Глава 4. Ночная смена

Поначалу ничего не происходило.
И это было хуже всего.
Все расселись вдоль стены — на подстилках, которые им вежливо подвинули лапой. Тридцать котов вокруг занимались своими делами: кто-то спал, свернувшись калачиком, кто-то вылизывался, кто-то сидел и просто смотрел. На людей. Внимательно. Без злобы. Так, как смотрит опытный вахтенный на новую смену — ещё не врагов, но уже не друзей.
Алиса гладила подстилку, на которой сидела. Солома была мягкая, старая, пахла чем-то тёплым. Она повернулась к Коту-мореходу и прошептала:
— Кот. Тут правда уютно.
— Тут холодно, сыро и полно мышей, — сказал Кот-мореход. — Но да. Уютно.
— Почему?
— Потому что тут живут, — сказал он. Просто. И замолчал.
Макс сидел, привалившись спиной к стене, блокнот на коленях, карандаш зажат. Он не расслаблялся. Он никогда не расслаблялся — ни в Помпеях, ни в прошлый раз, ни сейчас. Смотрел на дверь. На очаг. На тени. Считал.
— Два выхода, — сказал он тихо, себе под нос. — Один — тот, через который мы вошли. Второй — где-то за очагом. За очагом, судя по сквозняку.
— Откуда ты знаешь? — спросил Лёха.
— Пламя гнётся в ту сторону.
— Может, это просто ветер.
— В подвале ветра не бывает, — сказал Макс. — Бывает тяга. Значит, там дырка. Значит, выход.
Лёха присвистнул. Тихо. Получилось не очень.
Егор сидел, прислонившись к стене, и держал книгу на груди, как будто она могла его защитить. Он всё время смотрел на котов. Записывать было нельзя — он понимал. Но он и так всё запоминал. По привычке.
— Слушай, — сказал он Коту-мореходу. — А почему у них у всех ленточки?
— Потому что у них довольствие, — ответил Кот-мореход. — Ленточка — это как... как знак службы. Как твои очки.
— Мои очки — это медицинское изделие.
— А их ленточка — это должность. Разница философская.
— Погоди, — Егор сел ровнее. — А кто им выдаёт ленточки?
— Начальство.
— Какое?
Кот-мореход посмотрел на него.
— Егор. Ты сейчас правда хочешь разобраться в административной иерархии эрмитажных котов середины восемнадцатого века?
Егор подумал.
— Да, — сказал он. — Хочу.
— Тогда подожди до утра, — сказал Кот-мореход. — Утром спросишь у седого. Он как раз любит такие вопросы. Особенно от посторонних. Особенно ночью.
Егор молчал секунду. Потом сказал:
— Сарказм.
— Сарказм, — подтвердил Кот-мореход. — Всегда рад.
Соня сидела отдельно. Она не приваливалась к стене, не сидела на подстилке — она сидела на голом полу, скрестив ноги, и смотрела на котов. Просто смотрела. И они смотрели на неё. И в этом взаимном смотрении было что-то такое, чего больше никто в комнате не понимал.
Один кот — молодой, серый, с обрубком хвоста — подошёл к ней. Сел рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой лапы. Посмотрел.
Соня посмотрела на него.
— Привет, — сказала она тихо.
Кот моргнул.
— Ты знаешь, что я не понимаю, что ты говоришь, — сказала Соня.
Кот моргнул ещё раз.
— Но ты, кажется, понимаешь, что я не боюсь, — сказала она.
Кот встал. Обошёл её кругом. Сел обратно. И остался сидеть. Просто рядом.
Кот-мореход наблюдал за этим из своего угла и молчал. Молчал так, как будто в этот момент ему было важно вообще ничего не говорить.
А потом в зале что-то изменилось.
Сначала это заметил седой. Он поднял голову со своей подстилки — резко, будто его толкнули. Потом один кот у стены. Потом другой. Потом все остальные.
Тридцать котов разом замерли.
Уши — вверх. Носы — в воздух. Хвосты — тихо.
— Что? — прошептала Алиса.
— Тихо, — сказал Кот-мореход. И в этот раз он не шутил. И не ворчал. Он просто сказал «тихо». И это было так странно, что все замолчали.
Седой встал. Пошёл к стене. Приложил к ней ухо — одним движением, будто делал так уже тысячи раз. Постоял секунду. Потом отпрянул.
— Смена, — сказал он. Коротко.
И — всё.
Тридцать котов поднялись одновременно.
Они встали с подстилок, отряхнулись, потянулись — и вот это уже не были котики. Ни одного котика. Это были охотники. Тридцать охотников. Хвосты трубой, уши торчком, движения точные, без лишнего.
Один из них — старый, полосатый — подскочил к двери, за которой был коридор, и замер. Второй — к выходу за очагом, тот самый сквозняк. Третий — к стене, где было темнее всего.
И тишина.
Тишина, которую начали заполнять звуки.
Шорох. Много шороха. Много-много. Со всех сторон. Из-за стен, снизу, сверху — отовсюду. Как будто весь дворец наполнился чем-то маленьким, серым, голодным.
Мыши.
— Господи, — прошептал Егор. — Они идут.
— Нет, — сказал седой. — Они не идут. Они уже здесь.
И тогда это началось.
Седой не отдавал приказов. Он просто мотнул хвостом — один раз, коротко — и тридцать котов, как один, разошлись по своим местам. Кто-то остался у очага. Кто-то — у двери. Кто-то растворился в темноте ответвлений, откуда шёл шорох.
И тишина стала ждать.
Кот-мореход не двинулся.
Он стоял на месте — в центре зала, между людьми и всем этим. И смотрел. На седого. На свою рыбку. Куда-то ещё. Не двигался.
Алиса дёрнула его за тельняшку.
— Кот. Иди. Ты чего?
— Я не на службе, — сказал он.
— И что?
— Тут не моё место.
— Тут твоё место! — прошептала Алиса. — Ты кот-мореход! Ты плавал где-то! Ты видел больше, чем они!
— Я видел много, — сказал Кот-мореход. — А они сделали много. Разница есть.
И в этот момент из-за очага раздался звук.
Не шорох. Другое. Мягкий, глухой, как будто где-то в темноте лопнула струна.
Один из котов — молодой, серый, с обрубком хвоста, тот самый, что сидел рядом с Соней, — выскочил из-за очага. В зубах у него была крыса. Большая. Жирная. Мертвая.
Но кот не торжествовал. Кот бежал.
Потому что за ним бежал ещё один. И ещё один. И ещё.
Крысы шли стеной.
Не так, как ходят мыши. А так, как ходит вода, прорвавшая плотину. Много. Слишком много. Больше, чем тридцать котов могли бы удержать в одном зале.
Седой дёрнул ухом. Один раз. И в его глазу — единственном глазу, который у него был, — впервые за всё время мелькнуло что-то, чего Кот-мореход никогда у него не видел.
Страх.
— Их много, — сказал седой. Ровно. Без паники. Но так, как говорят, когда хотят, чтобы никто не запаниковал.
— Насколько много? — спросил Макс.
— Больше, чем обычно.
— Больше, чем обычно, — повторил Макс. — Это плохо.
— Это очень плохо, — согласился седой.
Макс встал. Быстро. Собрал блокнот. Посмотрел на дверь. На выход за очагом. На котов. На людей.
— Кот, — сказал он. — Уводи людей.
— Что?
— Уводи. Людей. Сейчас. Мы — не бойцы. Мы — балласт. Мы будем мешать.
— Макс, — сказала Соня.
— Соня. Слушай. Он прав. — Макс говорил ровно, спокойно, как всегда. — Здесь сейчас будет бой. Мы не в нём. Нам надо уходить.
— А контора?
— Контора справится. Она всегда справлялась. Это они — работа. Мы — гости.
Седой, который слышал всё это, вдруг обернулся.
— Стрелок, — сказал он. — Я тебя не понял.
— Я говорю, — сказал Макс, — что мы уходим через десять минут. Через тот выход, за очагом. Вы делайте своё дело. Мы вам не помешаем.
— Ты знаешь, что за очагом?
— Знаю. Выход. Сквозняк.
Седой помолчал. А потом сделал то, чего никто не ожидал.
Он коротко, резко, мотнул хвостом — и один из котов, полосатый, отделился от стены и встал рядом с Максом. Не близко. Но встал.
— Проведёт, — сказал седой. — Не вас. Тебя. Потому что ты сказал «через десять минут». А тут не любят тех, кто говорит и не делает.
Макс кивнул.
— Договорились.
Он обернулся к остальным.
— Алиса. Лёха. Егор. Соня. Собирайтесь.
— Кот? — Алиса смотрела на Кота-морехода. — А ты?
Кот-мореход стоял.
Всё это время он стоял.
А теперь — сделал шаг. Не к двери. К очагу. Туда, где седой, где бой, где в темноте всё ещё шёл шорох.
— Кот! — крикнула Алиса. — Ты куда?!
Кот-мореход не обернулся.
Он шёл вперёд. Мягко. Как идёт кот, который знает, куда идёт. Как идёт мореход, который возвращается на мостик в шторм, потому что больше негде быть.
— Я тут, — сказал он. — На полставки.
Седой посмотрел на него. Долго. Очень долго.
А потом сделал то, чего не делал двадцать три года.
Он кивнул.
Кот-мореход вышел вперёд.
Тридцать котов посмотрели на него — разом, все, как одно. И тогда Кот-мореход сделал то, чего от него никто не ждал. Он поднял лапу — и снял с себя рыбку.
Ту самую. Которая висела у него через плечо неизвестно сколько лет.
Он положил её на камни. Рядом с очагом. Недалеко. Смотреть на неё было видно.
А потом встал. Спиной к теплу. Лицом к темноте. И сказал седому одно слово. То самое, которое двадцать три года не говорил:
— Приказ.
И седой отдал приказ.
________________________________________
Всё это заняло минуты. Может, две. Может, три. Крысы шли, коты держали, у очага стало тесно и жарко и шумно, и в этом шуме было не разобрать ни одного голоса — ни котов, ни людей.
Алиса, Лёха, Егор и Соня пятились к выходу за очагом. Полосатый кот, тот, что отправили с ними, шёл впереди. Уверенно. Спокойно. Как будто делал это каждую ночь.
Макс шёл последним.
На выходе, у самой дыры в стене, он обернулся. Один раз.
Кот-мореход стоял впереди всех. В тельняшке. Без рыбки. Лапы на камне. Хвост трубой. Он что-то делал — маленькое, незаметное, полезное. Не героическое. Правильное.
И в этот момент седой — седой, который всё это время смотрел только на бой, — обернулся к нему. Не сказал ничего. Просто смотрел. Секунду.
А потом они вместе сделали одно и то же движение.
И темнота за очагом дрогнула.
Макс отвернулся. Прыгнул в дыру. Дыра была сырая, узкая, но короткая — метров двадцать, не больше. В конце был свет. Не свечной. Серый. Предрассветный.
Они вышли на воздух.
Не на улицу. На какую-то узкую внутреннюю галерею — холодную, каменную, с окнами на Неву. За окнами был Петербург 1745 года. Тёмный, зимний, редкий. Огни в паре окон. Снег. Дым из труб.
Алиса села на пол. Просто села. И задышала.
— Мы... — она не могла подобрать слово. — Мы вышли.
— Да, — сказал Макс. Он смотрел на часы. — Ушли через десять минут. Как я и говорил.
— Ты считал?
— Я всегда считаю.
— А Кот? — Алиса подняла голову. — Макс. А Кот?
Макс не ответил.
Он стоял и смотрел на дыру в стене, из которой они вышли. Из дыры шёл тёплый, восковой, шерстяной запах. И — тишина.
Бой был кончен.
________________________________________
Из дыры высунулась голова. Полосатая, ушастая. Тот самый кот-проводник.
Он посмотрел на людей. Мотнул хвостом. Мол, идёмте. Мол, время.
— Погоди, — сказала Соня. — Он там?
Кот-проводник посмотрел на неё. И — странное дело — моргнул. Медленно. Один раз.
— Он там, — сказала Соня. — Он не идёт.
Кот-проводник — моргнул ещё раз.
— Он остался, — сказала Соня. И замолчала. И села рядом с Алисой.
Макс молчал.
Лёха молчал. Егор молчал. Все молчали.
Полосатый кот постоял ещё секунду. Потом ушёл обратно в дыру. И дыра закрылась — не дверью, а просто перестала быть. Как бывает с дверями из одного времени в другое. Закрылась. И всё.
Они сидели на полу галереи. Четверо. И Макс — пятый. Смотрели в стену.
— Он же обещал, — сказала Алиса. Тихо. — Он обещал, что вернётся.
— Он вернётся, — сказал Макс.
— Откуда ты знаешь?
Макс не ответил сразу.
Потом сказал:
— Потому что он оставил рыбку.
Алиса подняла на него глаза.
— Что?
— Рыбку. Свою. — Макс смотрел на стену. — Он её оставил там. У очага. Чтобы было куда вернуться.
Соня тихо, очень тихо, сказала:
— Он сказал «на полставки».
— Да, — сказал Макс. — Он сказал «на полставки».
Тишина.
А за окнами галереи — уже светало. Медленно, серо, по-настоящему. Петербург 1745 года просыпался. Над Невой поднимался дым. Кто-то где-то топил печь. Кто-то где-то шёл по улице.
А в подвале под ними — там, куда уже не было входа, — сидели тридцать котов. И тридцать первый. Который теперь был уже не мореходом. А просто — котом. На полставки.
И рядом с очагом, на камнях, лежала рыбка. Маленькая, старая, привязанная на верёвочку.
Она ждала.