точка

Наша задача — пробраться в самую глубь.

Вышли в двенадцать. Ночь — хоть глаз выколи. С неба моросит дождь. Не ливень. Не гроза. А именно морось. Мелкая, въедливая, которая не льётся, а висит в воздухе. Она не падает — она проникает. В одежду. В кожу. В кости. В душу.

Для того чтобы пройти в глубь — самое то. Дождь заглушает шаги. Скрывает силуэты. Смывает запахи. А для того чтобы жить — невозможно. Потому что дождь замерзает. На автомате. На бушлате. На лице. И ты идёшь, как ледяная скульптура, которая ещё двигается. Пока двигается.

Мы крадёмся по дну оврага. Куда идти — непонятно. Накрываемся накидкой из брезента. Смотрим на гаджет. Это телефон. В котором только навигация. Связи нет — чтобы не спалили. Да и толку? Постоянно работает РЭБ. Радиоэлектронная борьба. Глушит всё. Радийка шипит, хрипит, захлёбывается. И только изредка, сквозь это шипение, прорывается голос:

— Внимание. Работает РЭБ. Связь неустойчивая.

Спасибо, блин. Мы бы без тебя не догадались.

Смотрим на экран. Пытаемся понять, где мы. Пальцы — ледяные. Экран — мокрый. Точка на карте прыгает. Как будто она тоже хочет уйти. Как будто ей тоже страшно.

И тут помогает опыт геологоразведки.

Я вспоминаю те карты. Те самые. От которых веяло ветром странствий. От которых пахло тайгой. Комарами. Костром. Жизнью.

Я вспоминаю, как мы сидели в палатке. Как наносили на карту точки. Как считали шаги. Как шли по азимуту. Как компас дрожал в руке. Как я учился читать землю — по трещинам, по склонам, по тому, как растут деревья, по тому, куда течёт вода.

Тогда я думал: «Зачем мне это? Зачем эти карты? Зачем эти азимуты?». А теперь я знаю. Теперь я понимаю. Всё, что ты учил, — всё пригодится. Всё, что ты запомнил, — всё вспомнишь. Всё, что ты умел, — всё понадобится.

Карта. Компас. Глаза. Уши. И опыт.

 * * *

Я смотрю на экран гаджета. Точка пульсирует. Где-то здесь. Где-то рядом. Но где?

— Шах, — шепчу я. — Смотри. Вот овраг. Вот развилка. А нам — налево.

— Почему налево?

— Потому что направо — открытое поле. А слева — лесополоса. Там можно спрятаться.

— А если там хохлы?

— А если там хохлы — мы их услышим. Птиц нет. Значит, кто-то есть. Птицы — они чувствуют.

Шах кивает. Он молодой. Он не был в геологоразведке. Он не знает, что такое карта. Но он верит мне. Потому что я старше. Потому что я опытнее. Потому что я — батя. Хотя я не батя. Я просто — старший брат. Который когда-то был геологом. Который когда-то ходил по тайге. Который когда-то умел читать землю.

Мы идём. Медленно. Осторожно. Как будто по льду. Как будто под нами — пропасть. А может, и не как будто. Может, и правда — пропасть.

Дождь замерзает на лице. Я чувствую, как капли превращаются в лёд. Как ресницы слипаются. Как губы немеют. Я дышу через нос. Потому что через рот — холодно. Через рот — больно.

Шах впереди. Я за ним. Дистанция — пять метров. Как учили. Как на войне. Как всегда.

Он поднимает руку. Сжатый кулак. Стоп.

Я замираю. Смотрю. Впереди — пост. Хохлы. Двое. Сидят у костра. Греются. Курят. Разговаривают. О чём-то своём. О чём-то, что нам не понять. Может, о доме. Может, о семье. Может, о том, что будет после. Может, о том, что было до.

Мы ложимся. Вжимаемся в землю. В мокрую, ледяную, чужую землю. Которая нас не ждала. Которая нас не хотела. Которая нас не примет. Даже если мы умрём здесь.

Я смотрю на них. На этих двух. Молодые. Лет двадцать пять. Может, тридцать. Не разберёшь. Они смеются. Чему-то своему. Чему-то, что нам не понять. И я думаю: «А ведь они — такие же, как мы. Такие же люди. С руками, ногами, головами. С сердцами, которые бьются. С мыслями, которые летают. С жизнями, которые они не хотели бы потерять».

Но они — враги. И мы — враги. И это не изменится. Потому что так решили не мы. Так решили те, кто наверху. Те, кто сидит в кабинетах. Те, кто никогда не был здесь. Те, кто никогда не лежал в грязи. Те, кто никогда не смотрел в небо и не думал: «Успею ли я досмотреть, как падает капля?».

Мы обходим пост. Слева. Через овраг. По дну. Где вода. Где грязь. Где холод. Где смерть.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Я смотрю на гаджет. Точка приближается. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

И тут я вспоминаю Север. Полярный Урал. Обскую губу. Ледовитый океан. Тайгу. Комаров. Медведей. Людей. Которые не ждут наград. Которые просто делают своё дело.

Я вспоминаю, как мы шли по тайге. Как считали шаги. Как наносили точки на карту. Как я учился читать землю. Как компас дрожал в руке. Как я думал: «Зачем мне это?».

А теперь я знаю. Теперь я понимаю. Всё, что ты учил, — всё пригодится. Всё, что ты запомнил, — всё вспомнишь. Всё, что ты умел, — всё понадобится.

Карта. Компас. Глаза. Уши. И опыт.

 * * *

Мы проходим. Пост остаётся позади. Мы идём дальше. В глубь. Туда, где нас не ждут. Туда, где мы должны быть. Туда, где мы будем делать то, что должны делать.

Дождь не кончается. Он моросит. Он замерзает. Он живёт своей жизнью. И мы живём своей. Пока живём.

— Слышь, брат, — шепчет Шах. — А ты был геологом?

— Был.

— И что? Как это?

— Это жизнь. Настоящая. Не то, что здесь.

— А здесь что?

— А здесь — смерть. Настоящая. Но тоже жизнь. Потому что пока ты жив — ты живёшь.

Он молчит. Думает. Потом говорит:

— А расскажи. Про геологов. Про Север. Про то, как вы там.

Я смотрю на него. Двадцать лет. Молодой. Не знал, что такое Север. Не знал, что такое тайга. Не знал, что такое геологоразведка. Он родился, когда всё это уже кончилось. Когда страна уже была другой. Когда ценности уже были другими.

— Ладно, — говорю я. — Слушай. Только это долго.

— А мы куда спешим? — отвечает он. — Нас всё равно не ждут. А если ждут — то не сегодня.

И я начинаю рассказывать.

Про Север. Про Полярный Урал. Про Обскую губу. Про Ледовитый океан. Про тайгу. Про комаров. Про медведей. Про людей. Которые не ждут наград. Которые просто делают своё дело.

И вдруг понимаю: это не воспоминания. Это книга. Это жизнь. Это то, что было. И то, что есть.

И я рассказываю дальше.