Три письма Вождю. Письмо первое

Три письма Вождю: размышления о «тёмных» стихах Мандельштама.
Письмо первое.

«Но северные скальды грубы…»
О.Э. Мандельштам

В мире есть вечные загадки. Улыбка Джоконды, например. Или теорема Ферма. Такой вот вечной загадкой для нашей поэзии является загадка «тёмных» стихов Осипа Мандельштама.
«Тёмная» образность этих стихов «темна» ровно в той мере, чтобы читателю казалось, что за всеми этими «темнотами» скрывается совершенно прозрачный, поддающийся расшифровке смысл. И остаётся сделать лишь небольшое усилие, чтобы разгадать его. Наверное, эта вот кажущаяся близость и одновременно – постоянная недоступность разгадки и сводила с ума как амбициозных студентов, так и великих учёных, превращая их во взятых на «слабо» мальчишек.
Разумеется, этого искушения не избежал и я. И решился на эксперимент - пристально прочитать «тёмные» стихи Мандельштама, не обращаясь к достижениям академической науки, а опираясь лишь на собственные ассоциации и здравый смысл. Конечно, при таком прочтении я не мог не изобретать велосипед, и, уверен, периодически изобретал его.  Но мне был не важен вопрос приоритета - хотелось сформирвать собственное целостное понимание.
Ещё один принцип, на который я опирался при прочтении стихов – не ограничиваться только поиском их текстовых источников, хотя без этого, конечно, не обойтись. Я хотел прочитать стихи Мандельштама в контексте его времени, в контексте тех исторических обстоятельств, в присутствии которых жил поэт.
Основным из этих исторических обстоятельств было, конечно, то, что Мандельштам жил во времена «культа личности». И конечно, фигура Вождя, Сталина, человека, которого боготворили и ненавидели, который вызывал восторг у одних, ненависть у других, а страх, я думаю, вообще у всех – эта была такая фигура, которая незримо присутствовала в жизни Мандельштама. Особенно учитывая обстоятельства его жизни, когда и сама эта жизнь зависела от одного только слова Вождя.
Эта фигура присутствует и в разбираемых стихотворениях. Можно даже сказать, что именно Сталин – основной их адресат. Не в буквальном смысле – вряд ли Мандельштам всерьёз рассчитывал, что Сталин прочитает эти стихи. Но в том смысле, в каком всякое стихотворение – это диалог с провиденциальным читателем. А Мандельштам вёл диалог со своим провиденциальным Сталиным, оправдываясь перед ним, умоляя его, негодуя на него и споря с ним.
Этой фигурой объединены все три стихотворения, о которых пойдёт далее речь. Автору остаётся лишь надеяться, что его провиденциальный читатель если и не согласится со всеми моими трактовками, то, во всяком случае, задумается о том, в какой атмосфере эти стихи писались и чего они стоили поэту.

1. "Воскресну я сказать, что солнце светит…"

Однажды в середине десятого века корабль, на котором находился исландский скальд Эгиль Скаллагримссон, разбился у берегов Нортумбрии (королевство на территории Британии). Сам скальд выжил и, казалось бы, эта история закончилась хорошо, но на самом деле не очень, потому что конунгом Нортумбрии был викинг по имени Эйрик с вполне говорящим прозвищем Кровавая Секира, а скальд Эгиль Скаллагримссон имел в своё время неосторожность убить одного из сыновей Эйрика. Эгиль кинулся за помощью к своему другу – приближенному Эйрика по имени Аринбьёрн, но тому удалось лишь убедить конунга отложить казнь до утра, напирая на то, что «убийство ночью – это низкое убийство». За ночь Эгиль сочинил хвалебную песнь (драпу), известную как «Выкуп головы», один из самых известных образцов скальдической поэзии. Песнь была столь хороша, что Кровавая Секира, выслушав её, не стал казнить Эгиля, а всего лишь велел тому убираться из Нортумбрии и больше не показываться конунгу на глаза.
В 1934 году был арестован поэт Осип Мандельштам. Причиной ареста стало знаменитое антисталинское стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны…». Первоначально Мандельштама ссылают в город Чердынь Пермского края, но после того, как близкие и друзья Мандельштама кинулись к одному из крупнейших советских деятелей, покровителю Мандельштама Николаю Бухарину и после ходатайства Бухарина ссылка была – нет, не отменена, лишь заменена! – на Воронеж. Там в 1937 году Мандельштамом было создано одно из самых знаменитых и самых спорных стихотворений двадцатого века – «Ода Сталину» (название неофициальное, но в быту употреблялось самим Мандельштамом и его женой). Ода, которую до сих пор некоторые литературоведы называют «выкупом головы», имея в виду, что так Мандельштам пытался искупить перед Сталиным то стихоторение, за которое был сослан. Но кажется, всё с «Одой…» не так просто.

Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
Для радости рисунка непреложной, —
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
В искусстве с дерзостью гранича,
Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,
Ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок
И поднял вновь и разрешил иначе:
Знать, Прометей раздул свой уголек, —
Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

Моё самое любимое слово в этой строфе – это частица «б». «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…». «Я б воздух расчертил на хитрые углы…». «Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось…». То есть, вот если БЫ взял, то уж конечно БЫ – рассказал.
Но не взял. Или взял – но для другого, не для рисования. Может быть, чтобы украсть огонь с неба? «Знать, Прометей раздул свой уголёк», - это Мандельштам вспоминает Эсхилла и Прометея, имея в виду, очевидно, трагедию Эсхилла «Прометей прикованный».
Обычно, когда пытаются анализировать «Оду…», её лирического героя сопоставляют со страдающим Прометеем. Что вроде бы логично, учитывая, что в момент написания стихотворения поэт находится в ссылке, «прикованным» к определенной территории.
Но – о Прометее говорится в третьем лице! И Прометей – не плакал бы, взяв в руки горящий уголь. Скорее, Прометеем в образной системе стихотворения является изображаемый, создаваемый персонаж, то есть - Сталин (сравнение Сталина с Прометеем мелькало иногда и в канонической советской поэзии).
А сам лирический герой, рассказчик – не Прометей. Но кто он?
Напомню содержание трагедии «Прометей прикованный». Прометея, титана, принесшего людям огонь, волею владыки богов Зевса приковывают к скале. Приковывает Гефест, бог кузнечного ремесла и сын Зевса. Гефесту явно не по душе это занятие, но он боится ослушаться Зевса и его представителя, присутствующего при казни, титана по имени Власть. Значимую часть в трагедии занимают монологи Гефеста, в которых он, подгоняемый Властью, жалуется на жестокое задание отца. «А я – ужель я бога, мне подобного, // К суровым этим скалам приковать решусь? // Увы, решусь. Ведь нет другого выхода: // Всего опасней словом пренебречь отца».
То есть Гефест жалуется, но продолжает свою работу. Тоже самое можно сказать и о лирическом героя «Оды...». «Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!», - говорит он. Так что лирический герой «Оды…» не Прометей, скорее - Гефест. Но мне кажется, всё ещё сложнее.

Я б несколько гремучих линий взял,
Все моложавое его тысячелетье,
И мужество улыбкою связал
И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили:
Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин, — Джугашвили!

Здесь персонаж, которого собирается рисовать лирический герой, наделен лицом и биографией. Его мужество связано - улыбкою. Свет, в котором он изображается - не напряжён. Поэт, лирический герой изображает не истукана - а живого человека.
И ещё здесь ни много ни мало – аллюзия на евангельские слова: «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Мф. 18:18). В руках лирического героя – сила апостола и серафима, который создаёт и бережёт.
Но если это так – меняется вся картина. Лирический герой – посланник Бога. И Отец, к которому он постоянно апеллирует – сам Всевышний. И «выражение» «мудрых глаз», которым он наделяет изображаемого им персонажа - тоже несёт в себе отсвет Его взгляда. Взгляда Вссевышнего.

Художник, береги и охраняй бойца:
В рост окружи его сырым и синим бором
Вниманья влажного. Не огорчить отца
Недобрым образом иль мыслей недобором,
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
Кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой — ему народ родной —
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее — дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.

В «Оде…» есть одна строчка, которая никак не давала мне покоя - «художник, береги и охраняй бойца». Она еещё и повторяется несколько раз. Охраняет не боец – художника. Художник – бойца. Что Мандельштам имел в виду?
В русской поэзии есть великое стихотворение Александра Пушкина «Пророк», где показан процесс преображения человека в пророка под воздействием внешних божественных сил. Стихотворение, которое, как мне кажется, Мандельштам вспоминал, когда писал «Оду…».
И — если это так — то кого создаёт наш герой? В чём его цель?
Помните?  «И он мне грудь рассек мечом, // И сердце трепетное вынул, // И угль, пылающий огнем, // Во грудь отверстую водвинул».
В «Оде…» мы видим ту же, по сути, ситуацию. Но описана она с другой точки зрения не объекта, а субъекта творения. И мы видим художника, держащего в руке пылающий «уголёк», застывшего перед своим творением. Художник превращается в серафима. Изобразитель – в творца.
И вот с этой-то точки зрения мы видим всю абсолютную власть автора над своим творением. Насколько полна и велика эта власть, можно понять, вспомнив следующие строчки: «И мужество улыбкою связал // И развязал в ненапряженном свете…»
Ах, какую замечательную Оду написал бы Осип Эмильевич, если бы и в самом деле захотел бы выкупить свою голову. Какую бы замечательную он сотворил Оду, если бы захотел создать вот такого — «со счастливыми глазами» — героя. Не про Сталина — про Джугашвили.
Если бы он действительно взял уголь для высшей похвалы, он бы нарисовал идеал, близкий ему самому. Идеал человеческий, которому ближе человеческая фамилия, чем партийный псевдоним. Но...

Он свесился с трибуны, как с горы,
В бугры голов. Должник сильнее иска,
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта — отца речей упрямых,
Лепное, сложное, крутое веко — знать,
Работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
И зоркий слух, не терпящий сурдинки,
На всех готовых жить и умереть
Бегут, играя, хмурые морщинки.

В статье «Сталинская «ода»» филолог Олег Лекманов (признан инагентом) приводит впечатляющую подборку цитат поэтической «сталинианы» тридцатых. В частности, он показывает, как советские поэты – даром, что работали в атеистическом государстве – рисовали в стихах образ Сталина как всеведущего и всемогущего божества (О. Лекманов. Сталинская «ода» // «Новый мир», 2015. № 3).
В статье «Ода рябому чёрту» литературовед Андрей Чернов выдвигает версию, что Мандельштам в «Оде…» проклинает Сталина, называя его во введенной в текст стихотворения анаграмме, собственно, чёртом (Андрей Чернов. ОДА РЯБОМУ ЧЕРТУ | несториана/nestoriana (wordpress.com)).
Так кто Сталин у Мандельштама? Божество или чёрт?
Много есть разных теорий. Сложность в том, что образ Сталина в «Оде…» меняется. И если в начале стихотворения он ещё имеет человеческий облик, то в конце – картина кардинально меняется.
Начиная со слов «Он свесился с трибуны как с горы…» - мы видим уже не человека. Заметьте, никаких «бы» в стихотворении уже почти нет. И никакого обращения к «художнику» тоже нет. Его время закончилось. Творение завершено и уже не зависит от своего творца.
И уж конечно, нет никакого Джугашвили – в дальнейшем и до конца стихотворения звучит только одно имя – Сталин. Он обладает совершенно космическими чертами. Он взглядом раздвигает гору, он всё видит, всё слышит слышит, хотя и не любит тихий, «под сурдинку», шёпот.
А ещё - я всё думаю… «Густая бровь»... «Лепное, сложное, крутое веко»... Почему одна бровь? Одно веко? Так-то парные органы... «На всех, готовых жить и умереть // Бегут, играя, хмурые морщинки». Почему морщинки?
В пропаганде тех лет часто упоминались морщинки у глаз, возникающие при человеческой улыбке. Это был своего рода штамп, он часто возникал, когда речь шла о Ленине или Сталине. Вот и здесь можно счесть, что Сталин улыбается окружающим его людям. Но почему морщинки хмурые? 
В 1934 году, в год ареста Мандельштама, состоялся XXVII съезд ВКП(б). Во время съезда произошел забавный случай. Приветствие съезду зачитывала делегация тульских оружейных заводов, и оружейники подарили Сталину образец своей продукции — снайперскую винтовку. И весь Союз потом обошли кадры, как Сталин сквозь прицел снайперской винтовки разглядывает делегатов.
Мне кажется, и в «Оде…» речь о прицеливании. «Он свесился с трибуны как с горы». Возможно, Мандельштаму запомнилась эта картина — целящегося «в бугры голов» Вождя. И если это так, то его предвидению в очередной раз не возможно не поразиться – больше половины делегатов съезда впоследствии были репрессированы. Этот съезд неофициально называли «съезд расстрелянных». Так за мужественным образом «отца народов» проступает образ их палача.
Отметим заодно и знаменитые «голов бугры», которые похожи как на лысые головы заключённых, так и на могилы. «И Один зрил / одры могил», — как выразился когда-то скальд Эгиль Скаллагримссон.
Сталин в «Оде…» объединяет символы жизни и смерти.  Он говорит для всех, «готовых жить и умереть». Его образ доступен для всех — его речь звучит из «миллиона рамок», то есть из первых телевизоров. Он весь — «признанья медь», кумир в самом первом, изначальном смысле этого слова.
А творец кумира, лирический герой «Оды…», всё разглядывает своё творение.

Сжимая уголек, в котором всё сошлось,
Рукою жадною одно лишь сходство клича,
Рукою хищною — ловить лишь сходства ось —
Я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь, не для себя учась.
Я у него учусь — к себе не знать пощады,
Несчастья скроют ли большого плана часть,
Я разыщу его в случайностях их чада…
Пусть недостоин я ещё иметь друзей,
Пусть не насыщен я и желчью и слезами,
Он всё мне чудится в шинели, в картузе,
На чудной площади с счастливыми глазами.

Ранние годы молодого Мандельштама и молодого Джугашвили, ещё не ставшего Сталиным, были в чём-то похожи. Сталин по-молодости пописывал стихи, Мандельштам был близок к кругам левых радикалов, в его случае это были эсеры. «Мальчики девятьсот пятого года шли в революцию с тем же чувством, с каким Николенька Ростов шел в гусары: то был вопрос влюбленности и чести», – писал он в «Шуме времени». И вот теперь он видел перед собой такого же мальчика «девятьсот пятого года» с таким же почти именем. Говоря словами «Оды…» - «близнеца».
Мандельштам прекрасно понимал, чего власть ждёт от него. Что он подключится к общему, восхваляющему Вождя хору. Что именно для этого, следуя высочайшей резолюции, его изолировали и сохранили. «Культ личности» переживал свой расцвет, и о Сталине писали более-менее все, не сдерживая себя в потоке славословий.
Мандельштам уходит от этого задания. Создает послание, предназначенное только для одного читателя. Пытается достучаться до Джугашвили-человека: «Я не могу в пропаганду. Я могу – так». И тут же осознаёт тщётность этих попыток.

Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина.
Как море без морщин, как завтра из вчера —
До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
Рукопожатий в разговоре,
Который начался и длится без конца
На шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно и каждая копна
Сильна, убориста, умна — добро живое —
Чудо народное! Да будет жизнь крупна.
Ворочается счастье стержневое.

Кумир остаётся кумиром. Его взглядом раздвинута гора. Сталин – «жнец рукопожатий». И тут не просто о том, что все стремились пожать руки товарищу Салину. Образ жнеца хорошо сочетается с идущими далее образами гумна и копны. Сталин как бы собирает творческую энергию всего народа.
Стоит ещё упомянуть выражение «шестиклятвенный простор». Почти как «шестикрылый серафим» у Пушкина. Современники Мандельштама очень хорошо понимали, о чём речь. 26 января 1924 года на первом заседании II Всесоюзного съезда Советов Сталин от имени партии большевиков дал великую клятву хранить и выполнять заветы Ленина.
На самом деле, в клятве Сталина было семь частей. Он клялся:
1. «Держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии»,
2. «Хранить един­ство нашей партии, как зеницу ока»,
3. «Хранить и укреплять диктатуру пролетариата»,
4. «Укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян»,
5. «Укреплять и рас­ширять Союз Республик»,
6. Укреплять «нашу Красную Армию, наш Красный Флот!»,
7. «Укреплять и расширять союз трудящихся всего мира — Комму­нистический Интернационал».
Эта клятва Сталина широко использовалась в советской пропаганде. По сути, это была основа всей советской идеологии. И Мандельштам в данной строфе идёт вслед за идеологией, описывая ту счастливую жизнь, которая - согласно идеологии - стала результатом исполнения клятвы.
Но есть и ещё один слой. Образ жнеца, само это слово – древний эвфемизм, обозначающий смерть. Вряд ли Мандельштам не знал и не учитывал возможности такого восприятия. И вообще, что это за «умные копны» вдруг появляются в стихах? А ведь  это просто-напросто люди. «Добро живое». Которому предстоит «жатва». Мы вновь видим двойной образ - доброжелательного, несущего свет божества, за которым проступает образ царя смерти. 

И шестикратно я в сознаньи берегу,
Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,
Его огромный путь — через тайгу
И ленинский октябрь — до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца —
Его мы слышали и мы его застали.

Кто такой чтец? По этому поводу высказывались разные версии, которые сейчас приводить не буду. На мой взгляд, всё довольно прозрачно: Сталин в стихотворении произносит речь на трибуне. Точнее, произносил, пока не решил внимательнее рассмотреть слушателей. Поэт даже указывает «стрелкой» на «отца речей упрямых». Пока что речи не звучат – губы сжаты. Но чтец, который рифмуется с «жнец» – вот он, перед вами. Что читает он? Может быть, книгу судеб?
Стихи нельзя пересказывать, но если всё таки пересказать эти, то получилось бы что-то вроде: если бы я писал «высшую похвалу», я бы мог написать о живом человеке, о мудреце и друге, но я умолкаю в присутствии жнеца, царя жизни и смерти. Сталин-Прометей вырвался, а поэт уменьшился, затерявшись среди скопления «бугров». В стихотворении говорится о будущем «воскрешении», а значит здесь и сейчас поэт считает себя мёртвым.
На самом деле, это стихотворение - совершенно не «Ода Сталину». Не «выкуп головы» В том смысле, что  Мандельштам отказывается идти вслед за воспевающими Вождя поэтами. У него только и есть, что «искренность бойца», и подобное восхваление было бы против его природы.
Но поэт делает ещё одну попытку достучаться до человека. «Имя славное», которое ещё застал поэт – в действительности, это «не Сталин». Это – Джугашвили. И надежда на то, что человек с фамилией Джугашвили услышит его – была тем мотивом, который и побудил Мандельштама написать свою «Оду…».


---
Первая версия статьи опубликована на сайте журнала «Просодия» 17.03.2022