пауза. — Пока без плана.
Седой хмыкнул. Один раз. Почти незаметно.
— Этот мне уже нравится больше, — сказал он, не оборачиваясь к Коту-мореходу. — Хоть кто-то пришёл с головой.
Кот-мореход вздохнул. Глубоко. По-настоящему.
— Я же говорил, — сказал он тихо. — Я принёс не людей. Я принёс стрелка. Разница есть.
Седой развернулся. Пошёл обратно к своей подстилке — в глубину зала. На полпути остановился. Не обернулся.
— Ладно, — сказал он. — Оставайтесь. На ночь. — Пауза. — Разговор продолжим утром. А покажите им, где тут можно сесть, чтобы ничего не сломали. — Ещё пауза. — И, мореход. Один вопрос.
— Какой?
— Рыбка. Зачем?
Кот-мореход посмотрел на рыбку, которая всё ещё висела у него через плечо. Зачем-то. Как знак. Как якорь. Как что-то, что он не мог объяснить даже себе.
— Чтобы помнить, откуда я пришёл, — сказал он.
Седой постоял секунду. Кивнул. И ушёл в тень.
А тридцать котов — как один — снова вернулись к своим делам. Кто-то улёгся. Кто-то стал вылизываться. Кто-то подошёл к людям — не близко, но подошёл. Просто чтобы посмотреть.
Алиса шепнула:
— Кот. Он тебя не выгнал.
— Пока, — сказал Кот-мореход.
— Пока — уже хорошо, — сказала Соня.
— Ага, — сказал Макс, глядя в блокнот. — Хорошо. Только вот что. Он сказал «разговор утром». А утром — это когда во дворце начинается день. И когда во дворце начинается день, в подвалах начинает бывать обслуживающий персонал.
Егор, машинально, сказал:
— Вообще-то при Елизавете тут действительно ходили истопники, кухонные, прислуга...
— Вот именно, — сказал Макс. — Значит, у нас не четыре часа. У нас — до рассвета.
Он закрыл блокнот.
— Готовьтесь. Утром будет весело.