Застывшие страницы 1957-1958 Золотая струйка мёда

Застывшие страницы истории моего рода. 1957-1958. Золотая струйка мёда

В этом доме мы прожили лето, осень, зиму и часть весны. Своего дома ещё не было, а место появления на свет моей бабушки и возникновения нашего рода было с обрубленными корнями. Надежды на дом отца не оправдались, поэтому приехали к сестре моей бабушки в Кировоградскую область.

Сестру бабушки звали Мария, она была моей крёстной матерью и крёстной моей сестры. Сестре Наташе было два года, она не все слова произносила правильно, крёстная мать стала мамой Пусей. Это новое имя прижилось, сестру бабушки так называли мои появившиеся через годы братья и даже отчим.

В апреле пятьдесят восьмого года уехали, и дом остался в прошлом — вместе с садом, огромными лопухами и соседским мальчиком Лёнькой.

Сейчас трудно представить жизнь без электричества. Поворачиваешь выключатель — вспыхивает свет. Нажимаешь кнопку — появляются голоса, музыка, движущиеся картинки. А тогда ничего этого не было: ни электричества, ни радио, ни телевизора.

Но я не помню, чтобы нам чего-то недоставало.
На стенах горели масляные лампы, была натоплена печь, и в доме звучали песни. Иногда взрослые просто разговаривали, что-то вспоминали. Их голоса сливались с потрескиванием огня, с вечерними шорохами, с тенями, которые двигались по стенам.
 
Отвлекусь, было потрескивание огня, а не дров. Печи топили кизяками — специально изготовленными лепёшками из смеси сена и коровьего навоза. Наверное, многие помнят фильм «Укрощение строптивого» с Челентано в главной роли и, наверняка, запомнили как давили виноград для вина. Смесь для кизяка тоже топтали ногами: собирались вместе женщины, дети, старики, топтали и пританцовывали, даже пели. Босиком, с подвёрнутыми штанами и подоткнутыми юбками. Потом лепили большие блины и сушили их на солнце, постоянно переворачивая. Кизяки сгорали в печах, на их огне готовили пищу и обогревали хаты.

Почему я не запоминала их разговоры?
Теперь отдала бы многое, чтобы услышать хотя бы один такой вечер от начала до конца. Каждое слово могло бы стать ниточкой, ведущей в прошлое нашей семьи. Но ребёнок не знает, какие слова понадобятся ему через шестьдесят или семьдесят лет. Он не собирает свидетельства, не задаёт нужных вопросов, не пытается удержать подробности. Память сама выбирает, что оставить.

Из разговоров взрослых мне запомнилось одно странное и страшное слово:
— Бруцеллёз.
Помощница нашей мамы Пуси умерла от этой болезни. Я не знала, что это такое, не представляла, где болезнь прячется и почему человек не может от неё спастись. Но слово осталось. Возможно, потому, что взрослые произносили его иначе, чем остальные слова, — тише и осторожнее.

О многом в доме вообще не говорили. Не вспоминали войну, там остались многие жизни и потери. Не рассказывали о «тайге» — так в семье называли время и место нашего спецпоселения. За этим коротким словом находилась жизнь, о которой детям знать не полагалось, а взрослые не хотели или боялись рассказывать.

Молчание лежало рядом, как заминированное поле. Все знали, что оно существует, и старались не наступать туда, где может прогреметь взрыв.

Я к этому привыкла. Вернее, тогда мне не приходило в голову, что привыкать приходится к чему-то необычному. Я просто приняла существовавшие правила. Дети вообще многое принимают без объяснений: порядок в доме, тревогу во взглядах, внезапно оборвавшийся разговор, слова, которые нельзя произносить.
Наверное, это и были условия выживания.

Но за дверью дома начинался совсем другой мир.
Позади хаты росли лопухи — такие огромные, что под ними можно было ползать, словно под зелёными крышами. Для взрослых это, вероятно, были обыкновенные сорняки, а для нас — целая страна. Толстые стебли превращались в деревья, широкие листья защищали от солнца и посторонних глаз. Из них можно было делать шляпы, зонтики, одеяла и всё, что подсказывало воображение.

По соседству жил мальчик Лёнька.
Наверное, он нам нравился. Иначе почему, когда в апреле пятьдесят восьмого года родился наш брат, мы потребовали, чтобы его непременно назвали Лёнькой?
Лёнька был главным выдумщиком и предводителем всех наших игр. Он знал, где следует строить домики, что нужно спрятать в тайниках и куда отправиться за настоящими чудесами.

Однажды он повёл нас далеко от дома — показывать маленьких лягушат.
Сейчас мне трудно определить, насколько далеко мы ушли. В детстве расстояния измеряются не километрами. Иногда соседний двор кажется другим концом света, а долгая дорога проходит незаметно, потому что впереди ждёт нечто необыкновенное.
Лёнька привёл нас на вытоптанное коровами пастбище. Земля там была неровной, вся в глубоких следах от копыт. После дождя следы наполнились водой и превратились в крохотные лужицы. Среди них прыгало множество маленьких лягушат. Их было так много, что земля казалась живой.

Лягушата выпрыгивали из воды, исчезали в траве, снова появлялись возле наших ног. Мы переходили от одной лужицы к другой, приседали, заглядывали в ямки и забыли обо всём на свете.

Наверное, дома нас уже искали. Возвращение оказалось совсем не таким радостным, как путешествие. Лёньку наказали: поставили на целый час в угол. Нам строго запретили с ним дружить.

Взрослые считали историю законченной. Однако между нашими домами находился сад и не было забора. Уже на следующий день мы снова играли вместе, будто никакого запрета не существовало.

Мы строили домики, придумывали тайные убежища, закапывали в землю камешки, драгоценные осколки стекла, пёрышки, цветочки и сложенные бумажки. Всё это называлось тайниками. Мы играли в партизан, и все правила устанавливал Лёнька. Он знал, где прятаться, какие сокровища достойны тайника и как сделать так, чтобы взрослые ничего не обнаружили.

Вероятно, наши тайники так и остались в том саду. А может быть, кто-нибудь позднее нашёл под деревом камешек, засохший цветок или истлевший клочок бумаги и не понял, что держит в руках бесценную детскую тайну. Но верней всего, земля сохранила всё до сих пор.

Отец Лёньки был пасечником. Однажды он принёс нам мёд в глиняной крынке, а в другой крынке — молоко. Стол стоял в саду. Бабушка вынесла огромную круглую паляницу, на Украине это слово произносится «паляныця», блюдца и глиняные кружки.
Хлеб был белый, высокий, воздушный. А пах он так, как может пахнуть только свежий хлеб, который сейчас разломят руками и разделят между всеми.

Мёд из крынки лился медленно, тонкой густой струйкой. Мы смотрели, как она опускается на блюдце, но не растекается сразу. Золотая ниточка словно росла вверх, завивалась, укладывалась прозрачными кругами. Потом мёд постепенно расплывался по блюдцу, и на его поверхности снова поднималась маленькая золотая горка.

Мы не могли отвести глаз. В этом было настоящее чудо: солнечный свет, собранный пчёлами, тёк из глиняной крынки и становился всё выше на простом блюдце.
Мы отламывали большие белые куски паляницы, макали воздушный мякиш в мёд и запивали холодным молоком из глиняных кружек.

Потом в моей жизни ещё много раз были и мёд, и белый хлеб, и молоко. Бывали красивые чашки, нарядные столы, дорогая посуда. Но память не сохранила ни одного из тех столов так ясно, как этот — стоявший в саду между двумя домами, где даже не было забора.

Я не помню, о чём в тот день говорили взрослые. Не помню, во что была одета бабушка, где сидел Лёнька и светило ли солнце прямо на стол или пробивалось сквозь листья.

Помню только крынку, блюдца, круглую паляницу и тонкую густую струйку мёда.
Она лениво падала на блюдце, росла вверх, медленно растекалась — и снова росла.

Возможно, память потому и сохранила это мгновение, что в нём не было страха. Взрослые не обрывали разговор на полуслове, никто не произносил страшных названий, не вспоминал то, что вспоминать было опасно. Не существовало ни прошлого, ни будущего, ни скорого отъезда. Были сад, молоко, хлеб и золотой мёд.

И мы смотрели, как на блюдце вырастает маленькое чудо, не зная, что однажды оно станет одной из самых светлых картин нашего детства.

Застывшие страницы истории моего рода. 1875. Петер и Мария https://dzen.ru/a/Zst6mO_71A5CtCig
Застывшие страницы истории моего рода. 1957. Елена Петровна
https://dzen.ru/a/aq3KyLC6UCdnmdn2