Проблемный случай - сага о ЕГЭ по английскому

Правдивая история с небольшими преувеличениями

Всё началось с того, что я оклеветал собственного сына. Сказал про него постороннему человеку по телефону: «случай проблемный, наследственный, тяжёлый». Сказал, между прочим, с корыстной целью. Но об этом по порядку.

На улице было так себе. Не то чтобы дождь, но и не то чтобы нет. Такая, знаете, погода, граждане, при которой зонт берёшь, а он потом весь день обижается, что его зря таскали. А не возьмёшь, так он дома сидит и злорадствует.

Джентльмен, который собирается выйти из дома осенью, должен прежде решить три вопроса: брать ли зонт, брать ли шарф и стоит ли вообще выходить. Я обычно решаю третий вопрос первым, и два остальных отпадают сами собой. Именно в таком сидячем, рассудительном настроении меня и посетила мысль, которая изменила жизнь нашей семьи и немного нашего кота.

Надо сказать, что сын у меня мальчик способный. Русским языком он владеет свободно, даже, я бы сказал, чересчур свободно. Особенно той его частью, которую в словарях печатают мелким шрифтом с пометкой «груб.». А вот с английским у него не сложилось. У нас в роду с английским вообще никто не дружил. Мой дедушка знал одно английское слово, «хэнде хох», и то, как потом выяснилось, немецкое.

Я сам в школе английский учил. В институте тоже учил, и даже ещё усерднее, потому что там за это не давали стипендию. Преподавательница у нас была дама очень привлекательная. Она говорила мне «сит даун, плиз» таким приятным голосом, что я садился не сразу, а стоял и слушал, в надежде, что она повторит. За это мне и ставили тройки: не за незнание языка, а за медленную реакцию на команды. Всю остальную пару я смотрел не в учебник, а на неё, и к концу семестра знал наизусть все её платья и ни одного неправильного глагола.

Но тогда, граждане, ЕГЭ не было. Тогда можно было на экзамене посмотреть в окно с таким выражением лица, будто ты думаешь по-английски, и получить тройку за глубину взгляда, а зачет за улыбку и шикарный букет цветов.

Теперь не то. Теперь экзамен сдаётся с камерами, с наушниками и с таким количеством инструкций, что сам экзамен на их фоне кажется отдыхом.

И вот, глядя на лужу за окном, в которой уже третий день отражалось одно и то же уныние, я подумал: а зачем ребёнку куда-то ходить? Есть же онлайн-курсы! Сидишь дома, в тапочках, в тепле, опять же гладишь шерстяного кота. По лужам не шлёпаешь, по снегу не топаешь. И родительский контроль опять же: вот он, сын, вот компьютер, всё на виду.

Наивный я был человек. Родительский контроль над подростком, сидящим в наушниках, — это примерно как контроль над котом, сидящим в коробке. Вы знаете, что он там. Но что он там делает — это, граждане, философский вопрос.

Школу выбирали долго и научно. Остановились на онлайн-школе Lunora (заметьте,  название на английском, уже притягивает: опять профессиональные репетиторы, группы небольшие, и, главное, у основательницы, Ирины Михайловны, авторская методика.

К слову «авторская» я поначалу отнёсся с подозрением. У Остапа Бендера тоже было четыреста сравнительно честных способов, и все авторские. Но тут я решил действовать по-бендеровски сам. Позвонил в школу и сказал голосом человека, которому уже нечего терять:

— Понимаете, у нас случай проблемный. Наследственный. Тяжёлый. Тут обычный репетитор не справится. Нам нужна лично Ирина Михайловна.

На том конце помолчали. Видимо, «наследственный» их проняло. И нас записали к самой Ирине Михайловне, в группу из семи человек, по средам и субботам.
Сын, узнав, как я его отрекомендовал, обиделся и два дня называл меня «носителем гена». Потом привык. Потом даже стал этим гордиться и представлялся в группе так: «Hello, I am problem case».

Семь человек — это, если вдуматься, очень удачное число. Семь самураев. Семь гномов. Семь чудес света. Семь подростков в Зуме, из которых камеру поначалу включают двое, микрофон — один, а отвечают, как ни странно, постепенно все, потому что Ирина Михайловна умеет спросить так, что отмолчаться невозможно.

Все знакомые меня предупреждали: основатели школ — народ занятой. Они как генералы: ведут полк в атаку первые пять минут, а потом передают заместителю и уезжают в штаб писать мемуары. Мы ждали, что через месяц-другой нашу семёрку тихонько передадут кому-нибудь помоложе. Не передали.

Ирина Михайловна довела группу лично, до самого экзамена, от первой среды до последней субботы. Я думаю, это из-за моего «проблемного случая»: человек с авторской методикой воспринял его как вызов профессиональной чести. Отступать было некуда. Позади был мой дедушка с его «хэнде хох».

Жена поначалу беспокоилась насчёт расходов. Учёба, конечно, вышла недешёвая. Но потом мы сели и честно подсчитали, во что нам обходится кот: корм «для чувствительного пищеварения», лежанка, которую он презирает, коробка из-под лежанки, в которой он живёт, и ветеринар, к которому мы ездим, потому что кот однажды странно чихнул. Выяснилось, что на кота уходит больше. При этом кот за всё время не выучил ни одного английского слова, даже «no», хотя слышит его чаще всех в доме. Жена успокоилась. Кот, по-моему, тоже, но он и не волновался.

Месяца через три я заметил странное. Сын стал выходить из комнаты после занятий с лицом не измученным, а, наоборот, каким-то мечтательным. Так выглядят люди, которые либо поняли разницу между Present Perfect и Past Simple, либо влюбились. Поскольку первое в нашей семье генетически невозможно, я заподозрил второе.

Путём осторожных расспросов и одного нечестного взгляда через плечо выяснилось: в группе есть девочка. Из Владивостока. Когда у нас вечер, у неё уже глубокая ночь, и она сидит на занятиях с кружкой чая и в пледе. Роман развивался стремительно, по-современному. На третьем месяце сын написал ей в общий чат «same». На пятом — «me too». На седьмом включил камеру. На восьмом они вместе смеялись над произношением одного мальчика из Казани, и я понял, что дело серьёзное.

Жена спросила, не отвлекает ли это от учёбы. Я ответил, что, наоборот, это первый в истории нашей семьи случай, когда человеку действительно есть что сказать по-английски и кому. Любовь, граждане, лучший репетитор. После Ирины Михайловны, разумеется.

Ближе к весне начались нервы. Я по натуре человек мнительный. Однажды я прочёл медицинскую энциклопедию и обнаружил у себя все болезни, кроме воспаления коленной чашечки у горничных. Так и тут. Я прочёл про ЕГЭ всё, что было в интернете, и обнаружил у сына все возможные провалы, включая те, которых в экзамене не предусмотрено.

Особенно меня пугала устная часть. Это когда ребёнок сидит один в кабинете, в наушниках, и разговаривает с компьютером. Компьютер не кивает, не улыбается и не говорит «ну, в целом понятно, что ты имел в виду». Он просто записывает. Молча. Как следователь.

Сын волновался меньше меня. Точнее, он волновался так, как волнуются подростки: делал вид, что ему всё равно, и ел в три раза больше обычного. За последний месяц перед экзаменом он съел, по моим подсчётам, годовой урожай небольшого фермерского хозяйства. Жена волновалась молча и гладила рубашки, которые никто не собирался надевать. Кот волновался, потому что волновались все, и на нервной почве съел угол учебника по грамматике. Как раз тот, где были неправильные глаголы. Так он приобщился к английскому единственным доступным ему способом.

Утром в день экзамена я дал сыну три совета, которые сам получил от своего отца: не волнуйся, пиши разборчиво и не забудь паспорт. Первый совет он проигнорировал, второй был неактуален, а третий спас семью от катастрофы, потому что паспорт он действительно забыл, и мы возвращались.

А потом пришли результаты.
Восемьдесят четыре балла.

Я перечитал три раза. Потом дал перечитать жене. Потом коту, но кот отвернулся, потому что он у нас сторонник прямого русского слова. Восемьдесят четыре! Я в его годы столько баллов набирал только в сумме за четверть, и то по физкультуре. «Проблемный наследственный случай» обогнал половину отличников района. Я хотел позвонить Ирине Михайловне сказать спасибо, но постеснялся: вдруг она спросит, в чём, собственно, была проблема.

Теперь у нас в доме, граждане, совсем другая атмосфера. Сын говорит «it's not a big deal» про немытую посуду, «whatever» про уборку и «I'll do it later» про всё остальное. То есть смысл остался прежний, но звучит, согласитесь, солиднее. Жена научилась отвечать «no way» и очень этим гордится. Кот по-прежнему не отзывается ни на каком языке, но теперь это выглядит как британская сдержанность.

А я вот подумываю тоже пойти на курсы. Я, видите ли, пишу рассказы, и мне давно кажется, что русский читатель меня уже знает и просто терпит, а английский ещё нет. Надо расширять рынок, может где-то мое чтиво будет нравиться. Пусть меня прочтёт хотя бы один англичанин, желательно не очень придирчивый и с чувством юмора. Записываться буду, конечно, тоже к Ирине Михайловне. И на этот раз, граждане, мне даже врать не придётся: случай у меня действительно проблемный, наследственный и тяжёлый.

Сын, узнав об этом, посмотрел на меня с той снисходительной жалостью, с какой молодёжь смотрит на родителей, скачавших новое приложение. И сказал: «Good luck, dad».

И добавил, уже по-русски: «Скажи ей, что ты проблемный случай. Реально работает».