Эстетствующие псевдоинтеллигенты и мертворождённы

эстетствующий псевдоинтеллигенты и мертворождённые слова


Язык это не музейный экспонат и не частная мастерская. Он живёт в употреблении: на базаре, в цеху, в казарме, в ругани, в шутке. Слово рождается не тогда, когда его «изобретает» автор, а тогда, когда его начинают говорить. Именно поэтому любая попытка «улучшить» язык сверху — из кабинета, из литературного салона, из словарной статьи — обречена. Созданные таким образом слова остаются мертворождёнными: их демонстрируют, ими любуются, их хвалят критики — и забывают через несколько лет.

В этот  круг псевдо классиков  современной литературы входят по праву три автора: Татьяна Толстая, Александр Солженицын, Владимир Войнович — три имени, за которыми стоит один и тот же тип сознания: эстетствующий псевдо интеллигент, уверовавший, что имеет право на языковую хирургию. Эти авторы отрывают язык от жизни, превращают его в материал для самоутверждения и выдают это за «творчество».

Толстая попытка создавать слова не наполнив их реальным смыслом.
Толстая в своей повести «Кысь» пытается создать «мутировавший» язык после катастрофы. Она искажает абстрактные и заимствованные слова, превращает их в «слова-монстры», в «образованщину». Вместо реального упрощения языка отражающего упрощения общественных отношений и технологий, она создаёт  имитацию распада языка после катастрофы. По сути, автор, который мнит себя патологоанатомом языка, коверкает слова, приводит невозможные грамматические конструкции
В романе грамматические выверты  это не просто стилистический приём, а инструмент разрушения: автор последовательно ломает орфоэпию, морфологию и синтаксис, чтобы показать деградацию языка после Взрыва.
Фонетические искажения (орфоэпия).
Язык персонажей имитирует неграмотную, «простонародную» речь, где слова искажаются на уровне звуков.
   Она заменяет звуки: шадевры (шедевры), могозин (магазин), гульпан (тюльпан), секлетарь (секретарь), канпот (компот). Вводит аканье и псевдооканье: «У меня ОНЕВЕРСТЕЦКОЕ АБРАЗАВАНИЕ!». Вводит просторечия: «тыща», «щас», «чо», «тута», «даден».
Толстая «склеивает» известные слова, создавая якобы ироничные «термины».
    Хлебеда: слияние «хлеб» + «лебеда». Это прямая отсылка к голодному хлебу с лебедой, подчёркивающая первобытный уровень выживания.
Устойчивые выражения часто используются в прямом, буквальном значении, что создаёт эффект абсурда
   Например, выражение «Руки коротки» в романе это не про отсутствие прав, а про физическую невозможность дотянуться до денег в окошке: «Кто короткорукий... тот всех денег нипочем не ухватит».
В тексте намеренно нарушаются нормы управления и согласования:    «на чужой талан не завоевывайся».

Все эти искажения не случайны. Литературоведы определяют язык романа как «псевдонародный изломанно-диалектный»
Её «новообразования» — «Кысь», «огнецы», «червыри», «грибыши» — не выдерживают никакой проверки. Критики называют этот язык «жемчужинами», «пиршеством для читателя, следящего за лингвистикой». Но что остаётся после пиршества? Не язык — звук, имитирующий язык. Толстая создаёт не слова, а фантомные боли фонетики, будто достаточно издать странный звук, чтобы он сошёл за глубину.

Это крайне консервативный культурный элитизм: только она и её каста хранителей «докультурного» языка имеют право на чистоту. Всё остальное — «Последствия», подлежащие списанию.

Солженицын: грузчик словаря
Солженицын демонстрирует другой подход -  трудолюбие, маскирующее творческую пустоту.
Его метод прост: выкопать из словаря Даля забытое слово и перенести его в текст, как грузчик переносит мебель. Исследователи насчитывают у него «собственно солженицынские» новообразования: «кряхт», «морщь», «отдаленник», «докости» и т.д.. Но новы ли они? Или это мумии, вытащенные из словарного склепа?

Сам Солженицын в «Словаре языкового расширения» признавался: он собирает слова, которые «не должны были преждевременно умереть, ещё достаточно гибкие, таящие богатую жизнь,  а между тем почти совсем забытые». Он видел себя реаниматором языка. На деле он делал искусственное дыхание трупу.
Критик Гур оценивал это резко: «Не скрою, язык Солженицына меня огорчает… Я читаю „спотыкач неудачных слововыдумок" и чувствую недоумение и боль». Само слово «слововыдумка» — приговор его методу.

 Солженицын верит, что «настоящий русский» живёт только в словаре Даля, в забытой деревенской речи. Это антиинтеллектуальный романтизм: у мужика — глубоко, у города — гнило. Но язык это не музей и не гербарий. Язык это живой организм, и его сила именно в обмене веществ: он впитывает заимствования, рождает новые выражения, его коверкают, доже переизобретают. «Солженизмы» заставляют читателя «спотыкаться» именно потому, что автор насильно возвращает язык туда, откуда тот давно ушёл. Это не творчество, а археология. Но задача археолога  раскапывать, а не воскрешать.

Войнович идёт третьим путём: карнавализация. В «Чонкине» он создаёт языковую игру — «табачок-крепачок», каламбуры, абсурдные диалоги на созвучиях.
Приём работает: он обнажает разрыв языка и реальности при советском строе. Исследователи описывают это как «сатирическое изображение действительности» через «приёмы языковой игры».

У Войновича есть общая черта с Толстой и Солженицыным: язык отрывается от материального основания и становится чисто эстетической манипуляцией.

«Эзопов язык» Войновича это стратегический компромисс. Он создаёт как бы «двойное чтение» — для цензора одно, для «просвещённого читателя» другое. Это элитарный сговор автор и «умного читателя», которые делят тайну, а «глупая масса» остаётся за бортом. Заметим, что цензура понимает весь «эзопов язык» и участвует в игре.

Игра Войновича умна, действенна, порой необходима. Но умное не равно глубокому. Когда языковой эксперимент становится игрой, он теряет критическое жало.

Общий диагноз: эстетический произвол авторов

Толстая, Солженицын, Войнович это три стратегии игры с языком: вскрытие, археология, игра. Общее у них:
Первое: язык для них — материал, а не жизнь. Не средство общения, а средство самоутверждения. Толстая демонстрирует «творчество», Солженицын — «эрудицию», Войнович — «остроумие». Язык становится инструментом самопрезентации.

Второе: язык отрывается от материальной базы. Любая информационная структура держится на материи. Язык — не исключение. Появление и смерть слов — не чистый эстетический акт, а отражение изменений в общественном бытии. За «Кысью» Толстой — что? Постсоветская нищета, хаос, разрыв культуры. Но она пытается превратить это в «пиршество языка». За «солженизмами» — ненависть к советскому строю и романтизация «досоветской России». Он лингвизирует политику, выдвигая абсурдный тезис будто спасение языка, прошлого спасёт нацию.

Третье, самое убийственное: они не рефлексируют по поводу своей власти над языком. Кто дал им право творить новые слова? Не языковой коллектив, не читатель, а издательская и критическая машина. Их «эксперименты» терпят и хвалят потому, что они отвечают культурно-политическому заказу. «Языковые монстры» Толстой называют «глубокими», «словарный перенос» Солженицына — «спасением языка», а «игру» Войновича — «остроумием». Но хвалит их один и тот же институт — тот, которому нужны «эстетические опыты псевдо интеллигентов» как доказательство собственной «терпимости» и «многоголосия».

Что такое настоящее словотворчество?
Настоящее слово не «изобретается» оно «употребляется». Оно рождается на базаре, в цеху, в казарме, в тюрьме, на интернет-форуме. Ему не нужна санкция «автора», ему нужна потребность говорящего. Слово живо не потому, что попало в роман, а потому, что сказано.

«Мертворождённость» экспериментов Толстой, Солженицына, Войновича именно в отсутствии употребления. Их создают, ими кто-то любуется и их забывают. Они не входят в кровь языка, не становятся частью повседневной речи.
Для сравнения: слово «нигилист» выжило, потому что назвало реальное общественное явление. Что назвали «червыри» Толстой? Ничего. Это звук, которому придали видимость глубины.

«Эстетствующие псевдоинтеллигент» это тот, кто отрывает язык от жизни и присваивает себе право на его толкование. Толстая рассказала нам: язык гниёт. Но не сказала главного: гниёт тот, кто возомнил себя законодателем языка.
Их слова — «мертворождённые», потому что они сами представители умирающей культуры постмодерна: зачатые в материальной пустоте, рождённые в институциональной теплице и умершие под аплодисменты критики.

А живой язык, он на рынке, на кухне, в ругани, в шутке, там, где никто никогда не «экспериментировали». Он жив, потому что нужен.