мгновения

Мгновения.

  Наступил полдень.
  Солнце стояло прямо над головой — белое, слепящее, безжалостное. Оно грело так, что снег таял на глазах. Только в этих краях так бывает: ночью минус двадцать, а днём — капель. Весна. Даже здесь. Даже на войне.
  Капли падали с веток. Медленно. Тяжело. Как слёзы. Как время. Каждая капля — секунда. Каждая секунда — жизнь. И ты смотришь на эту каплю и думаешь: «Успею ли я досмотреть, как она упадёт?».
  Проталины у деревьев. Чёрные, влажные, пахнущие землёй. Земля, которая ещё вчера была камнем, теперь чавкает под ногами. Как будто она ожила. Как будто она дышит. Как будто она тоже хочет жить.
  Воздух — влажный, тяжёлый, с запахом прелой листвы и чего-то ещё. Чего-то, что бывает только весной. Чего-то, что напоминает о жизни. О той жизни, которая была до. И которая, может быть, будет после.
  Мы лежали в своей щели. Я и Шах. Уже не спали. Просто лежали. Смотрели в небо. Слушали, как капает. Как тает. Как весна приходит. Даже сюда. Даже на войну.
— Слышь, — сказал Шах. — Птицы.
  Я прислушался. И правда — птицы. Где-то далеко. За лесополосой. Они пели. Тихо. Но пели. Как будто войны нет. Как будто они не знают. Или знают, но им всё равно. Потому что птицы — они выше этого. Они просто живут. И поют.
— Птицы, — повторил я. — Значит, затишье.
— Значит, затишье, — согласился Шах.
И тут приходит команда:
— Нужна разведка.
  Мы переглянулись. И вызвались. Потому что сидеть скучно. Потому что ожидание смерти хуже самой смерти. Потому что, когда ты сидишь и ждёшь — ты умираешь каждую секунду. А когда ты что-то делаешь — ты живёшь. Даже если это что-то опасное. Даже если это что-то может тебя убить. Всё равно — живёшь.
— Рядом хутор, — сказал командир. — Три избы с сараями. Надо разведать. Есть там кто или нет. Пятьсот метров. Днём. Птиц не слышно. Но всё равно — осторожно.
  Мы кивнули. И пошли.
  Хутор был так себе.
  Три избы. Сараи. Заборы, которые когда-то были крашеными, а теперь — серые, кривые, как старики. Лесополоса вокруг. Дубки. Осинки. И тишина. Такая, что уши закладывает.
  Мы шли от дерева к дереву. От куста к кусту. Как в кино. Как в книжках. Как в Афгане. Только там были другие деревья. И другие кусты. И другой враг. А здесь — всё то же. И враг — тот же. Просто с другими лицами.
  Снег под ногами. Мокрый. Тяжёлый. Каждый шаг — как будто ты несёшь на себе ещё одного человека. Но ты идёшь. Потому что надо.
  Шах впереди. Я за ним. Дистанция — пять метров. Как учили. Как в учебке. Как на войне.
  Он поднимает руку. Сжатый кулак. Стоп.
  Я замираю. Смотрю. Впереди — растяжка. Тонкая проволока. Почти незаметная. Но я её вижу. Потому что научился видеть. Потому что Север научил. Потому что Афган научил. Потому что жизнь научила.
  Осторожно переходим. Шаг. Ещё шаг. Ещё.
  Дом. Первый. Дверь приоткрыта. Скрипит на ветру. Как будто кто-то её открыл и забыл закрыть. Или не забыл. Или ждёт.
  Открываю дверь. Кошкой. Верёвкой. Дёрнул. Тишина. Мины нет. Зашли.
  Внутри — бардак. Стол перевёрнут. Стул сломан. На полу — бумаги. Какие-то. Чьи-то. Может, документы. Может, письма. Может, жизнь. Не разберёшь.
  Кто-то был. И ушёл. Или не ушёл.
  Следующий дом. Идём. Медленно. Осторожно. Как будто по льду. Как будто под тобой — пропасть. А может, и не как будто. Может, и правда — пропасть.
  Дверь. Вторая. Тоже приоткрыта. Толкаю. Скрип. Как будто кто-то стонет. Или это дом стонет. Или это я.
  Захожу. Темно. Пахнет сыростью. Плесенью. И чем-то ещё. Чем-то живым. Чем-то, что дышит.
  И вдруг — лицом к лицу.
  Хохол.
  Молодой. Лет двадцать пять. Может, тридцать. Не разберёшь. Глаза — испуганные. Или не испуганные. Не разберёшь. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Секунда. Может, две. Может, вечность.
  И я стреляю.
  Очередь. Короткая. Как удар. Как выдох. Как жизнь, которая кончилась.
  Он падает. Медленно. Как будто во сне. Как будто ему всё равно. Как будто он уже давно умер. А тело ещё не знает.
  Я стою. Смотрю. Дым от ствола. Запах пороха. И тишина. Такая, что слышно, как капает кровь. Как капля за каплей. Как секунда за секундой. Как жизнь за жизнью.
— Шах! — кричу я. — Работаем!
  И начинается бой.

  Бой — это не то, что показывают в кино.
  В кино — красиво. В кино — герои. В кино — музыка. А здесь — нет музыки. Здесь — только шум. И крик. И мат. И смерть.
  Шах заходит справа. Я — слева. Как учили. Как в учебке. Как на войне.
  Из подвала — выстрелы. Очередь. Ещё очередь. Пули свистят. Как пчёлы. Как осы. Как смерть.
  Я падаю. За угол. Перезаряжаюсь. Руки трясутся. Но делают. Потому что научились. Потому что автоматизм. Потому что жизнь.
— Граната! — кричит Шах.
  Бросает. В подвал. Взрыв. Дым. Пыль. Крик.
  Ещё граната. Ещё взрыв. Тишина.
— Чисто! — кричит Шах.
  Заходим. Подвал. Тёмный. Сырой. Двое. Лежат. Не двигаются. Не дышат. Мёртвые. Их лица — как восковые. Как будто кто-то сделал кукол. И забыл выключить. Или включить. Не разберёшь.
  Дальше. Комната. Ещё одна. Дед. Бабка. Сидят. У обоих — дырки в башке. Не угодили режиму. Или не договорились. Может, просто были. Может, просто жили. Может, просто оказались не в том месте. Не в то время. Как мы все.
  На полках — соленья. Помидоры. Огурцы. Варенье. Банки. Много банок. Как в детстве. Как у бабушки. Как в той жизни, которая была до.
— Слышь, — говорю я. — Возьмём?
— Запрещено, — отвечает Шах.
— А если никто не узнает?
— Все узнают.
— А если не все?
  Он смотрит на меня. Потом на банки. Потом опять на меня.
— Ладно, — говорит. — Две.
  Берём две. Банку помидор. И банку варенья. Не знаю какое. Но пахнет — как детство. Как лето. Как что-то, что было. И чего больше не будет.

  Бой длился пять минут. А оказался вечностью.
  Обратно идём по серости.
  Темнеет. Снег таять перестал. Мороз. Снова. Как будто весны и не было. Как будто это был сон. Хороший сон. И мы его видели. Все вместе. А теперь проснулись. И оказалось — зима. И война. И смерть.
На подходе к позиции — кричу:
— Чи-Чи!
  Свои. По рации получаем втык. За соленья. И благодарность. За зачистку.
  Втык — до обещания обнулить, если ещё раз.
  А благодарность — так себе. Спасибо. И всё.
  Спасибо. За то, что мы живы. За то, что мы сделали. За то, что мы не умерли. Спасибо. И всё.

  Я лежу в щели. Смотрю в небо. Вспоминаю «Аметист». Контору в Челябинске. С которой всё началось.
  Тогда я думал: «Вот она, война. Вот она, смерть. Вот она, жизнь». А теперь я знаю: война — это не там. Война — это здесь. Везде. И в бизнесе. И в любви. И в дружбе. И в семье. Везде — надо выживать. Везде — надо бороться. Везде — надо оставаться человеком.

  И ценности. Они меняются. Там — деньги. Здесь — жизнь. Там — успех. Здесь — выживание. Там — конкуренция. Здесь — братство. Но есть что-то общее. Что-то, что не меняется. Что-то, что остаётся. И это что-то — ты сам. Твой выбор. Твоя честь. Твоя вера.
— Слышь, брат, — сказал Шах. — Ты чего задумался?
— Да так, — ответил я. — Вспомнил прошлое.
— Какое?
— Разное. Всё. Всю жизнь.
— И как?
— Нормально. Живой.
  Он засмеялся. Потом замолчал. Потом сказал:
— Слушай. А расскажи ещё. Про «Аметист». Про то, как ты бизнесменом был. Про то, как ты деньги зарабатывал. Про то, как ты думал, что жизнь — это рынок.
  Я посмотрел на него. Молодой. Не знал, что такое девяностые. Не знал, что такое рынок. Не знал, что такое «Аметист». Он родился, когда всё это уже кончилось. Когда страна уже была другой. Когда ценности уже были другими. А может, и не другими. Может, теми же. Просто с другими лицами.
— Ладно, — сказал я. — Слушай. Только это долго.
— А мы куда спешим? — ответил он. — Нас всё равно не ждут. А если ждут — то не сегодня.
  И я начал рассказывать.
  Про «Аметист». Про цех в подвале. Про зажигалку, которую я хотел запустить. Про партнёров. Про кредит, который не дали. Про кур. Про шампанское. Про медные вагоны. Про налоги. Про бандитов. Про то, как я уехал. Про то, как приехал в Питер. Про клуб. Про рок-н-ролл. Про фестиваль. Про то, как всё кончилось. И про то, как началось снова. Здесь. На войне.
  И я стал рассказывать дальше.