Провал в 2226 год

Глава 1. Провал
Жаркое июльское солнце раскаляет железо БМП-3 до такой степени, что голой рукой к нему не притронуться. Жопа через штаны буквально подгорает. Я быстро натягиваю тактические перчатки — без них держаться за раскаленный корпус и поручни просто невозможно, кожу оставишь.
Пыль стоит столбняком, висит в воздухе плотной рыжей взвесью. Двигатель ревет, гусеницы молотят по разбитому проселку, и каждую кочку броня отдает прямо в позвоночник. Тряска адская.
Рядом со мной на броне сидят двое наших ребят с выпуска — Андрюха и Серёга. Это наш первый боевой выезд. Настрой собранный, но нерв в воздухе висит ощутимый. Оба сжимают в руках дробовики, вглядываясь в синее белесое от зноя небо. Нынче это главное оружие от мелких «птичек» — крутишь головой на триста шестьдесят градусов, пока глаза от пыли и пота не начнет выедать.
— Слышь, броня как сковородка, — перекрикивая гул движка, сипло бросает Серёга, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Мы тут как котлеты на жаровне.
— Держись лучше и небо секи! — откликается Андрюха, не снимая пальца с предохранителя. — Проскочим открытку, там полегче будет...
Но проскочить мы не успеваем.
Сзади из облака пыли, перебивая рев дизеля, раздается мерзкий, ни с чем не сравнимый высокочастотный звенящий писк.
— Дрон!.. — только и успевает рявкнуть Андрюха.
— Сзади, с хвоста идет! — орёт Серёга, выворачивая шею и уже вскидывая гладкоствол.
Из пылевого шлейфа выныривает мелкая, вертлявая тушка FPV-дрона с подвешенной «морковкой» от РПГ. Перегруженный самодельный квадрокоптер дёргается в раскаленном воздухе, словно бешеный шмель, мгновенно нагоняя нашу броню.
Времени на раздумья нет — секунда, и он уткнется прямо нам в спины.
— Мочи его! — кричу я, хватаясь левой рукой за поручень, чтобы не слететь на ходу, а правой уже шмаляю из своей «12-шки».
Серёга бьёт первым. Сдвоенный бабах гладкоствола глушит даже грохот УТД-20. Сноп крупной дроби срезает сухую ветку куста на обочине, но дрон уворачивается, резко забирая влево и заходя на вираж для атаки с боку.
— Мимо! Заходит сбоку! — надрывается Андрюха.
Я вскидываю ствол, вынимая траекторию на опережение. Жара, пот заливает глаза, пальцы в перчатках намертво впились в цевьё. Дрон в камере своего оператора явно выбрал мишень — раскаленную корму БМП, где сидим мы. Он заваливается на бок, ускоряясь в последнем пике.
Жму на спуск. Раз, два!
Отдача бьёт в плечо, пороховые газы на мгновение смешиваются с рыжей пылью. В воздухе рябит от дробовой осыпи.
Один из зарядов находит цель: мелкий пропеллер разлетается в щепки, дрон потерянно вильнет носом, цепляет собственную детонационную петлю и взрывается прямо в воздухе метров в пятнадцати от нас.
Ударная волна обдаёт лица сухим жаром, а по броне коротким дробным звоном бьют мелкие осколки пластика и железа.
БМП-3, даже не сбавив хода, влетает под спасительную тень лесополосы. Деревья накрывают нас плотным зеленым шатром, сбивая палящий зной, но руки продолжают крупно трястись.
— С почином нас, пацаны... — Серёга тяжело дышит, уперев ружье прикладом в броник.
Только успеваю сглотнуть слюну и перевести дух под кронами деревьев. Механикводитель поддает газу, рассчитывая проскочить лесополосу насквозь. И тут из густого кустарника у самой обочины — неторопливо, словно затаившийся паук, — поднимается второй такой же «ждун».
Всё происходит настолько стремительно, что мозг едва успевает зафиксировать картинку. Короткий, хищный вираж — и дрон набирая скоростт идет наперерез машине, заходя прямо в левый борт.
— Слева!.. — успевает только выдохнуть Андрюха.
Я дергаюсь, пытаясь вскинуть «12-шку», но не успеваю даже навести ствол в его сторону. Пальцы в тактических перчатках сжимают цевьё, а дрон уже утыкается в борт.
Удар.
Кумулятивная струя мгновенно вскрывает металл. Ослепительная раскаленная вспышка сминает воздух, выжигая кислород в легких. Меня сопоставимой с молотом силой срывает с брони и швыряет вниз, прямо на жесткие камни проселка. В ушах мгновенно закипает густой темно-красный звон, а свет гаснет раньше, чем тело касается земли.
Ни боли. Ни грохота дизеля. Ни запаха паленого мяса и пороховой гари.
Я открываю глаза и щурюсь от яркого, но удивительно мягкого света. Первое ощущение — упругая мягкость под спиной и прохладный ветерок. Я лежу на густой сочной траве. В груди больше нет той июльской тяжести, когда дышишь сухой рыжей пылью и соляркой.
Воздух чистейший, с легким озоновым оттенком, будто после грозы.
Рука автоматически дергается в сторону — искать упавшую «12-шку», проверить разгрузку. Ружья нет. Автомата тоже. Но на мне — вся моя форма: те же запыленные штаны с подпалинами от костра, те же тактические перчатки на руках, берцы и засаленная куртка. Правда, ни дыр от осколков, ни крови, ни грязи на коже под одеждой — ни единой царапины, будто меня только что вымыли и заново переодели в мое же белье.
Я замедляю дыхание и замираю, мгновенно сжимаясь в пружину. Слух судорожно ищет привычные звуки: свист мины, писк дрон детектора, гул движка или хотя бы стрекотание коптера в небе. Ничего. Опасности поблизости нет — это чувство инстинктивное, чистое, заставляющее мышцы чуть расслабиться.
Вокруг стоит оглушительная тишина, разбавляемая только мягким шелестом листвы и беззаботным, звонким пением птиц. Никакой копоти. Никаких осколков. Никакого дымящегося остова БМП-3.
Я приподнимаюсь и начинаю вглядываться в дальний пейзаж. В нескольких километрах, над зеленью холмов, в абсолютно чистом небе плавно скользят одиночные фигуры. На дроны они не похожи вовсе — никакой рывковой динамики, ни пропеллеров, ни виса на месте. Это фигуры, удивительно похожие на людей, которые легко и бесшумно перемещаются по воздуху сами по себе.
Еще раз дотошно осматриваю поляну. Выбиваю руками траву вокруг себя в радиусе двух метров. Ничего. Ни гильзы, ни куска снаряжения, вообще никаких предметов.
Я встаю на ноги. Осторожно подпрыгиваю, проверяя суставы. Делаю глубокий присед, потом еще один. Спина, ноги, ребра — все цело. Ничего не болит, словно не было никакого взрыва и падения на камни с брони. Единственное неприятное ощущение — сухой, скребущий кашель и дикая, сжигающая горло жажда.
Непрерывно оглядываясь и крутя головой на триста шестьдесят градусов, я делаю первый шаг и настороженно иду по траве в сторону одиноко стоящих вдалеке небольших построек.
Мысли судорожно путаются. Если я умер, то где чёрный туннель и свет в конце его? Где архангелы, группа поддержки? Куда я провалился? Это явно не Украина, точнее не Новороссия. Где, чёрт возьми я, где пацаны?
Постройка на горизонте становится ближе, но мозг упорно отказывается складывать увиденное в привычную картину мира. Это не саманные хаты, не дачные домики и тем более не заброшенные свинофермы, к виду которых мы привыкли.
Здания маленькие, плавно скругленные, словно отлитые из единого куска слегка матового белого материала, похожего на шлифованный мрамор или какой-то нереально прочный пластик. Ни швов, ни кирпичной кладки, ни следов от опалубки. Оконных рам в привычном понимании тоже нет — вместо них стены просто становятся полупрозрачными в нужном месте, пропуска световой поток.
Я иду осторожно, на мягких полусогнутых ногах, привычно обходя открытые участки и держась поближе к кронам местных деревьев. Старая привычка — «сечь небо» и икать укрытие — срабатывает на автомате, хотя внутри растет странное, почти пугающее понимание: следить за мной тут просто некому.
Под ногами не хрустят сухие ветки. Трава упругая, мгновенно распрямляется за берцами.
Наконец, я подхожу к первому строению метров на двадцать. Вблизи видно, что конструкция словно парит в паре сантиметров над дерном — между основанием дома и землей отчетливо просматривается ровный воздушный зазор. Ни фундамента, ни отмостки, ни дренажных канав.
Я замираю в десятке шагов, держась в тени пышного куста. Горло драпирует сухим песком, сглотнуть невозможно.
Внезапно часть сплошной белой стены бесшумно подается в сторону, открывая скругленный проем. На порог выходит мужчина в простой светло-серой рубахе без пуговиц и свободно скроенных штанах.
Выходит — и тут же застывает на месте.
Его глаза округляются, а взгляд буквально прилипает к моей фигуре. Он ошарашенно сканирует меня с ног до головы: засаленная куртка, вытертые на коленях штаны с подпалинами, берцы в рыжей пыли, тактические перчатки на руках. 
Пауза затягивается. Мужчина смотрит на меня в полном ступоре, явно не понимая, откуда в этом стерильном мире взялся человек в таком диком обвесе.
Я с трудом прочищаю забитое сушняком горло, делаю полшага вперед и сиплым, но максимально спокойным голосом произношу:
— Здравствуйте... Не подскажете, водички у вас возможно попросить?
Мой голос будто снимает его с паузы. Мужчина трясет головой, моргает, сгоняя с лица оцепенение, и на его губах появляется немного растерянная, но вполне человеческая улыбка.
— Да... Да, конечно! — откликается он на чистом, ровном русском. — Проходите, проходите в дом.
Мужчина отступил в глубину проема, приглашая меня войти.
Я сделал шаг через низкий порожек и замер от неожиданности. Первое, что ударило по мозгам — полнейший диссонанс между тем, что я видел снаружи, и тем, где оказался. С улицы постройка казалась совсем скромной, компактной сферой метрах в десяти в диаметре. Но внутри ощущения пространства сломались окончательно.
Ощущение того, что я зашел в помещение, просто не возникло — стен не было вовсе. Дом изнутри казался абсолютно прозрачным, словно я продолжал стоять на той же открытой лужайке. Вокруг простирался тот же пейзаж: зелёные холмы, синяя полоса моря вдали и чистейшее небо. Никаких перегородок, ни намека на потолок или перекрытия — полная иллюзия присутствия на свежем воздухе, с той лишь разницей, что пропали порывы ветра и установилась идеальная, комфортная температура.
Я сделал осторожные три шага вслед за хозяином. В этот момент он едва заметно повел кистью руки — и окружающий мир тут же откликнулся. Воздух по периметру мягко сгустился, закружился едва уловимой перламутровой дымкой, и прямо на глазах сформировались очертания просторной, залитой светом комнаты. Мягкие, скругленные грани соткались из ничего, приглушив яркий солнечный свет до приятного глазам уровня. Впрочем, одна из стен так и не появилась: перед нами остался абсолютно открытый, панорамный вид на ухоженный сад и изумрудную лужайку перед домом.
Минимализм помещения поражала. Никаких громоздких шкафов, проводов, люстр или привычной мебели. Только безупречно чистые линии и ощущение невероятного объема.
Внезапно прямо из воздуха — без шума, щелчков или визуальных эффектов — материализовался легкий, изящный стул. Он словно проявился из самого пространства, будто всегда там стоял. Хозяин плавно подтолкнул его ко мне.
— Присаживайтесь, — мягко произнес он.
Я опустился на стул, который мгновенно подстроился под форму тела, идеально распределив вес. Голова все еще слегка кружилась от увиденного, а сушняк в горле достиг предела.
Хозяин тем временем шагнул к белой матовой панели в глубине комнаты. На мгновение его ладонь зависла в воздухе — и прямо в его пальцах образовался прозрачный стакан. В то же мгновение он до краев наполнился шипящей, искрящейся минерализованной водой. Мелкие пузырьки с тихим шипением подлетали к краю.
— Вот, возьмите, — он протянул мне стакан.
Я схватил его, едва не пролив жидкость, и выпил всё залпом, в несколько жадных глотков. Прохладная, чуть колкая вода с приятным минеральным вкусом мгновенно смыла сожженную пороховыми газами сушь из горла.
— Еще, если можно... — выдохнул я, опустив пустой стакан.
— Да, конечно, держите, — без тени удивления отозвался он. Стакан в его руке снова наполнился прохладной газировкой.
Я снова осушил его, но уже медленнее, чувствуя, как с каждым глотком возвращается способность здраво мыслить. Переведя дух, я посмотрел на хозяина дома. Он стоял напротив — спокойный, приветливый, совершенно не проявляющий агрессии, но с явным, хотя и вежливым любопытством разглядывая мою засаленную форму и берцы.
Я поставил стакан на появившийся рядом из воздуха небольшой столик, глубоко вздохнул и произнес:
— Извините... Я хочу задать вам вопрос. Возможно, он покажется вам очень странным... Но где я нахожусь? И какой сейчас год?
Мужчина не торопился с ответом. Было видно, что и сам он пытается переварить мое появление.
На вид ему можно было дать лет сорок — сорок пять. Высокий, подтянутый, с открытым, приятным лицом, сухими точеными чертами и невероятно глубокими, спокойными сероголубыми глазами. В его облике не чувствовалось ни капли той нервозности или вечной настороженности, к которой я привык за месяцы на фронте. От него веяло абсолютно уверенным, монументальным спокойствием человека, который отродясь не слышал свиста мин и жужжания дронов.
Прежде чем ответить, хозяин сделал плавный жест в сторону матовой панели. На этот раз я не спускал с нее глаз, въедаясь взглядом в каждый квадратный сантиметр.
Из образовавшегося беззвучного проема сначала плавно выдвинулась спинка стула, за ней — сиденье и изящные ножки. Стоило конструкции полностью выйти наружу, как отверстие в стене моментально затянулось. Ни шва, ни стыка, ни щели — ровная, безупречно гладкая белая поверхность, будто ничего и не было.
Хозяин придвинул стул, сел напротив меня, переплетя пальцы в замок, и внимательно вгляделся в мое лицо. Мои слова явно застали его врасплох — на его лбу залегла глубокая складка, а в глазах вспыхнуло искреннее, нескрываемое изумление.
— Вы находитесь в Новороссии, — мягко, но с легкой растерянностью ответил он, словно объяснял очевидные вещи ребенку. — А год сейчас двадцать шестой.
У меня внутри всё похолодело. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и ухнуло куда-то в район желудка. В ушах снова на мгновение зазвенело — совсем как тогда, во время взрыва.
— В смысле... как двадцать шестой? — выдохнул я, чувствуя, как пересыхает только что утоленная жажда. — Две тысячи двадцать шестой?!
Мужчина подался вперед. Его спокойное лицо изменилось, от удивления. Глаза округлились, губы чуть приоткрылись, а в взгляде читался такой шок, будто перед ним только что заговорил древний ископаемый валун.
— Нет... Что вы! — произнес он, и его голос впервые задрожал от нарастающего изумления. — Две тысячи двести двадцать шестой!
Воздух в комнате, казалось, мгновенно стал плотным. Я застыл, не в силах вымолвить ни слова, переваривая услышанное. Двести лет. Я провалился на два века вперед.
Шок хозяина дома мгновенно сменился бурей искреннего, почти мальчишеского любопытства. Спокойствие, которое он демонстрировал минуту назад, слетело с него как верхний слой пыли. В серо-голубых глазах вспыхнул такой азарт, будто он прикоснулся к ожившей легенде.
Он подался всем телом вперед, не сводя с меня ошеломленного взгляда, и медленно, буквально выговаривая каждый звук, спросил:
— Вы... из... прошлого?
Я молча и тяжело кивнул, всё еще пытался осмыслить цифру «двести двадцать шесть».
— Невероятно... — выдохнул он, схватившись рукой за подбородок. По его лицу пробежала волна откровенного изумления. — Я сразу заметил... ткань, фасон, эти странные жесткие ботинки. Рыжая пыль, подпалины на штанах... Ваша дикая настороженность, этот взгляд волка, готовящегося к прыжку! Но я... я даже в самых смелых мыслительных моделях не мог предположить, что передо мной человек из того самого прошлого! Из эпохи Потрясений!
Он буквально сыпал вопросами, перебивая сам себя от нахлынувшего возбуждения:
— Как вы здесь оказались? Что с вами произошло мгновением ранее? Вы помните сам момент перехода? Была какая-то аномалия, вспышка, физическое воздействие? А техника? У вас было с собой какое-то оборудование или приборы?
Его вопросы сыпались как дробь из моей «12-шки». Для него я в своей засаленной форме и с обожженными штанинами был не просто гостем — я был живым пришельцем из темных веков, словно перед ним материализовался средневековый рыцарь в полных доспехах.
— Как вас зовут? — наконец остановил он свой поток расспросов, осознав, что я банально не успеваю отвечать. — И вы вообще выжили при таком провале?
Я тяжело перевел дух, посмотрел на свои запыленные тактические перчатки и тихо произнес:
— Меня зовут Алексей... Я ... Я пока сам не очень понимаю, что произошло. Помню только горячую броню, писк FPV-дрона и вспышку. А потом — ваша лужайка.
Хозяин дома медленно поднялся, окинул меня с ног до головы еще одним глубоким, преисполненным уважения и сочувствия взглядом, и произнес:
— Что ж, Алексей... Добро пожаловать в двадцать третий век. Похоже, нам с вами предстоит очень долгий разговор.
 
Глава 2. Гость
— Что ж, Алексей... Добро пожаловать в двадцать третий век. Похоже, нам с вами предстоит очень долгий разгово…
Хозяин замер на полуслове. Его жест застыл в воздухе, а выразительные серо-голубые глаза остекленели, зафиксировав взгляд на одной точке. Время вокруг не просто замедлилось — оно словно густо завязло в невидимом киселе. Перестала колыхаться листва за панорамным проёмом, застыла в движении птица над лужайкой.
Прямо посреди комнаты пространство над полом исказилось, одёрнувшись зыбкой, ртутной рябью. Искажение приняло форму вертикального эллипса, края которого мерцали мягким, ультрамариновым свечением, а центр преломлял свет, будто в толще чистейшей воды.
Граница эллипса тихо всхлипнула, рассекая атмосферу, и из дрожащего марева вышел человек.
От него веяло холодной, монументальной властью, перед которой меркли любые знакомые мне генеральские лампасы. На нём был строгий, скроенный с хирургической точностью костюм глухого графитово-серого цвета. Материал не отражал свет, а будто поглощал его, переливаясь на сгибах еле заметной графитовой чешуей, напоминающей броню из жидкого углеродного волокна. Высокий воротник-стойка плотно прилегал к шее, а по плечам и вдоль рукавов тянулись тончайшие, как капилляры, нити тёмно-синей световой индикации. На правом запястье покоился широкий, монолитный браслет из матового тёмного металла с глухим, медленно пульсирующим кристаллом в центре.
Лицо пришельца казалось высеченным из серого мрамора — безупречно точеные, резкие скулы, прямой тонкий нос и тонкая линия сжатых губ. Ни единой морщины, ни намека на эмоции. Но главное — его глаза. Они были абсолютного, стального оттенка, безжизненные и пронзительные, как линзы высокого разрешения, сканирующие мир на атомном уровне.
Во мне мгновенно сработал боевой рефлекс: мышцы натянулись, я подался назад, уперевшись ногами в пол и готовясь к рывку.
Гость из овала медленно перевёл на меня свой стальной взгляд. В его движениях не было ни суеты, ни лишних взмахов — только концентрат энергии и абсолютный контроль.
— Не делайте ошибку, Алексей, — его голос прозвучал удивительно ровно, низким, бархатистым баритоном, который, казалось, вибрировал не в воздухе, а сразу у меня в голове. — Я не представляю угрозы, если вы не спровоцируете. Для вас я — представитель Службы Хроноконтроля. 
Я чуть снизил стойку, но рук с колен не снял, не спуская с него глаз.
— А с ним что? — я подбородком указал на застывшего хозяина дома.
— Сжатие локального временного потока, — сухо отчеканил хронополицейский, даже не глянув на хозяина. — Для него прошло менее одной миллисекунды. Когда мы закончим, он продолжит движение с той же мыслительной фазы. Но наш разговор предназначен только для ваших ушей.
Он сделал полшага вперёд. Качественные, матовые поножи его костюма ступали по полу без единого звука.
 
Начнём с главного, Алексей, — произнёс он, слегка наклонив голову. — В вашей первичной временной линии вас больше нет.
В груди что-то больно сжалось.
— Что значит... нет? — тихим, но жестким голосом переспросил я.
— Физическая смерть, — констатировал он без тени сочувствия, как факт из отчета. — Кумулятивная струя второго FPV-дрона. Мгновенная детонация боекомплекта, разрушение биологической ткани на молекулярном уровне. Вы не почувствовали боли просто потому, что импульс нервной системы не успел дойти до головного мозга. Для того мира вы погибли жарким июльским днём двухтысячных годов.
Я сглотнул сухую слюну. В памяти снова вспыхнула эта ослепительная, раскаленная белизна, перечеркнувшая жизнь.
— Тогда почему я здесь? Живой? — я оглядел свои руки в пыльных перчатках. — Какого черта я не на кладбище?
— Вы попали сюда не случайно и не в результате природного сбоя, — хронополицейский опустил руку с широким браслетом, и над его ладонью развернулась объёмная, мерцающая трёхмерная карта, состоящая из тысяч переплетенных нитей-световодов. — Время — это не прямая дорога от прошлого к будущему. Это нелинейное древо с бесконечным количеством ветвящихся альтернативных реальности. Векторов.
Он сжал пальцы, и тысячи нитей схлопнулись до двух ярких, параллельно идущих магистралей.
— Тот мир, в котором вы только что были — мир счастливого, гармоничного XXIII века с чистой эфиродинамической энергетикой, отменёнными войнами и полным биоценозом — это лишь одна из веток. Высоковероятностный, идеальный вектор развития нашей цивилизации.
Он указал на вторую светящуюся нить. Она смотрелась иначе: нервная, пульсирующая багровыми сполохами, перерезанная тёмными узлами.
— А это — альтернативный вектор. Тот, который с высокой долей вероятности разворачивается прямо сейчас в вашей исходной точке времени. Если события там пойдут по худшему сценарию, логика локального конфликта неизбежно приведет к эскалации. Обмен ядерными ударами. Разрушение биосферы. Полный дефолт человеческой цивилизации.
Он сделал паузу, давая мне впитать его слова. Стальной взгляд въедался в саму мою суть.
— Реальность, которая возникнет после этой катастрофы — полная, уродливая противоположность тому месту, где мы сейчас находимся. Тёмный, отравленный радионуклидами мир, где остатки человечества будут грызть друг другу глотки за чистую воду и консервы на руинах городов. Мир, в котором не будет ни науки, ни этого сада, ни будущего.
— И где тут моя роль? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злость. — Зачем вы выдернули меня из момента смерти именно сюда, в этот чистенький, идеальный рай?
— Каждая точка перегиба истории требует определённого «узлового фактора». Вы здесь не для того, чтобы быть туристом. У нас есть для вас задание. И прямо сейчас перед вами стоит выбор.
Хронополицейский сделал шаг ближе. На его застывшем лице не дернулся ни один мускул, но стальной взгляд впился в меня с невероятной силой.
— Выбор простой, Алексей. Первый вариант: вы соглашаетесь выполнить задание, которое мы для вас приготовили. Второй вариант: прямо сейчас мы стираем вас из этой временной линии, пока вы не успели здесь наследить. И возвращаем вас к тому самому ожидаемому чёрному туннелю со светлым пятном в конце, который вы так хотели увидеть после взрыва. Вы просто перестанете существовать. Везде.
Я на мгновение замер. В голове пронеслись и раскаленный металл БМП, и этот чистый идеальный сад, и угроза ядерного пепла над моей родиной.
— А какая задача? Какое задание? — спросил я, слегка щурясь.
Хронополицейский даже не моргнул.
— Содержание задачи я смогу озвучить только после того, как вы дадите окончательное согласие, — холодно чеканя слова, ответил он. — Нам не нужны исполнители, взвешивающие риски. Это решение принимается «вслепую». Или вы берете на себя эту ответственность, не зная деталей, или возвращаетесь в туннель.
Я помолчал пару секунд, переваривая этот ультиматум. Игра вслепую, значит... Впрочем, выбирать между небытием и шансом хоть на что-то повлиять — выбор не самый сложный для человека, который секунду назад уже сгорел на броннике.
На моих губах усмешка выбила последнее напряжение. Я посмотрел ему прямо в его стальные глаза и коротко бросил:
— Хорошо, согласен. Вываливай свои задачки со звёздочкой.
Хронополицейский едва заметно кивнул, и на его сером, высеченном из камня лице впервые мелькнуло подобие скупой, одобрительной тени.
— Рациональный выбор, Алексей, — произнёс он, слегка сменив тональность голоса на более сухую, лекторскую. — А теперь суть. Ваша ключевая задача — восстановить фундаментальный энтропийный баланс.
Он поднял руку с браслетом, и над его ладонью снова запульсировала трёхмерная информационная проекция, напоминающая сложную фрактальную паутину из переплетающихся световых нитей.
Каждая альтернативная ветка реальности не просто существует сама по себе — она постоянно генерирует и транслирует в глобальный ноосферный матрикс разнонаправленные квазистационарные энергетические потоки. Та альтернативная деструктивная ветвь, которая сформировалась после вашей точки разрыва, оказалась с критическим преобладанием отрицательной векторной энергетики относительно текущей, гармоничной фазы XXIII века, в которой мы находимся.
Он повел пальцем, и паутина накрыла меня мерцающим куполом, пронизывая пространство сотнями формул и векторных диаграмм.
— Возникшая фазовая рассинхронизация создаёт кумулятивный резонанс. Если не нивелировать этот градиент, отрицательный потенциал параллельного вектора пробьёт междиаграммный барьер. Это вызовет каскадный схлоп хроноструктуры, стохастический сдвиг константы эфиродинамического поля и, как следствие, аннигиляцию обеих веток. Вы, как биологический субъект с неустойчивым локальным хроно-кодом, должны стать резонатором для перенаправления негативных векторов.
Я несколько секунд смотрел на кружащиеся перед носом формулы, потом на хронополицейского, медленно потер переносицу пальцами в пыльной перчатке и тяжело вздохнул:
— Баланс, потоки, инфообъем, каскадный схлоп... О чем вы вообще? Можно как-то попроще? Я же не бухгалтер, чтобы балансы вам тут сводить.
На лице гостя из овала снова застыла холодная маска.
— Хорошо. Давайте объясню предельно просто. Любой человек постоянно излучает либо положительные, либо отрицательные эмоции. Это вам понятно?
Я молча кивнул.
— Вот точно так же и целые временные ветки излучают свой суммарный эмоциональный и энергетический фон. Ветка XXIII века, в которой мы сейчас находимся, генерирует огромное количество положительных эмоций. Допустим, её условный индекс равен единице со знаком «плюс». А вот та альтернативная реальность, где произошла глобальная ядерная катастрофа, из-за страданий и гибели миллиардов людей излучает дикий объём отрицательных эмоций. И её значение — скажем, двойка с знаком «минус». Но для идеального, стабильного равновесия всей структуры Времени их значения должны быть строго один к одному. Это понятно?
— То есть... вы хотите сказать, что я должен переместиться в ту альтернативную ветку и начать там веселиться, плясать и искренне радоваться жизни прямо на ядерном пепелище, излучая позитив, чтобы у вас тут баланс сошёлся?!
На секунду повисла пауза. 
— Не утрируйте, Алексей, — суховато и без единой эмоции отчеканил хронополицейский.
— Никто не ждёт от вас плясок на пепелище. Вы отправитесь в ту альтернативную ветку в точку до её ключевого разветвления и внесёте коррективы в сам ход технологического развития. Ваша задача — направить историю по иному пути, чтобы избежать или максимально сгладить тот катастрофический сценарий.
Он сделал полшага назад, неотрывно смотря мне в глаза.
— И именно для этого вы оказались здесь, в XXIII веке. Вы должны изучить технологический опыт, перенять знания этой опережающей эпохи, а затем внедрить их в той ветке. Вы измените её историю изнутри.
Фигура хронополицейского начала плавно растворяться в дрожащей ртутной глади эллипса.
— Вы сделали выбор. Учитесь, Алексей. Мы выйдем на связь, когда наступит время.
Светящийся овал схлопнулся с тихим сухощавым щелчком, растаяв в воздухе без единого следа.
В ту же секунду сжатие времени спало. Листва за открытым проёмом мягко зашуршала от свежего ветерка, птица закончила свой вираж в синеве, а хозяин дома опустил застывшую руку, улыбнулся и легко договорил начатую фразу:
— ...Похоже, нам с вами предстоит очень долгий разговор.
Он даже не шелохнулся. В его серо-голубых глазах не отразилось ни единой тени понимания того, что только что в этой самой комнате решалась судьба целых миров. Для него мир не замирал ни на секунду.
Я же продолжал сидеть на удивительно удобном, подстроившемся под меня стуле, но спина снова натянулась струной. Сердце в груди молотило как подорванное. В ушах всё ещё стоял низкий, вибрирующий голос Хронополицейского, а перед глазами кружилась фрактальная паутина из световых нитей и формул. Переход от военной реальности 2026 года через мгновенную гибель к идеальному будущему XXIII века сам по себе был дичайшим ударом по мозгам. Но ультиматум Хроноконтроля, игра вслепую и миссия по спасению альтернативной ветки времени окончательно добили моё восприятие.
Хозяин дома мгновенно уловил эту перемену. Улыбка на его лице угасла, сменившись искренним беспокойством. Он подался вперёд, внимательно вглядываясь в мои расширившиеся зрачки и побелевшее лицо.
—Что случилось? — он обеспокоенно вгляделся мне в лицо. — На вас лица нет! О чём вы? Что вас беспокоит?
Я молча сглотнул ком, образовавшийся в горле, и сжал пальцы в запыленных тактических перчатках так, что хрустнули суставы. Как ему объяснить? Сказать, что секунду назад прямо у него под носом стоп-кадром висело время и серый пришелец из Хроноконтроля сделал меня ключевым звеном в предотвращении ядерного апокалипсиса? Он же посчитает меня сумасшедшим или подумает, что у меня тяжелейший пространственный шок.
Я... — я прочистил горло и тяжело вздохнул, попытавшись выдавить подобие спокойной улыбки. — Моё имя Алексей. — Сказал я, поднимаясь со стула с протянутой для рукопожатия рукой.
— Евгений, можно Женя! — хозяин протянул свою руку. 
— Ох, простите меня! — хозяин всплеснул руками, мгновенно виня себя за бестактность. — Ну конечно! Как я мог так нечутко наброситься на вас с вопросами? Ваша нервная система перенесла колоссальный, просто немыслимый стресс! Физиологическая и ментальная адаптация требует времени и ресурсов организма. Вы ведь, наверняка, истощены?
Он с искренней, теплой заботой посмотрел на меня:
— Может, вы хотите покушать? Я могу заказать еду, она будет в течение пятнадцати минут. Или... — он мягко прищурился, — или, может, вам заварить доширак?
Я от неожиданности аж поперхнулся воздухом и замер, уставившись на него.
— Доширак?.. — переспросил я, чувствуя, как нервное напряжение внутри внезапно прорывается нервным смешком. — Вы серьезно? У вас в двадцать третьем веке знают про «Доширак»?
Хозяин дома тепло и слегка смущенно улыбнулся:
— Ну разумеется! Я могу воссоздать его молекулярную структуру прямо сейчас. С куриным вкусом или с говяжьим?
Слушать, как человек будущего с абсолютно серьезным и интеллигентным видом рассуждает о сакральности «Доширака» с говядиной, было выше моих сил. Напряжение последних минут окончательно спало, уступив место здоровому, чистом армейскому юмору.
— Знаете... — я поднялся со стула, чувствуя, как в желудке после всех этих телепортаций действительно заурчал голодный зверь, — от хорошей порции острого говяжьего лапшичного концентрата с зеленью я бы сейчас точно не отказался. Это бы окончательно вернуло меня к жизни.
— Замечательно! — искренне обрадовался хозяин. — Сейчас всё организуем. 
Евгений подошел к белой гладкой панели на стене. От его прикосновения поверх матового материала пробежала волна мягкого янтарного света, и в центре стены плавно сформировалась ниша.
— Репликатор молекулярного синтеза использует прямую регенерацию, — пояснил Евгений, нажимая несколько светящихся пиктограмм. — Никаких консервантов или химии. Система просто восстанавливает органические молекулы по заданному коду из стандартного углеродно-водного субстрата.
Внутри ниши возникло легкое синеватое марево, сопровождаемое тихим, едва слышимым гулом. Воздух в комнате мгновенно наполнился до боли знакомым, острым и пряным ароматом — смесью сушеного чеснока, жгучего перца, наваристого говяжьего бульона и зелени.
Через три секунды марево рассеялось, и на выдвижной полочке стояла глубокая, идеально гладкая керамическая пиала. В ней вился пар над золотистым, пряным бульонам, в котором плавали аккуратные завитки лапши, кусочки зелени и сушеные овощи.
Я не удержался и шагнул ближе, глядя на этот натюрморт с легким шоком. — Офигеть... — вырвалось у меня. — Один в один. Да в 2026-м такой репликатор у нас называется микроволновкой…
 
Глава 3. Протокол отбора
Зал Высшего Сектора Хроноконтроля не имел углов и стен в привычном понимании. Это было монументальное полусферическое пространство, высеченное из монолитного полированного сиенита глубокого графитового оттенка. Никаких светильников — сама поверхность камня излучала мягкий, рассеянный свет цвета утреннего озона, уходивший вверх, где над головами парила медленно вращающаяся трёхмерная проекция Глобального Древа Вероятностей.
В центре Зала, за дугообразным столом из темного прозрачного композита, восседали трое Членов Высшей Коллегии. Их строгие серые силуэты казались частью самого архитектурного ансамбля — безмолвные, холодные, воплощающие абсолютную бесстрастность закона Времени.
В центре зала, на круглом возвышении, стоял Арбитр 7.2. Его графитовый костюм с тонкими нитями тёмно-синей световой индикации едва заметно мерцал, отражая потоки данных, стекавшие с его напульсного кристалла.
— Доложите статус операции «Резонанс-2226», — произнёс Центральный Арбитр Коллегии. Его голос прозвучал объемно, раскатываясь под сводом зала чистым и ровным тоном.
— Субъект успешно извлечён из момента физической гибели в первичной временной точке, — ровным баритоном отчеканил Арбитр 7.2. — Мобильный хроно-коридор сработал без фазовых погрешностей. Разговор состоялся в условленном месте. Субъект дал добровольное согласие на участие в корректировке альтернативного вектора. Решение принято «вслепую», без разглашения деталей. Сейчас объект находится на первичной фазе адаптации в жилом модуле XXIII века.
За столом Коллегии повисла пауза. Правый Арбитр, чьи глаза излучали холодный серебристый свет глубокого сканирования, слегка подался вперёд, разглядывая зависшую над столом информационную карточку человека в запылённом камуфляже.
Выбор субъекта вызывает вопросы, Арбитр 7.2, — сухо заметил Правый Арбитр. — Извлекать биологический объект из зоны локального военного конфликта — это высокий энтропийный риск. В той эпохе присутствовали тысячи академических умов, теоретиков физики и профильных специалистов. Почему ваше внимание привлёк именно этот кандидат?
Арбитр 7.2 слегка взмахнул рукой, и проекция над столом изменилась. Вместо общей схемы ветвления Времени развернулся детальный трёхмерный профиль субъекта.
— Анализ показал, что теоретические академики того времени непригодны для данной миссии, — спокойно и аргументированно ответил Арбитр 7.2. — Они скованы догматической наукой своего века, а их психологический профиль показал бы критическую неспособность к действиям в хаосе альтернативной ветки. Нам требовался не узкий теоретик, а практик с мутирующим, нестандартным мышлением.
Арбитр 7.2 указал на информационные блоки профиля:
— Субъекту сорок два года. Он прожил сложную, насыщенную и крайне многогранную жизнь, сформировавшую колоссальную стрессоустойчивость и высочайший адаптивный потенциал. Высшее инженерное образование. Обладает богатым опытом руководства и преподавания — в течение нескольких лет работал старшим преподавателем на кафедре сразу в двух университетах, где обучал будущих специалистов и умел доносить сложные концепции простым языком.
Информационная паутина над столом рассыпалась на чертежи и архитектурные схемы.
— Но главное — его практический базис. Субъект построил более полусотни домов — от стадии эскизного проекта и фундамента до полного ввода в эксплуатацию. Более того, он не просто строитель: субъект разработал и запатентовал собственную строительную технологию. Он глубоко понимает физику материалов, микроклимат, конвекцию, защиту от био-угроз и автономность систем жизнеобеспечения.
— Строительный опыт — это хорошо для восстановления руин, — подался вмешаться Левый Арбитр. — Но как насчёт ключевой задачи? Внедрение эфиродинамики?
— В этом и заключается главное преимущество кандидата, — на лице Арбитра 7.2 проскользнула едва заметная тень удовлетворения. — В отличие от большинства своих конкурентов, он оборудовал собственную исследовательскую лабораторию. Втайне от официальной науки своего времени он годами экспериментировал с эфиродинамическими процессами, высоковольтными полями и нестандартными генераторами. Для него эфиродинамика — не «мистика» или «запретное табу», как считала официальная наука XXI века, а понятный физический инструмент. Ему не придётся ломать сознание, чтобы принять технологии XXIII века. Он поймёт их естественную природу мгновенно.
Центральный Арбитр Коллегии медленно кивнул, изучающе вглядываясь в трёхмерный портрет Алексея.
— Человек, сочетающий в себе опыт руководителя, преподавателя, практикующего инженера-строителя и исследователя-эфиродинамика... — задумчиво резюмировал Центральный Арбитр. — Это редкий синтез. Способность строить руками и думать на опережение эпохи.
— Именно так, — подтвердил Арбитр 7.2. — Он сможет не просто усвоить наши технологии, но и адаптировать их под дикие, разрушенные условия альтернативной ветки. Он заговорит с людьми той эпохи на понятном им языке.
— Каков текущий план? — спросил Левый Арбитр.
— На данном этапе — полная физиологическая и ментальная интеграция, — ответил Арбитр 7.2. — Объект уже установил первичный контакт с местным. Алексей должен изучить быт, технологии и получить навыки нового века. Как только его сознание окончательно стабилизируется, мы дадим сигнал к началу второй фазы.
Центральный Арбитр поднял руку, и проекционное Древо Временных Веток снова замерцало мягким ультрамариновым светом.
— Выбор утверждён, Арбитр 7.2. Ведите субъект. Помните: альтернативная ветка теряет стабильность. У нас мало времени.
— Слушаюсь, — Арбитр 7.2 коротко наклонил голову, развернулся и плавно шагнул в вспыхнувший перед ним ртутный эллипс хроно-портала.
***
Я медленно отправлял в рот горячую лапшу, ощущая, как приятное тепло разливается по телу, но мысли в голове двигались совсем в другом ритме. Я пытался судорожно проанализировать всё происходящее и ответить себе на один-единственный, висящий в воздухе вопрос: почему именно я? За какие такие заслуги или капризы судьбы именно со мной случилась вся эта фантастическая фигня?
Евгений в этот момент как раз поднялся, бросил взгляд на браслет, сказав, что отлучится и вышел из комнаты.
Я начал раскручивать ленту своей жизни назад, перебирая этап за этапом.
А ведь за свои сорок два года я действительно научился многому, бросаясь из одной сферы в другую. Окончил институт, получил диплом инженера-электрика, но устроиться по специальности так и не смог — в то время инженеры с дипломами были никому не нужны. Чтобы хоть как-то зацепиться, пошёл лаборантом в университет на кафедру информатики. Работа сугубо техническая, но уже через пару месяцев меня поставили преподавать. Навык доносить сложное простыми словами проявился как-то сам собой.
Через год я перебрался в другой город и устроился уже в другой университет. Там я стал старшим преподавателем, вел курс по автоматизации бухгалтерского учёта на базе программы 1С. Параллельно с лекциями постоянно бегал по предприятиям: ставил софт,
 
настраивал базы, учил суровых главных бухгалтеров работать в новой для них цифровой реальности.
Потом понял, что перерос работу «на дядю», и открыл по очереди несколько своих фирм. Занимался буквально всем, чем придётся: писал и адаптировал программы, продавал их, обучал персонал, сам собирал железо, паял, прокладывал сети и монтировал серверы.
Но со временем эта постоянная сидячая работа за монитором просто осточертела. Хотелось видеть реальный, осязаемый результат своего труда, а не просто строчки кода. И я ушёл в строительство.
Сначала, аккумулировав все свои знания, я построил дом самому себе. В процессе я понял, насколько это мощное и потенциально выгодное дело. Набил первые мозоли, прочувствовал все нюансы и начал активно рекламировать свои услуги, предлагая строить такие же дома другим людям. Дело пошло. В лучшие годы я сколотил и полностью организовывал работу трёх строительных бригад — мы сдавали по пятнадцать домов за год, проводя объекты от первой ленты фундамента до ключей в руках заказчика за 3 месяца.
Но пока на стройках кипела работа, в голове зрело совсем другое. Параллельно со строительным бизнесом я всерьёз увлёкся альтернативной физикой и эфиродинамикой.
В гараже я оборудовал собственную лабораторию. Ночами, когда город засыпал, я мотал катушки, паял высоковольтные транзисторные ключи, собирал качеры и дотошно исследовал, как эфирные потоки взаимодействуют со статическим электричеством и магнитными полями. И когда я наконец нащупал истинную природу этого взаимодействия, на меня накатило горькое озарение.
Я понял, что не был первопроходцем. Всё это уже открывали и делали многие до меня. Но судьба их была не завидно одинаковой: если это были официальные учёные, их поднимали на смех, лишали грантов и с позором выставляли за двери «академической науки». А если кто-то из энтузиастов-одиночек пытался показать миру реально работающие бестопливные модели — они удивительным образом «случайно» выпадали из окон, погибали в нелепых авариях или скоропостижно травились томатным соком.
Бестопливная энергетика и свободный эфир были строжайшим, негласным табу для нашего мира.
Тогда я попытался пойти другим путём: начал вываливать свои теоретические размышления и статьи в интернет, надеясь найти единомышленников. Но реакция сети оказалась предсказуемой. Никому это было не нужно. Надо мной хохотали в комментариях, издевались, называли фриком и мракобесом.
А потом грянула война.
Заказы на строительство мгновенно встали, рынок замер, привычная жизнь рухнула. Нужны были деньги, чтобы выживать дальше, и я решил заработать их там, где на тот момент была единственная реальная возможность. Я пошёл на войну.
И вот теперь — сижу в XXIII веке с тарелкой синтезированного Доширака...
Покончив с лапшой и аккуратно поставив пустую пиалу на столик, я поднялся. Помещение, которое я для себя мысленно определил как «кухня», не имело ничего общего с привычными нам кухонными гарнитурами: ни настенных шкафчиков, ни ручек, ни смесителей, ни стыков, куда вечно забивается грязь. Только монолитные, приятноматовые светлые поверхности, излучавшие едва уловимое, мягкое тепло.
Инженерное любопытство взяло верх. Я подошёл к той самой стене, где совсем недавно Евгений набирал воду. Внимательно осмотрел её — ровная плоская плоскость, без единого выступа, впадины или шва.
Я приложил ладонь к материалу и медленно повёл рукой вдоль стены, пытаюсь на ощупь нащупать хотя бы стык датчика или микроструктуру сенсора. Матовая поверхность на ощупь напоминала нечто среднее между полированным камнем и плотной, бархатистой керамикой.
Едва я сместил ладонь чуть вправо, как участок стены прямоугольной формы — примерно тридцать на сорок сантиметров — плавно и абсолютно бесшумно утопился внутрь на сантиметров на двадцать, открывая небольшую нишу.
Я наклонил голову и заглянул внутрь. Внутренние стенки углубления были сделаны из того же светлого материала. В верхней горизонтальной грани ниши темнело небольшое аккуратное отверстие, буквально пару сантиметров в диаметре. Никаких кранов, вентилей или насадок.
Я огляделся в поисках посуды, никаких привычных полок со стаканами вокруг не было. Заинтригованный, я протянул руку внутрь углубления и попытался пальцами потрогать это верхнее отверстие, чтобы понять, откуда подается вода.
И в этот самый момент прямо из нижней плоскости ниши — абсолютно плавно, без малейшего звука — навстречу моей ладони начал подниматься прозрачный цилиндр.
Стакан буквально «вырастал» из дна ниши. Я интуитивно подставил пальцы и ухватил его. В ту же секунду из верхнего отверстия ровной струёй, без брызг и шипения, потекла прозрачная газированная вода.
Как только емкость наполнилась ровно наполовину, поток мгновенно и аккуратно прервался — ни одна лишняя капля не упала мимо.
Я вытащил руку из ниши, удерживая наполненную емкость, и стена так же бесшумно смыкалась обратно в единую гладкую плоскость.
Я поднёс емкость к глазам и внимательно рассмотрел ее со всех сторон. На вид и на ощупь это был абсолютно обычный, увесистый стеклянный стакан — с толстым гранёным дном, именно в таких в наше время обычно бодяжат виски со льдом в барах. Он имел ощутимый вес, идеально преломлял свет, а в ладони ощущался приятной, слегка прохладной тяжестью натурального стекла.
Я сделал осторожный глоток. Вода оказалась идеально чистой, прохладной, с едва заметным, свежим вкусом родниковой воды, богатой минералами.
Сделав ещё пару глотков, я задумчиво посмотрел на стакан, а затем на гладкую стену.
Настоящая магия XXIII века на поверку оказалась безупречно продуманной инженерией. 
Поставив стакан на столик, я с увлечением ребёнка начал водить руками по стенам во все стороны. И пространство вокруг словно оживало от каждого моего прикосновения.
Там, где секунду назад была лишь ровная матовая плоскость, от движения ладони открывались, углублялись и плавно выдвигались всевозможные полочки, ниши и незнакомые предметы. Материал стен реагировал на тепло и жесты: одни секции плавно расходились в стороны, открывая сложные световые панели, другие формировали удобные подставки под руки или выемки со сфокусированными потоками теплого воздуха.
Я с искренним любопытством инженера разглядывал каждый элемент этой высокотехнологичной системы, продуманной до малейших мелочей. В ней не было ничего лишнего — ни проводов, ни крепежей, ни привычной механики. Я пока еще не понимал назначения большинства этих устройств, но сам процесс исследования затягивал настолько, что я полностью потерял счёт времени.
— Что, осваиваетесь? — раздался за спиной спокойный голос Евгения.
Я вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Евгений стоял у входа, чуть прищурившись и с доброй ухмылкой наблюдая за моими манипуляциями со стеной.
— Да... — честно признался я, вытирая вспотевшую от азарта ладонь о штанину. — Ничего непонятно, но очень интересно!
Евгений тихо засмеялся, шагнул в комнату и лёгким взмахом руки свернул все открытые мной ниши обратно в единую гладкую стену.
Он подошел ближе и указал на стену:
— Каждая точка этого помещения — это не просто стройматериал. Это активная структура. Наш дом сам управляет микроклиматом, освещением, чисткой и еще кучей опций.
— Ну, раз уж мы заговорили про быт, давай к банальным вопросам, — я посмотрел на пустую пиалу из-под «Доширака» и недопитый стакан с газировкой. — Вот у вас тут всё так гладко и стерильно. А посуду вы как моете? И куда, девается мусор? 
Евгений улыбнулся и подхватил мой интерес:
— Смотри, всё просто.
Евгений повернулся к столу, забрал мою пустую пиалу и стакан, в котором еще оставалось немного воды, и повернулся к той же матовой стене и ну уровне пояса квадратный участок фасада, размером примерно полметра, плавно утопился назад и ушел в сторону, открывая глубокую технологическую нишу.
Едва он убрал рукуи, ниша тут же бесшумно закрылась, снова превращаясь в абсолютно плоский фасад.
— Вот это, в вашем понимании, и есть посудомоечная машина и утилизатор в одном флаконе, — пояснил Евгений, похлопав ладонью по закрывшейся стене. — Остатки еды и отходы мгновенно расщепляются и утилизируются, а сама посуда очищается, дезинфицируется и отправляется на хранение. Когда понадобится — система выдаст ее идеально чистой или переработает материал для новых вещей. 
Никаких раковин, бытовой химии и мокрых тряпок. — я посторонился и с уважением посмотрел на этот люк.
— Евгений хмыкнул. — Привыкай. Здесь всё организовано так, чтобы человек не тратил ни одной лишней минуты на рутину.
— Хорошо, а руки помыть, например? — продолжил я свой расспрос. —Ни крана у вас тут, ни раковины.
— А вот это ещё проще, — хмыкнул Евгений.
Он шагнул к стене и поднёс к ней руки, расправив ладони параллельно друг другу на небольшом расстоянии.
Прямо перед его руками в стене открылось аккуратное отверстие, и из него между ладоней Евгения вылетела упругая струя воды. Но она не расплескалась и даже не полетела дальше, чем находились его кисти. Едва достигнув пространства между ладонями, вода прямо в воздухе начала собираться в ровный, размером с крупный грейпфрут водяной шар, который завис в воздухе.
Этот шар тут же закрутился.
— Смотри дальше, — проговорил Евгений.
На моих глазах вращающийся водяной шар изменил цвет: сначала он мягко окрасился в нежно-розовый оттенок, а затем плавно перетёк в насыщенный голубой.
— Это подаётся моющее средство и антисептик, — пояснил Евгений. — А теперь следи за фокусом.
Он погрузил пальцы прямо внутрь этого вращающегося голубого шара и начал интенсивно шевелить ими, имитируя обычное мытьё рук. Водяной шар мгновенно помутнел, а через секунду прореагировал и обильно вспенился, превратившись в пышную, густую и невесомую пенную сферу, которая всё так же аккуратно висела между его кистями, не роняя на пол ни единой капли.
Прошло буквально пять секунд, и эта пенная сфера с тихим шуршанием, так же быстро, как и появилась, сжалась и буквально всосалась обратно в отверстие в стене.
Евгений развернул ко мне абсолютно чистые ладони и с лёгким превосходством произнёс:
 
Смотри, руки абсолютно сухие. Ни вытирать не надо, ни сушить.
Я откровенно засмотрелся на его руки. Картина висящего в воздухе пенного шара, который сам тебя моет и моментально исчезает вместе со всей грязью, впечатляла своей практичностью.
— Да уж... — я покачал головой. — После такого наши смесители с аэраторами и бумажные полотенца смотрятся как каменный век.
Я покрутил головой, рассматривая идеальную, стерильную гладь стен, на которых не было ни одного значка, ни одной кнопки или подсказки.
— Слушай, — обратился я к Евгению. — А как вообще запомнить, где что находится? Тут же ни единой надписи нет, ни иконки! Как этим всем пользоваться, если ты не прожил тут лет десять?
— Ах, да! — Евгений хлопотал себя по лбу, словно только что опомнился. — Конечно! Забыл совсем. Это у нас уже продвинутый уровень считается — когда в помещении полностью освоился и знаешь каждую нишу наизусть, все визуальные подсказки выключаешь голосом, чтобы интерьер не засорять.
Он слегка приподнял подбородок и произнёс в пространство:
— Алиса, включи полную информацию управления.
Я аж бровь удивлённо вскинул.
— Как и у нас — Алиса? Серьёзно?
— Ну да, — легко усмехнулся Евгений. — Название как-то исторически прижилось, классика.
И тут же из ниоткуда отозвался женский голос:
— Информация включена!
Голос вообще не был похож на тот синтетический, слегка механический «яндексовский» речевой движок из моего XXI века. Это была речь совершенно живого, настоящего человека. Более того, в её интонации не просто звучала безупречная чистота — там проскользнули отчетливые нотки искреннего удивления и задорного азарта, будто умный дом искренне обрадовался новому гостю.
В ту же секунду на матовых стенах, прямо поверх материала, мягко проявились подсвеченные, чуть заметные графические контуры: пиктограммы, аккуратные подписи, границы функциональных зон и стрелки с подсказками. Вся эта гладкая коробка в одно мгновение превратилась в понятную, логично размеченную интерактивную панель.
— Вот, — показал рукой Евгений. — Теперь даже ребёнок разберётся.
— А я сам могу общаться с этой вашей Алисой, или она заточена только под твой голос?
Полный доступ по умолчанию только у хозяина, — ответил Евгений. Он тут же повернулся к пространству и ровным тоном произнёс: — Алиса, принимай от Алексея все команды наравне со мной.
Система среагировала мгновенно. В её голосе снова прозвучали те самые тёплые, абсолютно живые интонации — с лёгкой, почти кокетливой поволокой:
— Принято! Алексей, теперь вы можете обращаться ко мне в любое время. Я выполню любую вашу команду, настрою интерфейс или с удовольствием расскажу обо всём, что вас заинтересует.
Я от такой непосредственности даже слегка растерялся, но быстро собрался и улыбнулся:
— Спасибо, Алиса. Приятно познакомиться.
— Взаимно, Алексей! — откликнулся голос из пространства, и мне показалось, что в этой фразе проскользнула самая настоящая, искренняя человеческая улыбка.
— Вы меня извините, — проговорил я, переводя взгляд с подсвеченных икон на Евгения, — но я чувствую себя незваным гостем и мне от этого ужасно неловко. Я, честно говоря, вообще не знаю, что мне делать. Пойти мне абсолютно некуда, я в этом веке никого не знаю. Но я точно знаю одно: у меня есть задача, которую я обязан выполнить.
Евгений заинтересованно посмотрел на меня, отбросил привычную легкую ухмылку и кивнул на удобное кресло, плавно выдвинувшееся из стены:
— Присядем. 
Я сел, положил тяжелые ладони на колени и заговорил прямо:
— В тот момент, когда мы с вами впервые познакомились, всё пространство вокруг просто замерло. И появился человек, который представился арбитром Хроноконтроля. Мы с ним очень предметно обсудили моё положение. Он прямо сказал, что я здесь не просто так: в своём времени я фактически погиб. Но мне дали шанс. Предложили пожить в вашем времени, адаптируюсь, а затем выполнить задание в другой временной ветке. И я сейчас понятия не имею, с чего мне начинать. Мне об этом не сказали ровным счётом ничего.
Евгений выслушал меня с искренним сочувствием и глубоким интересом. Он на мгновение задумался, а затем добродушно улыбнулся:
— Ничего страшного, Алексей. Вы меня нисколько не стесните, если останетесь моим гостем на всё это время. Мне искренне интересно с вами общаться — не каждый день удаётся погуторить с живым человеком из XXI века. Думаю, у моей дочери тоже не будет никаких возражений.
Я удивлённо вскинул брови:
— А у вас есть дочь?
Ну да, — Евгений мельком глянул на светившийся на запястье напульсник. — И она с минуты на минуту должна прилететь.
 
Глава 4. Небесный кадуцей
— Ну да, — Евгений мельком глянул на светившийся на запястье напульсник, затем повернул голову в сторону открывшейся панорамной стены и улыбнулся: — А вот и Кира, моя дочка.
Я повернулся и посмотрел в сторону залитой солнцем поляны за окном. Сначала вдалеке, над верхушками зелёных деревьев, проявилась лишь едва заметная, стремительно приближающаяся точка. Но уже через пару секунд силуэт вырос, и я смог разглядеть летящую девушку.
И в следующее мгновение у меня перехватило дыхание.
Она не летела на каком-то закрытом аппарате. Девушка с безупречным грациозным изяществом парила прямо в открытом воздухе, удерживая в правой руке удивительный прибор — золотистый жезл, точную копию древнего кадуцея.
Её рука уверенно и крепко сжимала самую нижнюю часть жезла — так, что баланс веса и управление ощущались идеально. От рукояти вверх переплетались две золоченые змеи, а на самом верху, над шишкой, плавно и размеренно вращалась вокруг своей оси верхняя часть жезла с расправленными крыльями.
Но самым удивительным в этом полёте была физика процесса. Из шишки на вершине жезла исходило едва заметное, пульсирующее нежно-розовым светом сияние. Оно расходилось во все стороны, формируя вокруг кадуцея и самой девушки идеальный, мягко мерцающий прозрачный кокон в форме вытянутого яйца. Это силовое поле рассекало встречные потоки воздуха, полностью защищая её от ветра, перепадов давления и удерживая в невидимой гравитационной чаше.
Девушка парила в воздухе лёгкая, естественная и невероятно красивая. Спортивная, подтянутая фигура в темном облегающем топе и шортах с тонким световым орнаментом, длинные русые волосы, собранные в аккуратный хвост, и яркие, смеющиеся глаза, излучавшие жизнелюбие и азарт.
Заметив отца, она открыто и искренне улыбнулась, слегка наклонила рукоять кадуцея вбок, и вращающиеся крылья на вершине мгновенно изменили вектор тяги. Кокон плавно снизился, и Кира легко, без единого звука и толчка, ступила босыми ногами на полированную поверхность нашей площадки.
Едва её стопы касались пола, розовое сияющее яйцо вокруг неё тихо растаяло в воздухе, а вращение крыльев на кадуцее замерло. Она лёгким привычным жестом перехватила жезл за корпус и шагнула в раздвинувшуюся секцию стены.
— Привет, пап! — звонко проговорила она с порога. — Алиса сказала, у нас...
 
Кира осеклась на полуслове, когда её взгляд встретился с моим. Она замерла, с искренним любопытством и лёгким удивлением разглядывая человека в слегка запылённой армейской форме из далекого прошлого.
— Ого... — тихо произнесла Кира, и её губы тронула задорная, открытая улыбка. — Пап, а вот этого гостя в расписании нашего модуля точно не было.
Евгений мягко усмехнулся, сделал шаг навстречу дочери и тепло произнёс:
— Кира, знакомься, это наш гость Алексей. Алексей, это Кира.
После слов Евгения Кира сделала шаг ближе, и я смог разглядеть её во всех деталях.
На вид ей было около тридцати — тот самый расцвет женской красоты, когда в облике уже нет юношеской угловатости, а на смену ей приходят безупречная грация, уверенность и зрелое очарование. У неё была великолепная смуглая, ровная, загорелая кожа с тёплым бронзовым оттенком, словно всё своё время она проводила под ярким южным солнцем. На этом фоне тёмный облегающий топ и короткие шорты смотрелись особенно выразительно, подчёркивая идеальную рельефную осанку, подтянутый живот и точёные тренированные ноги.
От всей её фигуры веяло невероятной здоровой энергией, лёгкостью и естественной пластикой — ни грамма фальши, яркого макияжа или искусственности. Тёмно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны в высокий хвост, открывая открытый лоб, изящный овальный подбородок и выразительную шею. У неё были очень привлекательные, правильные черты лица: аккуратный прямой носик, мягкие губы, растянутые в открытой дружелюбной улыбке, и открытый, сообразительный взгляд искрящихся глаз, в которых считывались глубокий ум и лёгкий задор.
На левом запястье Киры мягко переливался широкий футуристический браслетнапульсник с кристаллическим дисплеем, а в правой руке она с лёгкостью удерживала тот самый золочёный кадуцей. Жезл в её тонких, но крепких пальцах выглядел не просто как технологическое устройство, а как естественное продолжение её тела.
Я с трудом заставил себя вынырнуть из лёгкого оцепенения от этого зрелища и ответил на её приветствие:
— Очень приятно, Кира. Можно сказать, я ваш совсем незапланированный, но искренне благодарный гость из далёкого прошлого.
Кира чуть прищурилась, перевела взгляд с моей армейской куртки на глаза и тихо, с искренним восхищением проговорила:
— Из прошлого? Вы не шутите? — Кира удивлённо вскинула брови, переведя взгляд с моей армейской куртки на меня. — Что значит «из прошлого»? Из какого года?
С этими словами она поставила кадуцей на пол возле стены. В ту же секунду ровная матовая поверхность бесшумно распахнулась, в стене образовалась ниша, и жезл плавно переместился туда, мгновенно скрывшись за закрывшимся фасадом.
Освободив руки, Кира сделала шаг ближе, и её нескрываемое женское и профессиональное любопытство принялось буквально сканировать меня сверху донизу:
она внимательно разглядывала каждую деталь — от моих затоптанных берцев и запылённой камуфляжной формы до выражения лица.
Я следил за её внимательным, открытым взглядом, который буквально сантиметр за сантиметром сканировал каждую деталь моей одежды.
Неторопливо откашлявшись, я заговорил:
— Из две тысячи двадцать шестого года. И попал я сюда, честно говоря, совершенно не по своей воле. Ваш отец проявил невероятное великодушие: приютил меня, напоил, накормил... 
— а вот спать, по всей видимости, ещё не уложил и даже не отмыл. — продолжая разглядывать меня, с искренней ухмылкой, подхватила мои слова Кира.
Она легко засмеялась — звук её смеха прозвучал чистым, звонким колокольчиком — и обернулась к Евгению:
— Пап, ты слышал? Наш гость 200 лет не мылся! 
Евгений в ответ лишь добродушно развёл руками:
— Мы только успели познакомится и обсудить вводные, Кира. До гигиенических процедур дело просто ещё не дошло.
— Ну, тогда беру шефство на себя! — весело отчеканила Кира.
Она снова перевела свой быстрый, сообразительный взгляд на меня, и в её глазах проскользнула искорка азарта:
— Две тысячи двадцать шестой... Даже не верится. Ну что, Алексей из прошлого, пойдём приведём тебя в порядок, а заодно избавим от этой музейной пыли.
Я пошёл следом за Кирой. Стены коридора мягко подсвечивались прямо под её шагами, а проёмы бесшумно расходились в стороны.
Мы вошли в просторное, абсолютно белое помещение ванной комнаты.
— Алиса, включи подсказки для гостя, — с порога произнесла Кира.
В ту же секунду прямо в воздухе и на поверхностях комнаты вспыхнула мягкая, интуитивно понятная навигация. В центре пола подсветился аккуратный прямоугольный силуэт с символическим обозначением душевой кабины, а на окружающих стенах появилось множество приятных глазу значков.
— Вещи положите вот сюда, — Кира ткнула пальцем на один из подсвеченных прямоугольников с лаконичной плавающей надписью «Очистка и обновление одежды».
Затем она провела плавным движением руки по соседнему световому силуэту на стене. Белоснежная панель бесшумно скользнула в сторону, открыв глубокую нишу, где на аккуратной полочке лежало стопками свежее бельё из незнакомой мягкой ткани.
— Тут разберётесь, выберете себе всё, что нужно, во что переодеться, — пояснила Кира и указала на подсвеченный центр помещения: — Мыться будете здесь. Когда зайдёте внутрь — всё интуитивно понятно. Отрегулируете напор и температуру воды, подача моющего геля идёт сбоку. Тут вам и спинку почешут, и помоют, и побреют, если нужно. Да и попарят, если захотите настоящую баньку принять!
Она на секунду задержалась, хитро прищурилась и добавила:
— А вот здесь можно искупаться в настоящей морской воде.
Кира лёгким, грациозным движением коснулась большим пальцем правой ноги самого большого участка пола, выделенного мягкой контурной подсветкой. Напольная панель бесшумно уехала в сторону, и перед нами открылись несколько матовых белых ступеней, уходящих вниз.
Круглая чаша бассейна была до самого верха наполнена кристально чистой бирюзовой водой. В тот же миг в нос мягко ударил ни с чем не сравнимый, бодрящий и свежий запах морского бриза и соли.
— Вода насыщенная, с минералами и микроэлементами, — улыбнулась Кира, наблюдая за моей реакцией. — Отлично снимает усталость с дороги, особенно если эта дорога длиной в пару столетий. В общем, располагайтесь, Алексей. Ждём вас в гостиной, когда будете готовы. Алиса вам подскажет, если я что-то забыла.
С этими словами она лёгкой поступью вышла из помещения, оставив меня один на один со всеми технологическими чудесами 23 века.
Первым делом я, конечно, разделся. Вся моя старая, пропитавшаяся дорожной пылью и потом армейская форма, включая берцы, отправилась в подсвеченную нишу с надписью «Очистка и обновление одежды». Бесшумная створка закрылась.
Оставшись нагишом, я шагнул в подсвеченную зону душевой кабины.
Едва мои стопы встали на слегка пружинящее, приятное на ощупь покрытие, как с трёх сторон из пола бесшумно поднялись матовые полупрозрачные панели. Они зафиксировались на уровне головы, мягко закругляясь сверху и создавая уютное, изолированное пространство.
Каждая из трёх панелей оказалась отдельным интерактивным пультом управления:
На левой панели плавно пульсировал яркий градиент — мягкое свечение нежно-красного цвета плавно перетекало в глубокий синий. Свет перекатывался волнами слева направо и обратно, то разгораясь ярче, то затухая. Проведёшь пальцем вдоль световой линии — и легко отрегулируешь температуру.
На средней, наклонной панели всплыло несколько овальных подсвеченных значков. На каждом из них был изображён схематичный силуэт человека и стрелки, указывающие направление струй: подача сбоку, снизу, сверху или со всех сторон одновременно. Причём значки можно было нажимать в любых комбинациях.
На правой панели настраивался сам характер подачи воды и напор. Там горела горизонтальная полоса с ясной надписью «Напор» и делениями от 0 до 100%, а рядом располагались пиктограммы: одна — с сотнями мелких капель для режима тропического тумана, а вторая — с круглой форсункой, выполненной в форме изогнутой реснички.
Всё было настолько визуально понятно и логично, что я тут же начал экспериментировать. Отрегулировал приятную, горячеватую температуру, добавил хорошего напора, и с потолка на меня обрушился мягкий, бодрящий поток. Сбоку подался легкий, приятно пахнущий травяной гель, который тут же превратился в нежную пену.
Но больше всего меня заинтересовал режим с той самой форсункой-ресничкой — особенно когда захотелось хорошенько почесать спину после долгой дороги.
Я нажал на значок с полукруглыми ресничками и развернулся спиной к панели. Из стены тут же ударили тонкие полукруглые струйки воды. Но они не просто брызгали под давлением — эти водные «реснички» начали синхронно и плавно перемещаться вверх и вниз по всей высоте моей спины! Я немного добавил напора на правой панели, регулируя силу удара струй.
Ощущение оказалось просто незабываемым. Создавалось полное впечатление, будто сотня мягких, но уверенных пальцев одновременно и ритмично массажируют и почесывают тебе спину, снимая всю накопившуюся за день усталость и напряжение. Я аж зажмурился от удовольствия.
Потом мне стало интересно, как же тут бриться. Ничего подобного на стенах нарисовано не было, и я решил спросить об этом умный дом:
— Алиса, а побриться у вас тут как-то можно?
Она тут же охотно отозвалась, тихо хихикнув, и с легкой иронией в голосе произнесла:
— Гость хочет побриться? 
Тут же прямо из пола, возле одной из стенок душевой, поднялась площадка, сформировав удобный табурет.
— Присаживайтесь, — продолжала инструктировать Алиса. — Можете откинуться назад и облокотиться.
Стена за моей спиной плавно изменила угол и стала наклонной, превратившись в мягкую, анатомическую опору. Я с удовольствием облокотился. В тот же миг информационный экран с левой стороны преобразился: на нём появилась трехмерная вращающаяся проекция человечека.
Система ждала указаний. Я поднёс палец к экрану и несколькими движениями выделил зоны для бритья — отметил щеки и шею усы и подбородок.
— Зона обработана. Приготовьтесь, — предупредила Алиса.
На выделенные участки кожи тут же опустился невесомый, приятный туман с освежающим запахом ментола. Через пару секунд поверх щек и шеи бесшумно скользила мягкая световая полоса. Никаких лезвий, никакой пены и натягивания кожи — только едва ощутимое, приятное покалывание, словно кто-то касался лица прохладным перышком.
Световой луч буквально на молекулярном уровне убирал щетину, одновременно обрабатывая кожу ухаживающим составом. Едва полоса дошла до границы выделенной мной зоны, процедура завершилась.
Я поднёс руку и провел пальцами по шее и щекам. Кожа была безупречно гладкой, идеально чистой и прохладной — без единого пореза, покраснения или привычного жжения, которое вечно допекало меня после станка.
— Процедура окончена! — задорно отчиталась Алиса. — Надеюсь, гость доволен результатом?
Наклонная панель и табурет под со мной так же бесшумно и плавно втянулись обратно, снова превращаясь в абсолютно ровный, монолитный пол.
Я поднялся и посмотрел в сторону бассейна, из которого по-прежнему доносился манящий, свежий запах морского бриза.
Спустился по гладким матовым ступеням. Вода оказалась невероятно приятной — тёплой, плотной и ароманой. Я уселся на одну из погружённых ступеней, раскинув руки по краю бассейна, и с удовольствием вдохнул свежий запах соли и озона.
— Алиса, — обратился я к пространству. — А что у вас тут ещё есть такого необычного, о чём я даже представления не имею со своего двадцать первого века?
— Да много чего! — охотно и с задорной интонацией отозвалась система. — Например, я могу сделать вам массаж прямо сейчас, пока вы находитесь в бассейне.
— Интересно... — я приподнял бровь. — Давай!
— Какой именно массаж вы предпочитаете? — уточняющим, полунамёком промурлыкала Алиса. — Спортивный, согревающий... или, может быть, интимный?
Я аж поперхнулся от неожиданности.
— Интересно... — произнёс я, чуть замявшись. — И что значит «интимный»?
— Сейчас покажу! — с лёгкой иронией откликнулся голос.
И в ту же секунду я почувствовал, как в воде, прямо в районе паха, началось какое-то странное, мягкое и очень специфическое движение упругих водяных вихрей.
— Так, стоп-стоп-стоп! — я рефлекторно сжал ноги и замотал головой. — Мне сейчас точно не до этого! Давай лучше спортивный. А то у меня мышцы на ногах после всех этих передряг ноют невероятно.
— Поняла, переключаю на восстановительный спортивный режим, — хихикнула Алиса.
Режим мгновенно изменился. Водяные струи под водой уплотнились и начали ритмично, с ощутимым, глубоким давлением проминать икры, бёдра и поясницу. Это был мощный гидромассаж, который буквально на глазах выбивал из мышц всю накопившуюся усталость, молочную кислоту и напряжение.
— Если опуститесь чуть ниже, я разомну плечи и дельтовидные мышцы, — задорно предложила Алиса. — И руки, если опустите в воду, тоже могу помять.
Я послушно съехал по матовой ступени чуть глубже, так что вода закрыла плечи, и погрузил руки в бирюзовую гладь бассейна.
— Вот так, отлично. Расслабьтесь, — промурлыкала система.
В ту же секунду структура воды вокруг меня словно изменилась. Под водой сформировались плотные, упругие водяные жгуты. Они аккуратно, но с ощутимой мужской силой охватили мои дельтовидные мышцы и начали глубоко, ритмично проминать плечевой пояс. Это не было похоже на обычные хаотичные струи джакузи: водяные «пальцы» Алисы работали с точностью профессионального массажиста, точно находя забитые узлы мышц и напряжённые связки.
По предплечьям и кистям побежали мелкие, пульсирующие волны плотной воды, мягко разминая суставы и уставшие сухожилия. По телу разлилось приятное, глубокое тепло, а ноющая ломота в мышцах, накопившаяся за недели на фронте и сумасшедший прыжок сквозь века, окончательно растворилась в солёной морской воде.
Я откинул голову на мягкий бортик бассейна и прикрыл глаза, ловя себя на мысли, что из такой гидромассажной чаши XXIII века не хочется вылезать вообще никогда.
Выбравшись из бассейна абсолютно отдохнувшим, я встал на платформу, и тёплые потоки сухого воздуха за пару секунд полностью осушили кожу.
Я подошёл к стеллажу с аккуратно уложенными вещами, протянул руку и потрогал верхний комплект. Ткань на ощупь оказалась абсолютно нереальной: одновременно плотной, невероятно мягкой, слегка прохладной и дышащей, с едва ощутимым, приятным рельефом.
— Алиса, а что это за материал такой? — поинтересовался я, разглядывая структуру волокон.
— Лён и крапива! — с легким смешком в голосе отозвалась система. — Экологически чистые гибридные ткани — основа всей гардеробной матрицы нашего века. Никакой синтетики из нефтепродуктов.
Я перебрал стопку, пытаюсь найти привычную одежду, но ничего похожего на классические трусы или боксеры не обнаружил.
— Слушай, а нижнее бельё-то где? — спросил я, разводя руками.
— Никакого отдельного белья, — снова захихикала Алиса. — Оно встроено прямо в верхнюю одежду!
Я развернул выбранные темно-серые брюки свободного кроя и заглянул внутрь. Действительно! Внутри брюк находилась встроенная подкладка в форме облегающих шорт. В моём времени нечто подобное делали в плавательных шортах с сеткой, но здесь это была эластичная, нежная и мягкая дистанцирующая ткань. Она идеально облегала тело, исключая любое трение или дискомфорт, но при этом оставляла полную свободу движений.
Верх я выбрал под стать: свободную рубаху графитового цвета, по фасону очень напоминавшую традиционную славянскую косоворотку — с характерным смещённым разрезом на груди и абсолютно без воротника.
Осмотрев разрез, я не нашёл ни привычных пуговиц, ни петелек, ни молний. Вместо них по краям ткани шла тонкая матовая полоса. Стоило мне свести края разреза вместе, как они с мягким, едва ощутимым фиксационным усилием скрепились между собой — абсолютно бесшумно. На вид и на ощупь это напоминало мягкие силиконовые микролипучки, которые идеально удерживали ткань, но расстёгивались от легкого движения пальцев.
Переодевшись в эту лёгкую, невероятно удобную одежду, я посмотрел на опустевшую нишу очистки и огляделся.
— Алиса, а где моя одежда, в которой я пришёл? — спросил я у умного дома. — Её уничтожили или что с ней?
— Нет, что вы! Вы можете забрать её, когда захотите, — спохватилась система. — Она вот в этом отсеке.
В этот же момент панель справа от меня мягко засияла нежным голубым светом, обозначая место хранения моих вещей.
— Нет-нет, я просто спросил, — улыбнулся я, поправляя новую рубаху. — Пусть пока лежит.
Оставив свой старый камуфляж в технологическом закроме XXIII века, я провел рукой по идеально гладкой щеке и уверенным шагом пошёл из ванной комнаты в гостиную — навстречу Кире и Евгению.
 
Глава 5. Беседа под звёздами
Выйдя из коридора, я попал прямо на просторную открытую террасу. Солнце уже склонялось к горизонту, окрашивая кроны деревьев и залитую светом поляну в тёплые янтарные тона. Вечерний воздух был удивительно чистым и мягким — в нём не ощущалось ни капли пыли, выхлопных газов или привычного смога крупных городов.
В центре террасы за круглым столом, поверхность которого напоминала спил шлифованного дерева, уже сидели Кира с отцом.
На столе стояли несколько пиал с тёмным напитком, издававшим тонкий пряный аромат, и глубокое блюдо с запечёнными плодами и тонко нарезанными ломтиками чего-то, похожего на вяленое мясо или птицу.
Кира, успевшая переодеться в свободный светло-изумрудный комбинезон, подняла на меня взгляд и искренне, с задорной поволокой улыбнулась:
— Вот! Ну совсем другое дело! А то зашёл к нам какой-то суровый лесоруб из прошлых веков. Алексей, вам очень идёт наш текстиль.
— Спасибо, Кира, — я улыбнулся в ответ, оправив подвёрнутые рукава косовортки, и подошёл к столу. — Ткань и правда фантастическая. Да и ваша душевая с морской водой... Честно говоря, уходить оттуда вообще не хотелось.
— Присаживайся, Алексей, — Евгений с тёплой хозяйской улыбкой указал на свободное кресло. — Нужно восполнить силы. Ужин у нас простой, но полностью натуральный — всё выращено прямо здесь, в нашем лесничестве.
Я уселся поудобнее, взял пиалу с горячим пряным напитком и оглядел сидевших напротив меня людей.
— Ну что, Алексей, — Кира чуть подалась вперёд, опираясь подбородком на сцепленные пальцы и не сводя с меня внимательных, изучающих глаз. — Теперь рассказывай: как там у вас в две тысячи двадцать шестом реально жилось-былось? Без официальных хроник и исторических учебников — как всё ощущалось изнутри?
Я сделал небольшой глоток из пиалы. Напиток оказался тёплым, с глубоким травянистохвойным вкусом и мягким нотками дикого мёда, мгновенно разливающимся приятным теплом по всему телу.
— Если коротко... неплохо жилось, — задумчиво произнёс я, глядя на угасающий за поляной закат. — А если честно — нескучно. Постоянно какие-то приключения, одно за другим.
Кира и Евгений молча слушали, не перебивая.
— То горячая война, то холодная, — продолжение давалось легко, без лишнего драматизма, просто как констатация фактов. — Развал страны, которую мы считали вечной. Безработица, дефолты, катаклизмы. Потом пандемия, когда весь мир заперли по домам. А потом — опять война. И вот в результате этой последней войны я, собственно, и сижу сейчас перед вами.
Я сделал ещё один глоток и открыто посмотрел на Киру:
— Как выяснилось уже здесь, я погиб на этой войне. А в вашем времени мне дали шанс пожить дальше. Правда, с одним условием — выполнить пока совершенно непонятное для меня задание.
В воздухе на секунду повисла тишина. Кира перевела взгляд с меня на отца, в её задорных глазах азарт сменился глубоким, искренним сочувствием и уважением.
— Эпоха Перелома... — тихо, почти шёпотом проговорила она. — Мы учили это в академии по хроникам, но слышать вот так, от живого очевидца... Это производит совершенно другое впечатление.
Евгений мягко кивнул и пододвинул ко мне блюдо с запечёнными плодами:
— Я пересказал Кире ваш разговор с хронополицейским. Она в курсе вашего задания.
— Вы просто клад для современных писателей, — качнула головой Кира, не сводя с меня удивлённого взгляда. — В нашем обществе таких потрясений уже давным-давно не было. По всей планете мир и процветание. И то, что где-то существует какая-то параллельная ветка, где люди выживают после ядерной войны... это даже представить невозможно! Я просто не понимаю, как один человек может предотвратить подобное — катастрофу целого человечества планетарного масштаба?
Я задумчиво крутил в руках пиалу, чувствуя, как тёплый вечерний бриз доносит со стороны леса запахи хвои и цветущих трав. Вопрос Киры попал в самую точку — именно эта мысль не давала мне покоя с момента ухода Арбитра.
— Знаешь, Кира, когда я перед войной был в учебке, у нас был очень толковый инструктор по тактике. Старый, битый жизнью мужик. И он часто повторял одну фразу: «Когда не знаешь, что делать, просто иди вперёд, а дальше решение найдётся само».
Евгений слегка приподнял брови, внимательно слушая, а Кира подалась ещё чуть ближе, не сводя с меня глаз.
— И я думаю, он был чертовски прав, — продолжил я. — Потому что если человек в критический момент начнёт слишком много думать, сомневаться, прятаться или пытаться чего-то избежать — никакого движения не будет. Это будет либо застой, либо регресс. А на войне, как и в жизни, остановка — это смерть. Поэтому я не пытаюсь сейчас просчитать весь масштаб планетарной катастрофы. Я просто делаю шаг за шагом.
Кира долго молчала, разглядывая меня с совершенно новым чувством — в её взгляде больше не было лёгкого любопытства к «человеку из прошлого», его сменило глубокое, искреннее уважение. Она медленно качнула головой и мягко улыбнулась:
— Знаешь, Алексей... У нас в академиях пишут фолианты по теории управления рисками, психологии кризисов и адаптации. Но то, что ты сейчас сказал несколькими словами — это чистая, концентрированная мудрость выживания. Железная логика человека действия. У нас в XXIII веке отвыкли от такого прямого, жесткого прагматизма.
Она обернулась к отцу и с лёгкой иронией добавила:
— Пап, по-моему, Хронокорпус впервые за долгое время не ошибся с выбором. С таким подходом он не просто найдет решение — он эти параллельные ветки реальности с колен поднимет.
Евгений тепло усмехнулся и налил в мою пиалу ещё немного золотистого напитка:
— Инструктор твой был мудрым человеком, Алексей. В нашем мире мы называем это законом динамического равновесия: система раскрывает варианты только тогда, когда вектор уже задан.
— И всё-таки, Алексей... Что же вы планируете делать дальше? С чего думаете начать?
Я смерил взглядом блюдо в центре стола, от которого шёл ни с чем не сравнимый, сочный и аппетитный аромат запечённого мяса с пряными травами, и с абсолютно серьёзным лицом ответил:
— Я планирую прямо сейчас попробовать вот этот кусочек. Точно не знаю, что это, но пахнет просто восхитительно.
Кира на секунду замерла, а потом искренне, заразительно расхохоталась. Напряжение, на мгновение повисшее над столом после разговора о войнах и катастрофах, испарилось без остатка. Евгений тоже тепло улыбнулся, покачав головой.
— Нападайте, не стесняйтесь, — с улыбкой подтолкнул ко мне тарелку хозяин дома. — Это запечённые растительные волокна с мицелиальной структурой, обогащённые белком. По вкусу от хорошей оленины не отличишь, а вреда экологии — ноль.
Я поддел один из ломтиков. Мясо оказалась невероятно сочным, с дымком и глубоким, насыщенным вкусом. После сухпайков и полевой кухни XXI века это было настоящее пиршество.
Расправившись с порцией и запив её пряным хвойным напитком, я откинулся на удобную спинку кресла и уже серьёзно продолжил:
— А если отвечать на твой вопрос, Кира... Всё то, чем мне здесь предложили заняться Арбитр, мне и самому по душе. Как исследователю, изобретателю и инженеру, мне хочется докопаться до сути. Понять реальное устройство и принцип действия вашего «Кадуцея», разобраться в технологиях строительства этих жилых модулей, изучить системы управления плотностью и направлением воды в той же ванной. Насколько я успел для себя уяснить, в основе всего этого лежат эфиродинамические технологии, верно?
При этих словах Евгений уважительно приподнял бровь, а Кира подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул азарт настоящего технаря, встретившего единомышленника.
Я аккуратно поставил пиалу на стол и, посмотрев сначала на Евгения, а затем на Киру, спросил:
 
Расскажите, как в вашей ветке реальности закончился наш две тысячи двадцать шестой год? И что было потом? Все-таки последние два столетия я пропустил. Мне очень интересно, как развивался ваш мир.
Отец и дочь переглянулись. Евгений задумчиво огладил подбородок, а Кира устроилась в кресле поудобнее, готовая погрузиться в историю.
— Это время у нас называют Точкой Перегиба, — мягко начал Евгений. — Как раз в середине двадцатых годов человечество подошло к самой опасной черте за всю историю. Напряжение было колоссальным, и в какой-то момент произошла катастрофа. В одной из горячих точек случилась диверсия — на крупном объекте произошёл подрыв: то ли тактический ядерный заряд, то ли спланированная атака на атомную станцию. Мир замер в секунде от полномасштабного обмена ударами.
— Решение принималось у нас, в России, — подхватила Кира, перехватив эстафету рассказа. — Перед руководством страны стояла страшная дилемма. Были два очевидных варианта: либо ответить сокрушительным ударом на удар, запустив цепную реакцию и гибель цивилизации, либо найти неординарный выход. И этот выход был найден.
— Руководство страны сделало шаг, которого никто не ожидал, — продолжил Евгений, и его голос звучал с глубоким уважением к событиям прошлого. — Вместо ультиматумов и ракетных залпов Россия выступила с доктриной Полного Энергетического и Ресурсного Паритета. Всем участникам конфликта и вообще всем странам планеты было предложено немедленно и окончательно прекратить боевые действия. А взамен Россия открывала доступ к своим технологиям прорывной энергетики и гарантировала бесперебойную поставку любых ресурсов по фиксированным, незыблемым ценам.
— Это был гениальный ход, — Кира с воодушевлением подалась вперёд. — В один момент война потеряла экономический и политический смысл. Зачем воевать за ресурсы или территории, отдавая триллионы и рискуя жизнью, когда ты можешь получить гарантированную энергетическую безопасность и сырьё просто подписав пакт о демилитаризации? Экономика агрессоров буквально рассыпалась изнутри, а простые люди и разумные политики по всему миру поддержали эту инициативу.
— Конечно, это произошло не за один день, — добавил Евгений. — Потребовалось почти тридцать лет системной работы, дипломатии и постепенного снятия блоков. Но именно то неординарное решение двадцатых годов переломило хребет старой мировой системе. От соперничества и войн планета шаг за шагом перешла к глобальной кооперации.
Я слушал их, и внутри смешивались чувство гордости и горечь: в моей ветке реальности этот выбор, видимо, сделан не был, или события пошли по самому худшему сценарию.
— Когда ваши учёные поняли, что эфиродинамика — это правильный путь к бестопливной энергетике? Когда они официально отказались от сжигания нефтепродуктов?
Евгений и Кира переглянулись. На лице девушки появилось искреннее, даже какое-то детское недоумение.
Учёные? — переспросила она, удивлённо приподняв бровь. — Какие ещё учёные?
Я от неожиданности аж пиалу чуть не выпустил из рук.
— Ну как какие? Учёные! Академики, РАН, профессура, институты, кафедры, диссертационные советы... Все те, кто у нас двигал научный прогресс.
— А-а-а... — Кира тихо хихикнула, качнув головой. — Нет, Алексей. Никаких таких ран у нас нет и давно уже не было.
— В смысле? — я опешил, переведя взгляд с дочери на отца. — Как это — не было? А кто тогда эти технологии создаёт? Кто разработал все эти ваши регенераторы, «Кадуцеи», умные дома? Кто всё это рассчитывает и внедряет?
— Да те же, кто и всегда этим реально занимался, — с улыбкой ответила Кира, подперев щеку ладонью. — Исследователи, изобретатели, частные энтузиасты. Такие как я, как папа, как тысячи других людей по всей планете. У нас у каждого есть своё любимое дело. Человек погружается в него, пытается добиться совершенства, ищет новые решения — и тем самым двигает общий прогресс. 
Она на секунду задумалась, словно выуживая из памяти старый школьный термин, и всплеснула руками:
— А! Ну да, «учёные»! Это же было ещё до того, как у нас отменили высшее образование!
У меня от этой фразы окончательно шарниры в голове заклинило.
— В смысле... отменили высшее образование? — я аж подпрыгнул на стуле, переспрашивая медленно и по слогам. — То есть вы хотите сказать, что вы тут сейчас все... необразованные?
— Ну почему же необразованные? — засмеялась Кира, абсолютно не обидевшись. — Мы очень даже образованные! Просто у нас каждый образовывается сам, в мере своих личных интересов и практических задач. Зачем тратить годы на заучивание чужих шаблонов и устаревших теорий, когда есть свободный доступ к любой информации мира и возможность сразу проверять всё на практике?
Я сдвинул кружку с напитком в сторону, разглядывая собеседников с нескрываемым изумлением.
— Подождите, а как же тогда проходит само обучение? Где вы берёте знания? В моё время система была понятной: ребёнок лет с шести-семи идёт в школу, учится там лет до восемнадцати. Дальше — техникум, колледж или институт. Пять лет грызёт науку, получает диплом и только к двадцати трём годам начинает искать работу. А у вас всё это как устроено?
Кира едва заметно улыбнулась, крутя в пальцах гладкий косточковый плод.
Алексей, а в какой именно момент этой длинной цепочки ваш ребёнок — или уже подросток — осознавал, к чему у него реально лежит душа? Чем он на самом деле хочет заниматься всю жизнь?
Я замялся, чувствуя, как привычная логическая конструкция родного века начинает трещать по швам.
— Ну... как. Вот он получает специальность. Допустим, становится инженером-электриком, как я. Получает диплом, идёт устраиваться по профессии... А его не берут.
— Не берут? — переспросил Евгений, искренне удивившись. — Почему?
— Потому что опыта нет, — проворчал я и, произнеся это вслух, сам ощутил всю дикость ситуации. Слова вылетали изо рта, и с каждым предложением я всё чётче понимал, какую абсолютную, беспросветную ахинею описываю людям из будущего. — В итоге ты идёшь не туда, к чему душа лежит, а туда, где тупо берут хоть кем-то. Опыт по специальности не копится, ты перегораешь и начинаешь хвататься за всё подряд. Вот я, например, после института пошёл преподавать информатику. Потом пришлось переучиваться — вести бухгалтерский учёт, аудит, судебно-бухгалтерскую экспертизу...
Кира подхватила мысль на лету, всплеснув руками:
— Ну вот видишь! Это же чистейший тупик, системный сбой! Человек тратит лучшие годы на то, что ему не нужно, а потом работает там, где не раскрывает свой потенциал.
— Ладно, сдаюсь, — усмехнулся я, подперев подбородок кулаком. — А у вас-то как эта система работает?
— У нас всё предельно просто и естественно, — с готовностью отозвалась Кира. — В школу дети действительно идут примерно в том же возрасте, лет в шесть-семь. За четыре года их легко, в форме игр, сказок и интерактивных квестов, обучают базовым вещам: читать, писать, считать, понимать фундаментальную историю планеты. Четыре года — и всё.
— А дальше? — перебил я.
— А дальше начинается маяковое образование.
— Это ещё что за маяки?
— О, это замечательная вещь! — Кира аж подалась за стол с горящим взглядом, но тут же поймала мой ироничный прищур и просто всплеснула ладонями. — Извини! В общем, «маяки» — это специализированные открытые центры и лаборатории по самым разным направлениям. Ребёнок ходит по этим центрам, пробует всё руками: от генетики и эфиродинамики до скульптуры, агрономии и управления климатом. Смотрит, где ему интересно, а где скучно. Никто ничего не навязывает. К восемнадцати годам человек уже не просто теории из учебников знает, а на практике отшлифовал свои реальные склонности и точно понимает, от чего у него горят глаза.
Ничего не понятно, но безумно интересно, — подытожил я, покачав головой. — А можешь на конкретном примере рассказать, как лично ты проходила эти свои... как их там... маяки?
Кира с готовностью опёрлась локтями о стол и задумчиво прищурилась, вспоминая детство:
— Ну, сначала я, как и все девчонки, побежала в оранжерею по выращиванию тропических растений. У нас недалеко от дома как раз был такой маяк... Помнишь, папа? Километров сто пятьдесят отсюда. Я тогда только-только научилась самостоятельно «Кадуцеем» управлять.
— Сколько-сколько километров? — перебил я, выпучив глаза. — «Недалеко» — это сто пятьдесят километров?!
— Ну да, а что такого? — искренне удивилась Кира. — Пять минут лёгкого лёта — и ты на месте. В общем, копошились мы там с девчонками в земле. Это была настоящая, действующая оранжерея, нам выделили свой деляночный уголок. Мы там черенковали, рассаживали, укореняли, поливали, учились обрабатывать побеги от вредителей... Но мне эта рутина довольно быстро надоела. И я начала бегать на соседний маяк, буквально за углом — там пекарня была, пекли потрясающие булочки!
Евгений от души расхохотался, чуть не пролив свой напиток:
— О да! Ты тогда за пару месяцев на этой выпечке килограммов на пять поправилась!
— Зато я научилась делать офигенные пирожки с лимоном и яблоками! — с гордостью парировала дочь.
— Пирожки и правда были фантастические, тут не поспоришь, — улыбаясь, подтвердил отец.
— Вот... Но пекарское дело меня тоже ненадолго зацепило, — продолжила Кира. — Поиграла в кулинара и остыла. Потом вернулась поближе к дому, увлеклась ткачеством.
Пошла на маяк ткацкого ремесла, где стояли современные автоматизированные станки...
— У нас эта фабрика и сейчас тут недалеко функционирует, — продолжала Кира. — Вот то, что на вас сейчас надето, мы там своими руками делать учились. Я всю технологию создания волокна и плетения знаю от и до, хотя мы там прозанимались всего несколько месяцев.
Я на секунду задумался и перебил её:
— Слушай, а бывает такое, что ребёнок вообще никуда ходить не хочет? Ну вот сидит дома, зарывшись в гаджеты, играет в компьютерные игры или просто дурака валяет целыми днями? Есть такие трутни?
— Хм, да нет, таких у нас не бывает, — качнула головой Кира.
— Это ещё почему?
Ну у нас же есть электронный дневник. Мы обязаны по кону, в зависимости от возраста, посещать определённое количество часов в любых маяках на свой выбор. Если пропадать и пропускать, то родителям быстро начнут выклёвывать мозг. Да и зачем сидеть дома в четырёх стенах? На маяках друзья, подруги, драйв! Куда интереснее смотреть, как взрослые реальные вещи делают, и пробовать самой. Я за свои десять лет маякового образования перепробовала около сотни разных специальностей и профессий! Всё, что хоть немного казалось интересным.
— Ого! А что ты даже пробовать не стала?
— Ну, например, мне совсем не хотелось лечить животных или заниматься выращиванием сине-зелёных водорослей для экосистем умерших планет. Строить дальние космические корабли тоже не тянуло, мотать высоковольтные катушки, паять микросхемы... Да много чего! Я выбирала только то, к чему душа лежала — ну или казалось, что лежит. На какие-то маяки я заходила буквально на день-два, на других задерживалась на пару месяцев. Главное — всё попробовать лично! Плюс с ребятами постоянно общаешься: кто-то чему-то новому научился, тут же тебе объясняет, подсказывает. Мы постоянно обменивались опытом. Это были, пожалуй, самые интересные и яркие годы в моей жизни!
— И к чему же ты в итоге пришла? Что больше всего зацепило? — спросил я с улыбкой.
Кира вдруг немного смутилась, застеснялась и, улыбнувшись опущенным глазам, тихо ответила:
— А в итоге я вернулась ровно к тому, с чего и начинала... К оранжерее тропических растений. И сейчас я ведущий специалист в этой области.
Я не удержался и добродушно усмехнулся: круг замкнулся идеальнее некуда.
Кира на секунду задумалась, разглядывая узоры на деревянной столешнице, а потом мягко добавила:
— Знаешь, Алексей... Спустя время я поняла: тот мой выбор решён был вовсе не самой ботаникой. Всё упёрлось в Наставника. В нашем деле это главное. Если человек на маяке горит своим делом, умеет рассказать настоящую, живую историю и прямо на твоих глазах творит маленькое чудо — у ребят тут же загораются глаза. Ты стоишь с открытым ртом, впитываешь каждое слово как губка, и тебе до чесотки в ладонях хочется научиться делать такие же чудеса.
Она улыбнулась своим воспоминаниям и качнула головой:
— А бывало и наоборот: вроде и процесс безумно интересный, а Наставник сухой, бубнит что-то под нос, увлечь не может. И всё, магия исчезает — к такому мастеру идти уже совсем не хочется. К счастью, подобные люди на маяках у нас долго не задерживались, это была огромная редкость.
Кира хитро прищурилась, переведя взгляд на отца, и в её глазах снова заплясали озорные искорки:
А вот папа у нас — вообще отдельная история. Он проектирует и строит летающие дома. Причём полностью сам, от первого эскиза до настройки силовых контуров.
Я замер с поднятой к губам пиалой, чувствуя, как тёплый хвойный напиток едва не пошёл не туда.
— В смысле... летающие? — медленно переспросил я, переведя ошарашенный взгляд на плавно изогнутые, словно отполированные водой полупрозрачные стены дома-капли, закручивающиеся в изящный купол. Сам дом не врывался фундаментами в грунт, а свободно парил в каких-то двух-трёх сантиметрах над травой, абсолютно игнорируя силу тяжести. Никаких швов, никакой привычной арматуры или бруса — чистая литая форма, пропускающая мягкий свет заката.
— В смысле... прямо с домом? — я перевёл взгляд с прозрачного купола на Евгения. — И что для этого нужно?
— Ничего особых усилий не требует, — спокойно ответил хозяин. — Заходим внутрь, я на карте выбираю нужную точку, и максимум через полчаса мы на месте. Хоть на Алтае, хоть на побережье океана.
— Погоди, — я нахмурился, пытаясь соединить привычную мне механику с тем, что видел перед собой. — То есть весь этот модуль-капля — это не просто жильё? К нему что, снизу какой-то отдельный кадуцей изолентой примотан?
— По сути своей это вимана, — мягко пояснил Евгений, наливая мне ещё немного пряного напитка.
— Что, простите? — я аж замер. — Вимана? Это как в древнеиндийской «Махабхарате»? Летающие колесницы богов?
— Ну да, — улыбнулась Кира. — Именно так их в древности и прозвали, когда видели подобные аппараты.
— Вимана — это сокращение от «вихревая машина», — пояснил Евгений, очертив пальцем плавную дугу в воздухе. — Конструкция, работающая на прямолинейном и вихревом взаимодействии с эфирными полями. Стены этого модуля сами являются распределённым контуром. Они создают замкнутый объем и разницу плотностей среды. Так что дом не просто «летит» — он сдвигает пространство вокруг себя.
Я посмотрел на мягко светящуюся стену-каплю, за которой тихо колыхались кроны вековых деревьев.
— Вимана... Ну конечно. Элементарно, Ватсон, — с иронией пробормотал я, но в душе всё перевернулось от чистого инженерного восторга. — Дожить до сорока двух лет, чтобы ужинать внутри летающей виманы...
— Если будет желание, Алексей, — тепло добавил Евгений, — я потом подробно покажу тебе весь принцип её работы и раскрою силовую схему.
 
Евгений поднялся из-за стола, мягко улыбнувшись, и поманил меня за собой вглубь террасы:
— Завтра будет день, Алексей. Тебе нужно как следует отдохнуть и переварить всё, что ты сегодня узнал. Пойдём, я покажу твою комнату.
Мы прошли через светлую гостиную и поднялись по плавно изогнутой лестнице, которая казалась отлитой из единого массива прохладного, но приятного на ощупь светлого камня. Евгений подвёл меня к овальному проёму в стене. Никаких привычных дверей, замков или ручек здесь не было — едва мы приблизились, монолитная перегородка бесшумно бесследно растворилась, уйдя в стороны, и передо мной открылось моё временное пристанище.
Комната оказалась удивительно просторной и словно наполненной светом угасающего заката. Первая мысль, которая мельком проскочила в голове: «Здесь вообще нет углов». Помещение имело мягкую, яйцеобразную форму. Стены не были выкрашены краской или оклеены обоями — они дышали. Их поверхность по текстуре напоминала необработанную, филигранно отшлифованную слоновую кость с едва заметным, глубинным перламутровым свечением.
Вместо привычных окон вся внешняя полусферическая стена была абсолютно прозрачной, открывая потрясающий панорамный вид на засыпающий лес и первые звёзды, высыпавшие на бархатном темнеющем небе. Самое удивительное, что внутри помещения не ощущалось никакого эффекта «аквариума» — создавалось полное иллюзорное ощущение, будто ты спишь прямо под открытым небом, но при этом находишься в абсолютном тепле, уюте и полной безопасности.
В центре комнаты на небольшом подиуме располагалось широкое ложе. Никаких ножек, деревянных каркасов или матрасов — оно плавно парило в нескольких сантиметрах над подиумом. Текстиль на кровати был всё из того же удивительного материала, что и моя новая одежда — невесомый, удивительно мягкий и приятный к телу, дышащий прохладой и одновременно дарящий убаюкивающее тепло.
Мебели в комнате не было, но она наверняка была. Никаких розеток, выключателей, проводов или светильников. Мягкий, тёплый янтарный свет струился прямо от самих стен, реагируя на наше присутствие.
— Если захочешь сделать стену непрозрачной или приглушить свет — просто подумай об этом или скажи вслух Алисе, — мягко пояснил Евгений, оставаясь у входа. — Дом откликнется на твой импульс. Всё настроено на комфорт человеческого тела.
Я подошёл к прозрачной стене, положил ладонь на её прохладную, гладкую поверхность и посмотрел на верхушки сосен, плавно покачивающиеся где-то внизу. В воздухе комнаты витал едва уловимый, успокаивающий аромат лаванды и утреннего луга.
— Потрясающе... — тихо проговорил я, оборачиваясь к хозяину дома. — У вас даже спать укладывают с инженерным триумфом. Спасибо за всё, Евгений.
Добрых снов, Алексей, — улыбнулся он. — Отдыхай. Завтра начнётся самое интересное.
Евгений шагнул назад, и стена за ним так же бесшумно сомкнулась, оставив меня наедине с тишиной, звёздным небом и тихим ощущением того, что моя новая жизнь только начинается.
 
Глава 6. На дне
Когда я утром открыл глаза, первое, о чём я подумал — сон продолжается. И притом какой-то абсолютно безумный, невероятно детальный сон.
Прямо надо мной, плавно и величественно рассекая толщу воды, проплывал огромный скат-манта. Его подводный полёт казался гипнотическим: широкие крылья-плавники мерно поднимались и опускались, а прямо под плоским белоснежным брюхом, параллельным курсом, не отставая ни на сантиметр, двигались три рыбы-прилипалы.
Слева от моего ложа расстилался поражающий воображение коралловый риф. Он дышал и колыхался, словно живой инопланетный город: ветвистые Акропоры, яркие веера актиний и сотни мелких неоновых рыбок, рассыпающихся изумрудным салютом. Высоко вверху, сквозь многометровую кристально чистую толщу воды, пробивалось утреннее солнце. Его лучи преломлялись на волнах и сотнями золотых, трепещущих бликов играли по перламутровым стенам моей комнаты.
Я тут же зажмурился. Помотал головой, сжал веки до цветных кругов перед глазами и выждал секунд пять. «Так, хорош. Просыпайся. Сейчас откроешь зеньки — а там обычные сосны, тишина и вчерашняя поляна».
Я снова открыл глаза. Но картинка даже не думала исчезать.
Напротив, надо мной неспешно и горделиво проплывали две удивительные рыбы — крылатки-зебры. Их тела украшал яркий, контрастный тигровый узор из чередующихся полос цвета спелой черешни и топленого молока. А вокруг изгибались длинные, невесомые плавники-веера, похожие на роскошные перья восточных птиц. Но за этой грациозной, почти эфирной красотой угадывалась смертельная опасность: на концах этих роскошных «перьев» прятались ядовитые, острые как иглы шипы. Рыбы величаво прошли «на бреющем полёте» прямо над моей кроватью и растворились в лазурной глубине рифа.
Я лежал, вообще не понимая, что происходит. Выпростал руку из-под невесомого одеяла и от души ущипнул себя за щёку. Боль была вполне отрезвляющей и настоящей, но подводное царство вокруг даже не дрогнуло.
— Алиса, что за хрень?! — вырвалось у меня вслух. — Я сплю или это реально?!
Мягкий, обволакивающий голос дома откликнулся мгновенно, струясь прямо из воздуха с едва уловимой, тёплой иронией:
Доброе утро, Алексей. Ваше состояние абсолютно реально, уровень бодрствования — девяносто восемь процентов. Пространственная конфигурация жилого модуля была изменена Евгением в ночные часы. В настоящий момент наш дом пришвартован на дне Индийского океана, у кораллового рифа на глубине двадцати пяти метров. Температура воды за бортом — плюс двадцать семь градусов. Желаете принять утренний напиток или изменить прозрачность стен?
Алиса, сколько время и хозяева уже проснулись или спят? 
— Сейчас семь часов утра по Московскому времени, — ровным, бархатистым голосом отозвалась голосовая система дома. — По местному океаническому времени уже полдень. Евгений ожидает вас внизу к завтраку, а Кира ещё спит. Желаете освежиться?
— Да уж, — пробормотал я, сбрасывая лёгкое покрывало и опуская ноги на тёплый, приятный пол. — Проводи-ка меня сначала до ванной, а потом в гостиную. А то в этом океанариуме я пока без навигатора заблужусь.
— С удовольствием, Алексей, — откликнулась система.
В то же мгновение на гладкой перламутровой стене проявился овальный проём, а на полу зажглась мягкая янтарная дорожка из световых импульсов.
Ванная комната встречала меня всё той же идеальной прохладой и лёгким морским бризом. Быстро умывшись, я привел себя в порядок и вышел по световой подсказке обратно в коридор. Едва я сделал шаг в сторону гостиной, как монолитные перегородки снова бесшумно растворились.
Я выскочил на просторный ярус и на секунду замер. Вчерашняя открытая терраса, где мы так тепло ужинали под звёздами, превратилась в огромную панорамную полусферу. За прозрачным куполом кипела настоящая подводная жизнь: бирюзовая толща воды, залитая ярким полуденным солнцем, стайки пестрых рыб, мечущихся вокруг огромных коралловых замков, и неспешные глубоководные течения.
За тем самым круглым столиком сидел Евгений. Он неторопливо потягивал из прозрачного бокала какой-то янтарный сок и что-то увлеченно рассматривал на светившейся прямо в воздухе объемной проекции.
— Доброе утро, Алексей! — бодро поприветствовал он, заметив меня, и взмахом руки мгновенно свернул голограмму. — Как спалось на новом месте? Как тебе утренний вид из окна?
— Доброе утро, Евгений... — я подошёл к столу, всё ещё не в силах оторвать взгляд от проплывавшей за стеклом стаи стальных тунцов. — Вид, мягко говоря, шокирующий. Я когда глаза открыл и увидел ската над головой, грешным делом решил, что у меня окончательно крыша поехала. Это вы специально такую шоковую терапию с утра устроили?
Евгений от души расхохотался и подтолкнул ко мне бокал с освежающим напитком:
Ну, нужно же было наглядно показать тебе, на что способна наша «вимана». Вчера ты спрашивал, как работает дом. Вот я и решил: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Мы снялись с места около шести утра, пока ты крепко спал. Плавный переход — и вот мы уже на противоположном конце планеты, у атолла в Индийском океане. Ни шума, ни перегрузок.
— Фантастика... — я сделал глоток. Напиток отдавал сочной цитрусовой кислинкой и мгновенно прогнал остатки сна. — То есть для этого модуля вообще нет разницы — висеть в воздухе, стоять в лесу или погрузиться на тридцать метров под воду?
— Абсолютно никакой, — кивнул хозяин дома, в его глазах вспыхнул знакомый азарт инженера. — Эфирное поле создает вокруг виманы изолированный кокон. Вода просто обтекает модуль, а давление внутри сферы всегда поддерживается на идеальном уровне.
Евгений подался немного вперед и с улыбкой добавил:
— Ну что, позавтракаем, пока Кира досматривает свои сны, и я покажу тебе технологический отсек и систему управления?
— Хорошо, — с искренней ухмылкой подбодрил я Евгения, усаживаясь в кресло. — Только без высшей математики, а то у меня после вчерашнего до сих пор мозги набекрень.
Но инженерный ликбез так и не задался.
В ту же секунду овальная перегородка гостиной с тихим шуршанием ушла в стену, и на «палубу» буквально влетела Кира. Ее глаза горели, а растрепанные после сна волосы создавали вокруг головы абсолютно дикий, но чертовски обаятельный ореол. Практически не замечая меня, она с ходу набросилась на отца:
— Папа! Опять твои шуточки?! — сокрушенно всплеснула она руками, едва не сбив висящую в воздухе проекцию карты. — Я-то думала, ты после истории с гейзерами на Камчатке хоть немного угомонился! А ты опять за свое!
Евгений даже не вздрогнул. Он спокойно пригубил свой цитрусовый сок и с самым невинным видом приподнял бровь:
— Кира, дочка, доброе утро. Что за буря в индийском океане с самого утра?
— Что за буря?! — Кира наконец повернулась ко мне, ища поддержки у единственного адекватного, по ее мнению, человека в этом доме. — Алексей, ну ты представляешь?! Я всю свою жизнь просыпаюсь черт-те где! Благодаря его инженерным экспромтам я открывала глаза в самых немыслимых декорациях. На краю кратера на Марсе, где за окном бушевала пылевая буря размером с континент! На темной стороне Луны в абсолютной, леденящей душу бездне! На краю африканской саванны, когда мою стену царапал лапой гигантский лев, а вокруг бродили десяток праймовых львиц! Я даже на песчаной отмели среди кишащей массы трехметровых крокодилов просыпалась! Я была уверена, что меня в этой жизни вообще ничего не сможет удивить!
 
Она набрала полную грудь воздуха, трагически указала пальцем на панорамную стену, за которой как раз неспешно проплывал косяк светящихся медуз, и чеканно закончила:
— Но когда я сегодня проснулась, открыла глаза — а прямо на меня через прозрачный потолок уставилась огромная трехметровая рыба-молот! Лежит, понимаешь, на брюхе над моей кроватью, вращает своими глазищами на рогах и разглядывает меня, как экспонат в музее! Это уже ни в какие ворота, папа!
Я не выдержал и от души расхохотался. Картинка выходила настолько эпичной и абсурдной одновременно, что напряжение окончательно рассеялось.
— Зато какова динамика восприятия, а? — с гордостью и хитринкой в глазах усмехнулся Евгений, абсолютно не тронутый ее тирадой. — Согласись, утро сразу начинает играть новыми красками. Садись лучше завтракать. Твой любимый мятный отвар уже готов.
Кира ещё секунду пыталась сохранять строгий и обиженный вид, но, глядя на наши с отцом довольные физиономии, не выдержала и сама тихо фыркнула, усаживаясь за стол:
— Ужасная семья. Никакого уважения к чужой нервной системе. Алексей, вы хоть не поддавайтесь на его авантюры, а то он вас завтра в жерло действующего вулкана затащит «для изучения температурных полей».
— А что? — подмигнул я ей, отправляя в рот сочный фрукт. — После того как я позавтракал в компании манты и ядовитых крылаток, меня уже и вулканом вряд ли напугаешь!
— Ну, пока вы завтракаете, есть предложение отправиться на какой-нибудь красивый тропический остров, — Евгений хитро прищурился и обратился к пустоте: — Алиса, что у нас тут поблизости из безлюдных экзотических мест?
— В ста шестидесяти километрах к северу, в Андаманском архипелаге, расположен необитаемый остров Джолли-Бой, — мгновенно откликнулся бархатистый голос. — Белоснежные песчаные пляжи, густые тропические джунгли и тихая закрытая лагуна без волн. Время в пути — меньше трех минут. 
— Отличный вариант! — Евгений подмигнул мне. — Алиса, давай туда потихонечку. Пока молодёжь допивает свои соки, перемести нас к побережью.
— Выполняю, — отозвалась система.
За прозрачной панорамной стеной тут же началось магия.
Сначала густой бирюзовый полумрак за стеклом слегка уплотнился — это вокруг сферы виманы активизировался защитный кокон. А затем подводный мир под нами мягко, без единого толчка, пошёл вниз. Риф с его пестрыми актиниями, гигантские коралловые замки и стайки светящихся рыбок начали стремительно отдаляться, уходя в темнеющую глубину океана. 
Подъём происходил в абсолютной, почти мистической тишине. Ни всплеска, ни гула моторов — только толща воды за стеной становилась всё более светлой, пронизанной яркими солнечными лучами. Скат-манта, круживший неподалёку, мгновенно превратился в маленькую тёмную точку на дне и вовсе исчез. 
В следующий миг купол виманы прорезал зеркальную гладь океана. Вода с тихим шелестом и миллионами сверкающих брызг хлынула вниз по силовому полю, открывая потрясающий вид. Мы буквально вылетели из океанской бездны в ослепительно синее небо!
На секунду вимана зависла на высоте пары сотен метров. Перед нами во всем величии распахнулся бескрайний Индийский океан, вспыхивающий на солнце бирюзой и ультрамарином, а впереди уже прорисовывался изумрудный капли-остров, окруженный каймой белоснежного песка.
Модуль плавно пошёл на снижение, бесшумно скользя над верхушками пальм и бирюзовой гладью прибрежной лагуны. Мягко миновав полосу прибоя, вимана опустилась на самом краю суши. 
Сфера зависла буквально в полуметре над золотистым песком, а затем силовое поле снизило плотность, и нижний контур модуля мягко, с едва слышным шуршанием, зафиксировался в двадцати метрах от кромки воды. За панорамным стеклом колыхались пальмовые ветви, шуршал легкий бриз, а в небе кружили белые тропические птицы. 
— Ну вот, — улыбнулся Евгений, ставя пустой бокал на стол. — Прибыли. Сок допит, господа, прошу на пляж!
Когда защитный купол виманы плавно разомкнулся, сбросив плотность силового поля, в помещение хлынул ошеломительный вал запахов: раскалённый на солнце песок, сочный аромат тропических цветов и густой, пряный запах морской соли.
Я быстро переоделся в лёгкие плавательные шорты, которые мне заботливо подобрала система дома, и шагнул вслед за хозяевами прямо на песок.
Ощущение было невероятным. Песок оказался не просто тёплым — он был мелким и мягким, точно просеянная пудра. Он ласково проминался под босыми ногами, даря приятное, расслабляющее тепло после прохлады технологичного модуля. Вокруг — ни единой душонки. Только идеальная дуга белоснежного пляжа, тихий шелест бирюзовой лагуны и изумрудная стена пальм, подступающая к самой воде.
Кира спрыгнула с подиума виманы легко, с грацией тренированной спортсменки. На ней был лаконичный купальник цвета морской волны, идеально подчеркивавший подтянутую, точёную фигуру. Почувствовав под ногами песок, она с удовольствием потянулась, закинув руки за голову, и я впервые поймал себя на том, что засматриваюсь на неё уже далеко не как на «девушку из будущего», а как на потрясающе привлекательную женщину.
Каждое её движение дышало естественной свободой и гибкостью: под гладкой, загорелой кожей перекатывались подтянутые мышцы, ровная осанка, тонкая талия и длинные, точёные ноги. Ни грамма лишнего, но при этом женственно и безупречно красиво.
Заметив мой взгляд, Кира хитро прищурилась, поправляя растрепавшиеся на ветру волосы, и поравнялась со мной:
— Алексей, а я ведь так у вас и не спросила... Сколько вам лет?
— Сорок два, — честно ответил я, с улыбкой шагая рядом по кромке прибоя. — А вам, Кира?
— Мне тридцать восемь, — легко пожала она плечами.
Я аж споткнулся на ровном месте и замер, ошарашенно глядя на неё:
— Сколько?! Простите... А я думал, что вам от силы лет двадцать восемь!
Кира откровенно рассмеялась, слегка наклонив голову, и в её глазах заплясали подкупающие озорные искорки:
— Ого! А вы льстец, Алексей! Приятно, конечно, но для нашего времени тридцать восемь — это самый расцвет. Спасибо вашей генетике XXI века за комплимент!
— Да какой уж тут комплимент... — пробормотал я, качая головой. — У нас в сорок лет люди выглядели совсем по-другому. Вы потрясающе выглядите, Кира. Правда.
— Жизнь без стрессов, правильное питание и эфирная медицина делают чудеса, — подмигнула она и, не давая мне опомниться, побежала к воде. — Догоняйте, сорокадвухлетний юноша!
То, как она купалась, было отдельным зрелищем. Кира ласточкой рассекла прозрачную, как хрусталь, волну и поплыла — грациозно, размашисто, рассекая бирюзовую гладь легко и быстро, будто прожила в океане всю жизнь. Вынырнув метрах в двадцати от берега, она откинула назад мокрые волосы, обдав воздух снопом искрящихся на солнце брызг, и задорно махнула мне рукой. Внутри меня поднялась такая волна чистого, давно забытого юношеского восторга, что я с разбегу заново ощутил себя двадцатилетним и рванул в воду вслед за ней.
Когда мы, посвежевшие и накупавшиеся в ласковом море, вышли на согретый солнцем берег, нас уже ждал Евгений.
Хозяин дома времени даром не терял. Он сходил к краю джунглей, собрал несколько крупных зелёных кокосов и теперь орудовал на песке большим тяжелым ножом. Несколько точных, профессиональных взмахов — и срезанные верхушки орехов отлетали в сторону. Евгений ловко вставил в каждый по тонкой бамбуковой трубочке и протянул нам:
— Наслаждайтесь, молодежь! Свежее не бывает.
Я взял прохладный, тяжёлый орех, сделал жадный глоток и зажмурился. Сладковатый, невероятно освежающий сок мгновенно прогнал остатки жажды.
Я сидел на теплом белоснежном песке, потягивая кокосовый сок, смотрел на лазурную гладь океана, на сидевшую рядом Киру, от которой веяло свежестью и какими-то едва уловимыми тропическими цветами, и понимал одну простую вещь.
Ещё позавчера я был человеком из прошлого — выгоревшим, уставшим, потерявшим всё на войне. А сегодня я сижу на необитаемом острове в XXIII веке, пью сок из свежесрубленного кокоса в компании потрясающей женщины и её отца-изобретателя, а за моей спиной парит вимана. И, черт возьми, это была самая лучшая реальность, которую только можно было себе представить.
 
Глава 7. Архитекторы эфира
После обеда Евгений позвал меня в небольшой технический отсек возле дома-виманы. На столике лежал тот самый «Кадуцей», о котором я столько слышал — изящный жезл с вложенными двумя медными спиралями в форме змей, накопителем заряда в форме еловой шишки и двумя крылышками, которые свободно вращались вокруг оси.
— Ну что, Алексей, пора переходить от теории к практике, — Евгений взял прибор в руки и протянул его мне. — Держи. Заодно и обучишься управлению перед нашей поездкой.
Я осторожно принял жезл. На ощупь он оказался удивительно лёгким.
— Смотри, — Евгений указал на нижнюю часть прибора. — Берёшь кадуцей за нижнюю часть жезла. Тут есть специальная диэлектрическая рукоятка. Видишь колёсико?
Я присмотрелся. Прямо под большим пальцем действительно располагалось аккуратное рифлёное колёсико, точь-в-точь как на обычной компьютерной мышке.
— Большим пальцем ты можешь крутить его вперёд и назад, — продолжение инструктажа звучало простым и понятным языком. — Это регулировка высоты подъёма. Ты поднимаешься на нужный уровень, и потом ты это колёсико уже можешь не трогать. А направление полёта и скорость полёта меняются только наклоном самого кадуцея. В какую сторону тебе надо лететь, в ту сторону ты его и наклоняешь. Чем сильнее наклон, тем выше скорость полёта. Понял?
— Понял, — с азартом отозвался я.
— Вот и отлично, — улыбнулся Евгений. — Нам как раз пора. Я договорился со своим давним приятелем Виктором — он сейчас руководит главным цехом сборки летающих домов. Полетим прямо на кадуцеях, заодно и на практике проверишь всё сам.
Мы вышли из модуля на открытую площадку. Я с лёгким трепетом крутанул колёсико вперёд. После лёгкого щелчка кадуцей в моей руке мягко отозвался едва ощутимой теплотой, и в ту же секунду ноги оторвались от земли. Безо всяких перегрузок или рывков я плавно взмыл в воздух метров на десять.
— А теперь слегка наклони жезл вперёд! — донёсся снизу голос Евгения, который уже плавно набирал высоту рядом со мной.
Я чуть завалил рукоятку от себя, и пространство вокруг мгновенно пришло в движение. Под ногами со скоростью поплыли зелёные кроны деревьев. Это было невероятное ощущение абсолютной свободы: я не ощущал вес своего тела, наверно это состояние невесомости — только ты, зажатый в руке жезл и полная свобода перемещений.
Не выпуская из вида Женю, я старался не отставать от него, пробуя при этом менять направление полета, высоту и скорость. Со стороны, наверное, это выглядело нелепо, как пьяный шатающийся из стороны в сторону, падающий и взлетающий силуэт, но мне было плевать, я наслаждался свободой и несравнимой лёгкостью тела.
Евгений временами оглядывался на меня и кажется улыбался.
Уже через две-три минуты мягкого полета впереди показался производственный комплекс. Никаких привычных для XXI века заводских труб, смога или железных ангаров. Цех сборки виман представлял собой огромный, гармонично вписанный в ландшафт купол, окружённый пышным парком.
Я перевёл жезл в вертикальное положение, повторяя за Женей. Мы плавно снизились перед входом, опустив колёсико высоты на ноль. Навстречу нам из павильона уже шёл поджарый седовласый мужчина в свободном рабочем комбинезоне. У него были удивительно молодые, живые глаза и крепкая, сугубо мозолистая хватка технаря, когда он пожал мою руку.
— Виктор, — представился он с широкой открытой улыбкой. — А ты, стало быть, тот самый инженер из прошлого, про которого мне Женька все уши прожужжал? Добро пожаловать!
Он развернулся и увлёк нас внутрь цеха. За проёмом открывалась фантастическая картина: За проёмом открывалась фантастическая картина. Вместо шумного завода с запахом мазута и грохотом металла нас встретило огромное, залитое мягким светом пространство.
Под куполом цеха находилось около десятка домов, похожих на виману Евгения, но все они были в разной степени сборки. У каких-то был виден только скелетный остов, покоившийся на матовом полу цеха, другие уже обретали знакомую форму законченной сферы. Прямо у нас на глазах одна из полностью готовых сфер с тихим шелестом оторвалась от поверхности и мягко зависла примерно в полуметре над полом, проходила первичную юстировку полей.
Вокруг объектов суетились сборщики. Людей, к моему удивлению, оказалось совсем немного — возле каждой виманы работало не больше одного-двух человек.
Виктор увлёк нас в глубину цеха, где по прочному мостику мы поднялись на второй уровень. Здесь, как я сразу понял по висящим на стендах элементам спиралей и кристаллов, производилась сборка и калибровка двигателей. Но моё внимание тут же привлёк другой объект: в противоположной стороне второго яруса прямо в воздухе парящая платформа размером в четверть цеха. Она ловко совмещала в себе функции кран-балки, передвижного склада и командного пункта контролирующего персонала.
—Обратите внимание, — с гордостью Виктор указал рукой на летающий блок.
— А это что такое? — удивился Евгений, прищурившись. — Раньше у вас такого не было.
— Да, мы сделали такую платформу буквально недавно, — охотно пояснил Виктор. — Помнишь, Женя, как нам раньше приходилось бегать за материалами для наших домов на дальний склад? Сколько на эту беготню уходило времени и сил? А сейчас склад сам подлетает к любой вимане и прямо на месте выгружает все необходимые узлы и комплектующие. За счёт этой логистики производительность цеха сразу выросла на сорок процентов!
Евгений уважительно кивнул, по достоинству оценив такое нововведение:
— Изящное решение. И чья это идея?
— А как ты думаешь, кто это предложил? — Виктор хитро улыбнулся и указал пальцем вниз, где у подножия платформы что-то увлеченно настраивал с планшетом мальчуган лет десяти-двенадцати. — Вот! Сын нашего главного мастера Ильи. Пришёл к нам в цех в рамках маякового образования, осмотрелся за неделю и выдал идею оптимизации, которая нам, старым инженерам, даже в голову не приходила!
Я смотрел на этого паренька и чувствовал, как внутри поднимается волна настоящего искреннего восторга. В моём XXI веке двенадцатилетние дети сидели в телефонах или максимум учились по строго расписанной школьной программе, не имея ни малейшего доступа к реальному производству. А здесь мальчишка в рамках школьного выбора мог прийти на сложнейший завод летающих домов, заметить инженерное узкое место и сходу внедрить решение, поднявшее эффективность целого предприятия почти в два раза! Это была не просто технология будущего — это была совершенно иная, потрясающая культура воспитания и доверия к человеческому разуму с самого детства.
— Потрясающе... — только и смог вымолвить я, глядя на то, как парящий склад плавно поплыл к очередному остову сферы. — У вас даже дети участвуют в проектировании производства наравне со взрослыми.
— А как иначе? — тепло улыбнулся Виктор. — Живой ум не ограничен привычными шаблонами. Ну что, Алексей — пойдём, я покажу тебе, с чего всё начинается!
Платформа плавно замерла в воздухе аккуратно на уровне нашего яруса. От её борта без единого звука отделилась небольшая парящая тележка — абсолютно без колёс, удерживаемая в воздухе лишь небольшим силовым блоком. На ней аккуратной стопкой лежала упаковка из нескольких десятков совершенно прозрачных, идеальной формы дисков.
— Вот, смотри, Алексей, — Виктор взял один из них в руки и поднёс ближе к свету. — Это основная часть двигателей наших виман.
Я внимательно присмотрелся к гладкой поверхности, на которой играли блики света, и не удержался от легкого удивления:
— Ну, это же обычные поликарбонатные диски с отверстием посередине!
— Да, — спокойно подхватил Виктор, с лёгкой ностальгической улыбкой поворачивая диск в руках. — Это устройство широко использовалось и у вас, ещё в девятнадцатом веке. Вам оно хорошо известно под названием диски Бонетти. Хотя на самом деле эта история уходит ещё на два-три тысячелетия глубинной истории до вашей эры «Колесо Сансары», слыхал?. Основополагающий принцип электростатики, который в твоё время незаслуженно считали лишь школьной игрушкой.
Он аккуратно вернул диск на парящую тележку, сделал приглашающий жест рукой и увлёк нас дальше:
— Пойдём, я покажу, что именно мы из них собираем.
Мы прошли через автоматическую герметичную дверь в небольшое, идеально чистое помещение. Вдоль стен на лабораторных столах стояли продолговатые цилиндрические корпуса, напоминающие технологичные тубусы из легкого серебристого сплава.
— Смотри дальше, — Виктор указал на центральную часть цилиндра.
Внутри корпуса вдоль всей длины проходила неподвижная ось. Это была полая труба, выполненная из высокопрочного диэлектрического полимера — гладкого и скользкого фторопласта, выполняющего роль идеального подшипника скольжения.
На эту ось поочерёдно нанизывались сами метровые диски, разделённые между собой дистанционными прокладками в виде аккуратных шкивов. Диски группировались строгими парами: между дисками внутри одной пары выдерживался совсем небольшой, буквально в четыре-пять миллиметров, зазор. А вот между самими парами расстояние было ощутимо больше — около пяти сантиметров. Всего в этом едином блоке находилось ровно девять таких парных модулей.
Я всматривался в конструкцию, и в голове сама собой всплыла аналогия из классической физики:
— Похоже на электрофорную машину Вимшурста, только сложенную в горизонтальный многоярусный блок...
— Очень близко! — с одобрением отозвался Виктор. — Принцип тот же, но с важным отличием. Обрати внимание: на дисках нет никаких металлических секторов или фольгированных наклеек. За счёт этого вектор поля не скачет, а потенциал снимается строго стабильно.
Он указал на технологические прорези в боковых стенках корпуса. В зазоры между парами дисков из стенок точно заводились изящные токосъёмники и нейтрализаторы заряда. С одной стороны блока всегда формировался устойчивый положительный потенциал, а с противоположной — отрицательный.
Девять пар метровых дисков, вращаясь в противоположные стороны на фторопластовой оси, создавали не просто статический разряд, а мощнейший, непрерывный и идеально сбалансированный поток энергии, необходимый для работы главного гравитационного контура виманы.
Вглядевшись в зазоры между парами, я заметил ещё одну важнейшую деталь: съёмники зарядов и нейтрализаторы располагались вовсе не в одной плоскости.
Они не висели строго друг под другом вдоль корпуса. Каждая следующая пара нейтрализаторов и токосъёмников была свёрнута относительно предыдущей на угол 40 градусов. Проходя вдоль всего блока из девяти модулей, эти узлы описывали плавную спираль, равномерно распределяясь по всем 360 градусам окружности.
— Виктор, а зачем нужно это смещение по спирали? — спросил я, указывая на повернутые токосъёмники.
— Отличный глаз, Алексей! — ответил Виктор. — Поэтапное снятие заряда как раз и задаёт всю динамику. Если бы мы снимали потенциал в одной плоскости, на выходе получился бы просто пульсирующий статический заряд. А он не даёт нужного эффекта взаимодействия со средой.
Он обвёл рукой корпус двигателя, наглядно показывая движение:
— Нам необходимо сформировать именно вращающееся электрическое поле. Это спиральное смещение закручивает окружающую среду — будь то плотная атмосфера или глубокий космический эфир — прямо вокруг корпуса виманы. В результате над аппаратом мгновенно создаётся зона глубокого разрежения, а под ним среда, наоборот, уплотняется. Возникает колоссальная выталкивающая сила, которая и поднимает дом вверх.
— А за счёт чего происходит вращение самих дисков? — поинтересовался я, пытаясь уложить в голове механику. — На школьных электрофорных машинах стояла обычная ручка с двумя ремнями, один из которых перекручивали восьмёркой для встречного хода. А здесь?..
— А здесь у нас всё куда изящнее, — подхватил Виктор, жестом приглашая нас перейти к следующему стенду.
Там мастер как раз заканчивал монтировать электрические двигатели на уже собранный цилиндр.
— У нас работает двойной электропривод. Один двигатель установлен с одного торца корпуса, второй — с противоположного. Один вращает чётные диски, а второй — нечётные, в строго противоположные стороны.
Виктор подвёл нас ближе и показал на кинематику: от каждого электродвигателя отходил прочный вал. На этих валах сидели точно такие же шкивы, как и между самими дисками внутри блока. От шкивов к парам дисков тянулись тонкие, абсолютно прозрачные круглые ремни из прочного полимера. Первый двигатель через свою группу ремней крутил чётные диски в одну сторону, а второй подхватывал нечётные и увлекал их в обратную.
— Система выглядит надёжной, но всё же... — я задумчиво почесал подбородок. — А что будет, если один из двигателей банально перегорит? Или внутри корпуса произойдёт перекос диска, всё заклинит и вся эта конструкция просто рухнет с высоты?
— Хороший вопрос, — отозвался Евгений, одобрительно посмотрев на меня.
— Именно поэтому мы заложили тройной запас прочности, — ответил Виктор. — В каждой вимане устанавливается минимум три абсолютно автономных блока дисков, расположенных один над другим. В штатном режиме они работают одновременно, на базовой мощности. Но если в одном из блоков происходит сбой или заклинивание, автоматика мгновенно реагирует: мощность неисправного узла компенсируется, а два оставшихся блока тут же наращивают скорость вращения дисков, полностью перекрывая потерю тяги.
Он указал на электронную панель на стенде:
— В этот момент сразу срабатывает аварийная сигнализация, предупреждая о необходимости зайти на техническое обслуживание. Но, честно говоря, даже на оставшихся двух блоках вимана может спокойно и беззаботно летать ещё несколько лет. Так что о падении не может быть и речи.
Я внимательно осмотрел внутреннее устройство центральной оси и заметил ещё одну странность: полая труба из фторопласта имела не одинаковое сечение по всей длине. Внизу её диаметр был больше, а сверху он заметно сужался.
— А для чего вообще нужно это сквозное отверстие в центральной оси? — спросил я у Виктора. — Конструкцию ведь можно было сделать сплошной, без лишних каналов.
— А это необходимо для того, чтобы обеспечить абсолютную автономность всех наших устройств, — улыбнулся Виктор. — Они у нас полностью самозапитываемые.
— В смысле? — я удивлённо приподнял бровь. — Вечный двигатель, что ли?
— Ну, в какой-то мере да, — кивнул Виктор. — И физика тут предельно прозрачная. Ты правильно обратил внимание, что сечение трубы меняется. Это сквозной конусный канал, который начинается в самом низу корпуса виманы, проходит через все три вертикальных блока дисков и заканчивается в самой верхней части дома. Вверху, прямо над этими секциями, труба расширяется в специальную сферическую камеру, где установлена многозаходная крыльчатка генератора.
Он наглядно показал на чертеже путь потока:
— Смотри: когда диски вращаются и создают разницу давлений, окружающая среда засасывается в нижнее отверстие. Неважно, где находится вимана — в воздухе, под водой или в вакууме космоса. Воздух, вода или плотный эфир под огромным давлением устремляются вверх по сужающемуся каналу, разгоняясь до колоссальной скорости.
Попадая в сферическую камеру, этот спрессованный поток вращает многозаходную крыльчатку на статоре генератора, а с ротора, который жёстко закреплен происходит съём.
— И вырабатывает электричество! — перебил я, чувствуя, как пазл окончательно сложился.
— Именно! — подхватил Виктор. — Наш генератор выдаёт стабильные пять киловатт. Этого тока с лихвой хватает и для работы электроприводов, вращающих диски, и для всех бытовых систем дома. Вдобавок в контуре стоят накопительные аккумуляторы — они нужны для первоначального пуска или если ты решишь полностью заглушить систему.
Я задумчиво потер подбородок, сопоставляя всё услышанное:
— Понял... Вот почему у Евгения дом постоянно парит в воздухе! Получается, пока вимана висит в воздухе или воде, за счёт прокачки среды идёт непрерывная самозапитка и генерация энергии для всех нужд. А если вы сажаете дом прямо на землю, прокачка останавливается, и система переходит на аккумуляторы, которых хватит уже на ограниченное время?
— Да, ты абсолютно прав, Алексей! — с искренним уважением хлопая меня по плечу, ответил Виктор. — На земле ты летишь «на батарейках», а в воздухе — сам себе электростанция.
— Как именно происходит управление полётом? — спросил я, разглядывая всю эту закрученную схему. — Подъём, маневрирование, повороты?
Мы вышли из узкого сборочного помещения обратно на подвесную площадку второго яруса. Отсюда весь гигантский цех открывался как на ладони, и мы могли сверху вниз наблюдать за работой мастеров.
Виктор подошёл к самому краю ограждения и указал рукой на стоящую внизу готовую виману, чей корпус блестел на свету:
— Вот, смотри отсюда, Алексей. Видишь это кольцо на самом верху купола, из темного серебристого композита?
Я пригляделся. На верхней полусфере дома действительно четко выделялся массивный обруч, утопленный заподлицо с корпусом.
— Оно разделено на отдельные секторы, — продолжал объяснять Виктор. — Всего их двадцать семь штук, и сгруппированы они в девять триад. Три сегмента разнесены друг от друга — это одна триада. Рядом следующая, и так по всему кругу. Когда вращающийся статический заряд с наших дисков подаётся на абсолютно все двадцать семь сегментов, формируется максимальный бегущий заряд – «Вихрь», симметричная подъемная сила. Это режим максимальной скорости подъёма.
— А если нужно снизить скорость или зависнуть ниже? — переспросил я, вглядываясь в структуру кольца.
— Тогда мы просто снижаем скорость вращения дисков или отключаем подачу заряда на часть триад — оставляем работать, например, всего две или три. Потенциал падает, и высота снижается.
Виктор оперся о перила и наклонился чуть вперед, показывая рукой вектор:
— А вот для того, чтобы заставить виману лететь по горизонтали, мы нарушаем эту симметрию. Нам нужно снять подачу заряда или ослабить его на одном или нескольких элементах триад. В какую сторону тебе нужно лететь — с той стороны на кольце заряд и ослабляется. В этой точке вектор поля мгновенно проседает, аппарат слегка клонится в образовавшийся «прогиб» пространства и устремляется вслед за сместившимся фокусом тяги. Чем больше элементов в этой зоне мы отключаем, тем круче наклон и выше скорость полёта.
— Элегантно... — выдохнул я, качая головой. — Никаких рулей высоты, никаких поворотных сопел. Простая работа с секторным ослаблением поля.
— Именно, — улыбнулся Виктор. — Вся механика полета — это чистая геометрия распределения заряда по куполу.
— А как же тогда работает кадуцей? — спросил я, сняв с пояса жезл, на котором прилетел, и показав его Виктору. — Здесь ведь нет никакого кольца сверху. Что заставляет подниматься и перемещаться именно его?
— Абсолютно верный вопрос! — задорно откликнулся Виктор, беря жезл из моих рук. — Смотри: на вимане ты не видишь никаких внешних вращающихся частей. Там управление средой полностью электронное — за счёт кольца с сегментами, по которым бегает поле. У кадуцея же кольца нет. Зато у него есть вот эти крылышки!
Он указал на изящные металлокерамические крылья в верхней части прибора.
— Крылья несут на себе колоссальный положительный заряд. И здесь вступает в силу механико-полевое взаимодействие со средой. Быстро вращаясь вокруг оси, крылья создают вокруг жезла плотный электростатический вихрь. Этот вихрь и формирует тот самый защитный и подъемный кокон внутри пространства.
Я внимательно наклонился к прибору, разглядывая его геометрию:
— Кадуцей состоит из центрального стержня, на котором намотана вторичная обмотка, и двух первичных, закрученных в форме двухзаходного винта в виде двух змей... А почему именно змеи, Виктор? Это же древнейший символ!
— А потому что в момент работы, когда ты подаёшь потенциал, в верхней части этих медных змей — как раз там, где у них расположена голова с высунутым языком — происходит непрерывный микроразряд в сторону накопителя-шишки и крыльев. Этот разряд идет с характерным шипением, один в один похожим на шипение разгневанной змеи! Вот древние и стали ваять эту сдвоенную первичную обмотку в форме переплетенных змей.
— Фантастика... — пробормотал я. — А за счёт чего происходит само вращение и откуда берется ток?
— В кадуцее бестопливный генератор встроен прямо вот в эту верхнюю шишку, — Виктор постучал ногтем по фигурной вершине жезла. — Внутри неё спрятан миниатюрный конусный генератор среды. Он сам вырабатывает энергию и за счёт разности потенциалов распределяет высокий положительный заряд на вращающиеся крылья, а отрицательный — на вторичную обмотку, расположенную на центральном стержне. Получается полностью автономная, самобалансирующаяся система!
— Кстати, — с азартным прищуром добавил Виктор, поворачивая жезл в руках, — в ваше время как раз было запатентовано интересное устройство. Называлось оно качер Бровина.
Я опешил, услышав знакомое название:
— Качер Бровина?!
— Ну да, — улыбнулся Виктор. — Если присмотришься к его физике, то заметишь, что он очень похож на наш кадуцей. Разница лишь в том, что у Бровина была одна первичная обмотка в форме обычного цилиндра, а на кадуцее первичка сдвоенная и плавно расширяется конусом вверх, задавая правильный вектор пространственного вихря.
— Чёрт возьми, точно! — удивлённо воскликнул я, хлопнув себя по лбу. — А я-то всё голову ломал, что же эта схема мне так до боли напоминает! Я же сам в гараже с этими качерами экспериментировал... Получается, Бровин запатентовал свой качер, даже не подозревая, что тупо скопировал принципиальную схему древнего летательного устройства!
— Ну, «тупо скопировал» — это громко сказано, — рассмеялся Виктор. — Интуиция у парня сработала отлично. Он нащупал сам принцип транзисторного автоколебательного контура и работу с обратной связью по полю. Просто в XXI веке вы искали там только бескабельную передачу энергии и красивые искры, не понимая, что при правильной геометрии намотки и встречном сдвиге фаз эта штука начинает работать со средой совсем по-другому.
Остаток дня пролетел как один миг. Мы прошли по всему цеху, разобрали до последнего винтика схему юстировки резонансных плат и договорились о графике моих занятий.
Так начались четыре месяца моей интенсивной инженерной практики.
Каждое утро мы с Евгением отправлялись на производство. Я буквально с головой погрузился в работу: учился наматывать двухзаходные конусные обмотки с точностью до долей миллиметра, рассчитывать зазоры для девятипарных дисковых блоков и вручную балансировать бестопливные генераторы. Мой практический опыт XXI века и неуёмный азарт технаря дали потрясающий эффект — я не просто учился, а вникал в каждую мелочь, удивляя даже опытного Виктора своими вдумчивыми вопросами.
А вечерами меня ждал дом.
Когда спадала жара, мы усаживались с Кирой на открытой террасе. За чашкой парящего травяного отвара я с горящими глазами пересказывал ей всё, что узнал и собрал за день, набрасывая на столе схемы прямо пальцем.
Кира тихо слушала, опёршись подбородком на ладонь. На её губах играла мягкая, затаённая улыбка. Во мне она видела не просто гостя из прошлого, а человека, который на её глазах стремительно менялся, впитывал знания и рос каждый день. В её тёмных глазах с каждым месяцем читалось всё больше искреннего тепла, уважения и того самого глубокого женского интереса, который не подделать никакими словами.
За эти четыре месяца я не просто освоил эфиродинамику XXIII века. Я окончательно вернул себе себя — увлечённого, живого инженера, перед которым открылась совершенно новая Вселенная.
 
Глава 8. Друг
Четыре месяца интенсивной практики на производстве пролетели на одном дыхании. 
Но главное — изменилось моё внутреннее состояние. Вектор познания, который так долго спал, вновь разгорелся во мне с безудержной силой.
В тот вечер после завершения очередного важного этапа испытаний я вернулся домой чуть раньше обычного. Солнце плавно клонилось к горизонту, окрашивая небосвод в глубокие пурпурные и янтарные тона.
— Алексей, — встретила меня на террасе Кира. Она была в лёгком, струящемся платье цвета морской волны. — Ты сегодня закончил раньше?
— Да, мы с Виктором полностью закрыли тестовый прогон третьего блока, — с улыбкой ответил я, чувствуя приятную физическую усталость и эмоциональный подъём. — И у меня появился целый свободный вечер.
— Тогда предлагаю совершить прогулку, — ласково предложила она. — Без виманы. Просто пешком. Встретить закат у нижних озёр.
Мы спустились по пологим холмам к тихой долине, где среди древних реликтовых деревьев располагалась цепочка кристально чистых водоёмов. В воздухе пахло свежей хвоей, цветущим жасмином и вечерней прохладой.
Раньше во время наших встреч я вечно с азартом перебивал её, размахивал руками и набрасывал на всех поверхностях схемы электростатических вихрей, дисков Бонетти и разрядов змеевидных обмоток. Но сегодня мы шли молча, наслаждаясь тишиной и мерным шагом.
— Знаешь, — тихо заговорила Кира, останавливаясь у самого края зеркальной глади воды. — Когда ты только появился у нас, ты казался мне человеком, несущим на плечах невероятно тяжёлый груз своего времени. В твоих глазах была растерянность.
Она повернулась ко мне, подставив лицо мягким лучам уходящего солнца:
— А сейчас... За эти четыре месяца я увидела, как ты буквально расцвёл. Ты не просто выучил наши технологии, Алексей. Ты овладел ими с той настоящей страстью, которой здесь, если честно, мало у кого осталась. Для большинства из нас виманы и эфирные генераторы — это просто привычный быт, данность. А для тебя — это живое чудо, в которое ты вкладываешь всю душу.
Она сделала шаг ближе. Я почувствовал тонкий, едва уловимый аромат её тела и уловил глубинное тепло, исходившее от неё.
— Я наблюдала за тобой всё это время, — продолжала Кира, глядя мне прямо в глаза. — В моём окружении много умных, образованных людей. Но ты — особенный. У тебя есть то самое внутреннее пламя, способность гореть идеей, меняться, расти каждый день и увлекать за собой. С каждым днём я ловила себя на мысли, что жду наших вечеров не изза эфиродинамики. Я ждала тебя.
Моё сердце забилось чаще. Я сделал шаг навстречу и аккуратно взял её тонкие ладони в свои.
— Кира... Если бы не твоя поддержка, твоё терпение и вера в меня, я бы до сих пор чувствовал себя чужаком из прошлого. Ты стала для меня тем самым ориентиром, ради которого хочется учиться и идти дальше.
Она улыбнулась — светлой, безмерно нежной улыбкой — и чуть подалась вперёд. Её ладонь мягко коснулась моей щеки. В этом простом, естественном жесте не осталось ни капли дистанции или сомнений.
Я привлёк её к себе и обнял. Кира доверчиво прижалась к моей груди, и мы замерли у засыпающего озера под поднимающимися над кронами деревьев первыми звёздами. В этот момент я отчетливо понял: наши отношения окончательно перешагнули грань простого приятельства. В мире XXIII века, среди парящих домов и бесконечного пространства, мы нашли друг в друге то самое главное, что делает человека понастоящему счастливым.
За эти четыре месяца из наших регулярных вечерних разговоров я открыл для себя совершенно иную философию отношений, о которой в XXI веке мы даже не задумывались.
Слушая Киру, я вдруг осознал поразительную разницу между женщинами двух эпох. В моём времени большинство девушек были вынуждены истощать себя бесконечной гонкой: работа «на дядю», помощь мужу с семейным бюджетом, ипотечные платежи, кредиты и постоянный страх перед завтрашним днём. В XXIII веке идея вынужденного труда ради выживания канула в прошлое. Здесь девушкам не нужно было зарабатывать на жизнь в принципе. Все их дела сводились исключительно к увлечениям — будь то живопись, архитектура или ботаника. Надоело одно занятие — человек свободно переключался на другое, ища себя.
За счёт этой абсолютной свободы и отсутствия бытового гнёта местное женское население выглядело совсем иначе. Кира и её ровесницы излучали какое-то особое, внутреннее счастье, были преисполнены вдохновением, лёгкостью и естественной, глубокой привлекательности, которой так не хватало уставшим жительницам XXI века.
Параллельно с изучением виман и кадуцеев я с жадностью вникал и в другие аспекты устройства этого удивительного мира. Больше всего меня, как человека из XXI века, привыкшего к капризам природы, поразила местная система управления климатом. То, что для жителей XXIII века давным-давно стало привычной, незаметной нормой быта, для меня казалось абсолютной фантастикой. Я начал досконально разбираться, как устроен этот глобальный механизм, и с восторгом обнаружил в его основе всё те же знакомые принципы эфиродинамики.
Оказалось, что вся планета покрыта сетью локальных вихревых генераторов. Находясь на определенном удалении друг от друга, эти станции способны формировать устойчивые локальные циклоны или антициклоны. Они генерируют над собой мощные, но строго дозированные электростатические вихри, которые увлекают за собой огромные воздушные массы и закручивают их в управляемые воронки. Перераспределяя давление и потоки, эта система поддерживает на всей планете удивительно мягкие климатические зоны. В XXIII веке полностью забыли, что такое разрушительные ураганы, смерчи, изнуряющие засухи, опустошительные наводнения или непрерывные проливные дожди или природные пожары. Погода стала гармоничным продолжением человеческой архитектуры.
Когда вечерами я на одном дыхании пересказывал Кире свои открытия в климатологии и эфиродинамике, восхищаясь масштабностью мысли местных инженеров, она слушала меня с затаённым восторгом. Но ещё интереснее оказалось то, как Кира воспринимала мужчин.
Как-то раз за чашкой чая она обмолвилась, что за ней регулярно пытаются ухаживать разные мужчины. Но все их попытки быстро сходили на нет — Кира просто теряла к ним интерес.
— Понимаешь, Алексей, — делилась она, глядя на меня своими лучистыми глазами, — большинство из них, ухаживая, стремятся лишь показать, какие они замечательные, умные и успешные. Они демонстрируют свои достижения, но совершенно не интересуются тем, что происходит внутри меня. С ними скучно.
И тут я понял, почему между нами проскочила эта искра. Каждым вечером, возвращаясь из цеха Виктора, я не только вдохновлённо рассказывал о своих успехах, но и искренне расспрашивал Киру о её дне. Мне действительно было интересно, чем она жила, чего добилась в своих изысканиях, о чём думала и от чего горели её глаза. Я расспрашивал её с тем же увлечением, с каким изучал свою сферу. И этот мой неигровой, живой интерес к её личности, а не к самому себе в её присутствии, заставил Киру присмотреться ко мне совсем с другой стороны.
— В древних ведических трактатах, которые я изучала, — тихо сказала Кира в один из вечеров, — описывалось, что мужчине и женщине нужно просто дружить минимум полгода, не вступая в интимную связь. Только так можно по-настоящему узнать глубину души человека, его характер и ценности. Если всё начинается с интима — глубина теряется, остаётся лишь поверхностная эмоция.
Я слушал её и понимал, насколько эта мудрость опередила время. По сути, наши четыре месяца совместных вечеров, разговоров и взаимного познания стали идеальным фундаментом. Мы прошли этот путь дружбы и искреннего интереса друг к другу, и именно поэтому наши отношения становятся по-настоящему крепкими и правильными.
Однажды я попросился к ней на экскурсию — туда, где она посвящала всё своё свободное время любимому делу.
Когда мы пришли, моему взору открылась колоссальных размеров светлая оранжерея. Под прозрачными сводами купола располагалась огромная коллекция — более тысячи редких, уникальных тропических растений, собранных буквально со всего света.
С каким же невероятным увлечением Кира показывала свои владения! С какой искренней, трепетной любовью она относилась к каждой травинке, к каждому хрупкому лепестку и цветочку. Я смотрел на неё, и внутри меня поднималась волна неподдельного удивления и восторга: передо мной была не просто увлечённая девушка, а настоящий, страстный исследователь, создавший собственный идеальный мир.
Кира с гордостью продемонстрировала мне инженерную систему, которую спроектировала и смонтировала полностью сама.
— Смотри, Алексей, тропическим растениям нужна не просто вода, а правильная влажность воздуха без застоя, — наглядно показывала она.
Она подвела меня к блоку подачи питания. Из отдельной технологической ёмкости, наполненной водой, прошедшей очистку через систему обратного осмоса, подавался мельчайший, практически невесомый мелкодисперсный пар. Чтобы эта влажная взвесь не оседала в каком-то одном углу и не заливала отдельные горшки, Кира расположила прямо под самым потолком оранжереи систему мягких вентиляторов. Они плавно гоняли туман по всему объёму, равномерно окутывая каждое растение пушистым влажным облаком.
Но больше всего меня поразило то, как она решила извечную проблему таких оранжерей — защиту от плесени и грибка при высокой влажности.
— Если воздух застаивается у корней, моментально появляется плесень, — объясняла Кира, показывая на нижние ярусы.
Под стеллажами с растениями она придумала проложить специальную сеть вентиляционных коробов с аккуратными перфорированными отверстиями. Через них шла непрерывная микроциркуляция воздуха снизу вверх. Воздушные потоки мягко обдували поддоны и грунт, не давая застаиваться сырости и создавая идеальный, здоровый воздухообмен для корней.
Я стоял посреди этого благоухающего тропического рая, слушал её увлечённые пояснения и с улыбкой думал о том, что настоящая инженерия — она ведь не только в гравитационных дисках и кадуцеях. Настоящий инженерный талант — это способность с любовью обустроить жизнь вокруг себя, будь то летающий дом или маленькая живая планета под стеклянным куполом.
И тут меня будто током ударило. В памяти мгновенно всплыли старинные гравюры и барельефы, которые я разглядывал в книгах по истории и оккультизму: кадуцей там изображался не только в руках летящих богов. Сплошь и рядом он стоит вплотную к обильно цветущим садам, рощам и рогам изобилия, наполненным невиданными плодами.
 
— Кира... — я ахнул, глядя на её тропический рай. — А ведь кадуцей — это не просто двигатель! Мы же сами только что говорили: он создает вокруг себя электростатический вихрь и сфокусированное поле. Что если его частоты напрямую взаимодействуют с живой тканевой биологией?
Кира удивлённо приподняла брови, а потом её глаза азартно блеснули:
— А ведь ты прав! В архивных хрониках твоего времени описывались подобные исследования. Помнишь индийского учёного Джагадиша Чандру Боса?
— Бос? Да-да, что-то такое помню! — подхватил я. 
— Именно! Он изобрел прибор — крескограф. Это был сверхточный самописец, который крепился к побегу и увеличивал видимый рост растения в десятки тысяч раз. С помощью этого самописца Бос зафиксировал, что в момент активного деления клеток растение генерирует и резонирует на строго определённой частоте. И когда он начал искусственно подавать стимуляцию именно на этой микрочастоте, растение начинало расти непрерывно и со стремительной скоростью и днём и ночью, пока работало устройство! 
Кира прошла вдоль стеллажа, проведя пальчиками по сочным листьям:
— Единственная проблема, с которой столкнулись ученые твоего века — это узкая избирательность. У каждого вида — да что там вида, у каждого семейства растений — эта резонансная частота клеточного деления своя. Если подавать «чужой» ритм, эффекта не будет или он окажется угнетающим. Но если у тебя в оранжерее стоит массив одного вида — например, вот эти редкие орхидеи — и ты даёшь им их родную частоту, происходит настоящий биоэнергетический взрыв!
Я возбуждённо потер руки:
— Кира, так у нас же под руками идеальный инструмент! Наш кадуцей — это, по сути, настраиваемый высокочастотный генератор. Мы можем промодулировать его статическое поле нужной частотой! Давай сделаем это прямо здесь! Соберем портативный миникадуцей, замерим резонансный отклик твоих растений и настроим поле. У тебя же тут идеальные условия — пар, осмотическая вода, перфорированные короба. Если добавить к этому правильный эфирный резонанс, твоя оранжерея превратится в настоящий сказочный сад! 
Кира замерла, переводя взгляд с меня на свои растения, и её лицо озарилось той самой невероятно вдохновленной, счастливой улыбкой, от которой у меня сладко сжалось сердце. 
— Алексей... — тихо сказала она. — Это же гениально. Завтра же пойдём к Виктору за деталями для специального модуля! 
Уже через неделю мы запустили первые эксперименты.
Сначала мы установили возле нескольких выбранных растений высокочувствительные цифровые камеры с макрообъективами и сверхточные частотомеры. В течение нескольких суток мы непрерывно снимали показания, отслеживая динамику в самые активные фазы. Выяснилась любопытная деталь: большинство наших подопечных давали мощный импульс роста именно в ночное время. В эти часы они начинали активно потреблять кислород — хотя в дневное время, наоборот, генерировали его в процессе фотосинтеза. По смене газового обмена и всплескам микропотенциалов на стеблях мы четко засекли те самые уникальные частоты клеточного деления.
Зафиксировав эти данные, я закрылся в нашей лаборатории. Для задачи стимуляции полная мощность летательного кадуцея с его тяжелыми вращающимися крыльями и бестопливной шишкой была не нужна. Я полностью облегчил конструкцию: убрал всё лишнее, оставив лишь две первичные змеевидные обмотки и центральный стержень с вторичкой, а на самом верху вместо генератора закрепил изящный излучатель в форме обычной металлической чаши.
Спустя два дня тонкой настройки и юстировки частотного контура я принёс адаптированный кадуцей в оранжерею к Кире. Мы установили прибор на стеллаж, прямо рядом с капризным коллекционным кустом, настроили резонанс и оставили его работать на ночь.
Когда на следующее утро мы переступили порог оранжереи, то просто лишились дара речи.
На ветке, которая ещё вчера казалась совершенно замершей, ярко зеленели два новых, свежих, налитых соком листика! А датчики на планшете Киры непрерывно фиксировали устойчивый график: растение не просто дало разовый всплеск, оно продолжало активно расти прямо у нас на глазах, впитывая мягкое поле излучателя!
 
Алексей... Смотри! Оно растёт! Прямо сейчас! — прошептала Кира, переводя ошеломлённый взгляд с экрана на зелёные побеги.
В её глазах вспыхнул такой невероятный, детски-чистый восторг, какого я у неё ещё никогда не видел. Она замерла на секунду, осознавая произошедшее, а затем с громким радостным вздохом бросилась мне на шею.
— У нас получилось! Ты гений, Алексей! Гений!
От нахлынувшего порыва счастья она принялась горячо расцеловывать меня — сначала в одну щёку, потом в другую, в губы, в подбородок, смеясь прямо между поцелуями и крепко обнимая за шею. Её тонкие пальцы путались в моих волосах, а от всей её фигуры исходила такая огненная волна искренней любви, радости и благодарности, что у меня сладко перехватило дыхание.
Я прижал её к себе, кружа прямо посреди благоухающего тропического сада, и понял, что этот момент — эта её счастливая улыбка и звёздочки в глазах — дороже всех научных открытий на свете.
 
Глава 9. Марс
— Алексей, надевай гарнитуру, — Кира с улыбкой протянула мне компактное прозрачное устройство с гибким заушником. — Когда разгонимся, защитный кокон кадуцея отсечёт внешний воздух и звук. Без связи мы сможем переговариваться только жестами. 
Я закрепил дужку на ухе и привычно перехватил рукоять кадуцея. За четыре месяца ежедневной практики на заводе у Виктора этот прибор стал продолжением моей руки. Палец ловко нащупал рифлёное колёсико высоты. 
— Куда мы держим путь? — спросил я, разглядывая, как Кира регулирует изящный серебристый жезл.
— Наш конечный пункт — Марс, — улыбнулась она, видя, как у меня округлились глаза. — Но до него мы доберёмся на межпланетном челноке. А до ближайшего регионального космопорта долетим прямо на кадуцеях. Пора показать тебе, как устроен быт и пространство нашей планеты.
Я крутанул колёсико. Под ногами привычно возникло ощущение абсолютной невесомости. Мягкий щелчок — и мы синхронно оторвались от земли, взмыв над купольным домом Евгения. Внешние шумы и ветр резко пропали, сменившись едва слышным, приятным высокочастотным гудением. 
— Проверка связи, — раздался в наушнике чистый, весёлый голос Киры.
— Слышу отлично, — ответил я, слегка наклоняя жезл вперёд и задавая вектор движения. 
Мы поднялись метров на триста и устремились на восток. Под нами раскинулась потрясающая панорама. Я подсознательно ждал увидеть где-то на горизонте привычные автострады, сетки ЛЭП, дымовые шлейфы или хотя бы плотную застройку коттеджных посёлков. Но Земля XXIII века выглядела... первозданно дикой и при этом безупречно ухоженной.
Бесконечные густые леса, извивающиеся ленты чистейших рек, зеркала озёр. Лишь присмотревшись, я стал замечать среди зелени отдельные купольные дома-полусферы. Они стояли прямо на опушках, на возвышенностях или у самой воды — абсолютно автономные, без единого забора, асфальтированной подъездной дороги или электрических проводов.
— Кира... — я крутил головой в воздухе. — А где города? Где люди? На карте, которую я видел у Евгения, в этой зоне раньше проживали миллионы человек!
В наушнике раздался её тихий смех.
— Алексей, мегаполисы твоей эры канули в прошлое как страшный сон, — ответила Кира, легко скользя в воздухе рядом со мной. — Человейники, спрессованные из бетона и асфальта, были порождены жёсткой привязкой к инфраструктуре: централизованному электричеству, водопроводу, дорогам и, главное, к рабочим местам. Когда энергетика стала эфирной и абсолютно бесплатной, а транспорт — бесшумным и доступным каждому, смысл кучковаться в миллионных ульях просто отпал.
— Но как же земля? — удивлённо спросил я. — Чья это территория? Как люди делят эти участки?
— А их никто не делит, — спокойно пояснила Кира. — Понятия купли-продажи земли, риелторов, кадастровых войн или передачи участков по наследству ушли в историю лет двести назад. Земля — это достояние планеты. Ты не можешь «владеть» куском природы. Но ты можешь арендовать или просто занять любой свободный участок в любой точке земного шара.
— Совершенно бесплатно? — уточняя, переспросил я.
— Разумеется! Захотел пожить у подножия Альп — прилетаешь, выбираешь свободную поляну, заказываешь или привозишь с собой дом-виману, и живёшь. Надоел горный климат или захотелось морского бриза — поднял дом в воздух и перелетел на побережье Океании. Это не стоит человеку ровным счётом ничего.
Я задумчиво посмотрел вниз на одинокую полусферу, уютно расположившуюся среди дубовой рощи.
— И на каком расстоянии живут люди?
— Обычно между соседними усадьбами несколько километров, — ответила Кира. — Люди ценят личное пространство, тишину и чистый микроклимат. Но если собирается компания хороших друзей, соратников по какому-то проекту или семейный клан, они могут занять несколько участков по соседству. Сообщества формируются не по принципу «где хватило денег купить квартиру», а по духовному сходству и общим интересам.
Погоди, — нахмурился я, пытаясь уложить это в своей голове человека из XXI века. — А как же магазины? Рестораны? Развлечения? Торговые центры? Где люди покупают продукты, одежду, бытовую технику?
— Алексей, в мире, где есть молекулярная синтезация и эфирная логистика, понятие «пойти в магазин» звучит довольно экзотично, — улыбнулась Кира. — Любые бытовые вещи, от одежды до еды, заказываются через единую сеть и доставляются автономными парящими платформами прямо к двери за считанные минуты. А если хочется поужинать в хорошем ресторане, посетить театр, концерт или пообщаться с большим количеством людей... для этого есть космопорты.
— Космопорты? — переспросил я.
— Именно. Это единственные точки на планете, которые сохранили в себе функции старых городов. Это главные транспортные, научно-культурные и общественные узлы Земли.
Пока мы разговаривали, ландшафт впереди начал плавно меняться. Лесной массив уступил место гигантскому, идеально скомпонованному парковому комплексу. Из-за крон деревьев показалось колоссальное сооружение — многоярусный кольцевой терминал из светлого композита, над которым в воздухе на разных высотах парили сотни виман, грузовых платформ и изящных пассажирских челноков.
Мы плавно снизили скорость, переводя кадуцеи в вертикальное положение, и опустились на посадочную площадку у подножия главного купола. 
Вокруг кипела жизнь. Сотни людей в лёгких, ярких одеждах прогуливались по широким глянцевым аллеям, общались, сидели в открытых кафе под прозрачными навесами. Здесь не было шума выхлопных газов, грохота колёс или навязчивой рекламы. Атмосфера напоминала смесь футуристического курорта и крупнейшего научного форума.
Мы прошли внутрь центрального холла.
— Каждые десять минут отсюда отправляются планетарные экспрессы в любую точку Земли, — Кира указала на широкие эскалаторные ленты, уходящие к верхним посадочным докам. — А вот эти шлюзы, — она повернулась к строгой серебристой арке, — ведут к межпланетным челнокам.
Через несколько минут мы уже занимали удобные кресла в просторном салоне межпланетного челнока. Аппарат не имел ничего общего с тесными, напичканными взрывоопасным топливом ракетами XXI века. Это был просторный, эллиптический корабль с панорамными прозрачными бортами.
Без малейшего звука, вибрации или перегрузки челнок оторвался от платформы космопорта. Земля под нами начала стремительно уменьшаться. Через минуту зелёный ковёр лесов сменился лазурным диском планеты, окутанным тонкой вуалью атмосферы.
 
Смотри, Алексей, — Кира подошла к панорамному иллюминатору и поманила меня рукой.
Я встал рядом. Впервые в жизни я видел Землю из космоса. Она казалась невероятно живой, яркой и защищённой.
Челнок набрал колоссальную скорость, устремляясь в глубокую бездну. Через некоторое время на нашем пути показался знакомый с детства серый диск спутника Земли. Я ждал увидеть привычные мёртвые кратеры, пыльные равнины и безжизненные скалы.
Но по мере приближения к Луне моё дыхание перехватило. Я ошеломлённо замер, вцепившись пальцами в поручень.
— Это... это Луна?! — выдохнул я, не веря собственным глазам.
Обратная сторона и видимый диск спутника были покрыты непрерывной сетью гигантских, светящихся кольцевых структур, силовых каркасов и причальных эстакад. Луна больше не была мёртвым каменным шаром. Она превратилась в грандиозный, планетарного масштаба инженерный комплекс.
— Главная верфь по строительству межзвёздных кораблей, — тихо произнесла Кира, с гордостью наблюдая за моей реакцией. — И по совместительству — Межгалактический Космопорт Дальнего Радиуса. По сути, отсюда корабли стартуют уже за пределы нашей системы и даже Галактики.
Прямо у нас на глазах из гигантских доков, смонтированных прямо в кратерах, выдвигался невероятных размеров корпус межзвёздного корабля. Его длина измерялась километрами. Вокруг него, словно стаи серебристых рыбок, суетились строительные виманы и монтажные платформы, сваривая эфирные контуры и устанавливая матовые силовые купола.
— Всю тяжёлую, экологически опасную или просто слишком масштабную промышленность давным-давно вынесли сюда, — пояснила Кира, указывая на мерцающие огни лунных заводов. — На Земле мы сохранили природу, чистый воздух и живую культуру. А здесь, на Луне, собираются гиганты для дальнего космоса.
Мы плавно обогнули лунную орбиту, оставив за кормой этот рукотворный исполинский улей, и челнок, включив эфирный маршевый вектор, взял курс на красноватую точку, мерцающую впереди.
— Ну а теперь — курс на Марс! — с улыбкой сказала Кира, глядя, как Луна постепенно превращается в светящуюся звёздочку позади нас. — Поверь, то, что тебя ждёт там, удивит тебя не меньше.
Челнок летел в абсолютной тишине. Ни гула двигателей, ни вибрации — только спокойное общение пассажиров, около 40 человек.
Я оторвался от иллюминатора, повернулся к Кире и отпил из бокала ароматный травяной напиток, который только что поднесла обходительная стюардесса.
Кира, — я улыбнулся. — А собственно, зачем мы летим на Марс? Какова цель нашего путешествия?
Кира загадочно посмотрела на меня, слегка прищурившись:
— Я хочу познакомить тебя кое с кем, Алексей. С человеком, чьи исследования в области генетики и гравитационного синтеза перевернули наше представление о жизни на других планетах. Но не буду спешить — увидишь всё сам, когда приземлимся.
— Заинтриговала, — признался я, снова глядя в космос. — Слушай, а если взглянуть шире... Мы обогнули Луну, летим к Марсу. А какие вообще планеты освоило человечество к XXIII веку? Что люди там делают? Неужели везде строят такие же гигантские верфи?
Кира удобно устроилась в кресле напротив меня и поправила выбившуюся прядь тёмных волос.
— Понимаешь, Алексей, подходы к освоению разных планет кардинально отличаются. Всё зависит от того, что планета может дать нам и что мы можем дать ей. Если брать нашу Солнечную систему, то у каждой планеты — своя уникальная роль.
Она подняла руку, и над её ладонью возникла голографическая модель нашей системы.
— Меркурий, например, — Кира указала на крошечный раскалённый шарик близ Солнца.
— Жилых зон там нет — слишком жёсткое излучение. Но Меркурий стал нашей главной «солнечной батареей» и металлургическим цехом. Там работают автоматические станции, которые улавливают колоссальные потоки солнечного ветра и добывают из глубоких недр солнечный кристаллоид — сверхплотную форму кремния и титана. Этот материал незаменим при создании отражателей для эфирных реакторов и зеркал для межзвёздных челноков.
— А Венера? — вспомнил я. — В моё время её называли адом: кислотные облака, температура под пятьсот градусов и дикое давление.
— И она оставалась адом, пока мы не применили эфирные нейтрализаторы, — улыбнулась Кира. — Сейчас Венера — это потрясающий проект по терраформированию на средних высотах. В её плотной атмосфере, на высоте пятидесяти километров, где давление и температура идеальны, парят целые плавучие города-леса на антигравитационных подушках. Там созданы уникальные экосистемы. А в нижних слоях автоматика добывает из кислотных океанов тяжёлые изотопы платины и редчайшие теллуриды, которые на Земле встречаются в микроскопических количествах.
Она перевела взгляд на красную сферу в центре голограммы.
— Марс — наша гордость. Из замерзшей пустыни он превратился во вторую живую планету системы. Но это ты скоро сам всё увидишь. А вот за Марсом начинается совсем другой масштаб.
Голограмма сжалась, и перед нами развернулся пояс астероидов и гиганты.
Пояс астероидов и спутники Юпитера с Сатурном — это сырьевая база и научные лаборатории, — продолжала Кира. — На Церере и Европе под ледяными панцирями мы обнаружили уникальные реликтовые океаны. Там работают биологические станции, изучая зарождение жизни в экстремальных условиях. На Титане, среди метановых озёр, добывают углеродные монокристаллы — материал, из которого плетутся силовые каркасы для кадуцеев и космических кораблей.
— А за пределами Солнечной системы? — с замиранием сердца спросил я. — Мы вышли к другим звёздам?
— Вышли, — тихо и торжественно ответила Кира. — Но мы соблюдаем строгое правило: мы не вторгаемся в миры, где уже есть разумная биологическая жизнь, чтобы не нарушать их естественный путь. Зато мы осваиваем экзопланеты в так называемой «зоне обитаемости» в радиусе пятидесяти световых лет.
Голограмма переключилась, показывая красивые звёздные системы.
— Самые яркие примеры — это системы Альфа Центавра и Эпсилон Эридана. На планете Проксима b мы создали полную копию земной биосферы — такой, какой она была до индустриальной эры. Туда летают те, кто хочет исследовать нетронутую природу или пожить в абсолютном единении с диким миром. А в системе Тау Кита на экзопланете с высокой гравитацией добывают удивительный минерал — эфирит. Это природный структурированный кристалл, который работает как естественный усилитель электрических полей. Один маленький кристалл эфирита может удерживать защитный купол над целым поселением сотни лет без всякой подзарядки!
Я слушал её, захваченный этой грандиозной картиной.
— То есть, — подвёл я итог, — человечество больше не грабит планеты, как это делали мы в XXI веке, выкачивая нефть и сжигая всё подряд?
— Мы научились давать взамен, — мягко ответила Кира. — Если мы забираем минералы с безжизненного астероида, мы используем их, чтобы зажечь жизнь на Марсе или создать атмосферу на Венере. Человек XXIII века — это не паразитирующий потребитель, а садовник Галактики. Мы дарим заброшенным мирам экосистемы, воду, воздух и гармонию.
Спустя двадцать пять минут полёта мягкий приятный зуммер оповестил о начале снижения. Голограмма растаяла в воздухе.
За панорамным окном челнока Марс уже занимал полнеба. Я припал к стеклу и на секунду замер — мне показалось, что челнок совершил какой-то невероятный вираж и мы по ошибке вернулись обратно на Землю!
Красная планета из старых учебников астрономии, которую я привык представлять себе выжженной, пыльной пустыней, теперь сияла живописными красками. От Земли Марс отличался разве что отсутствием бескрайних, уходящих за горизонт океанов. Но рек, извивающихся среди зелёных массивов, прозрачных озёр и даже вполне солидных морей
 
у него теперь хватало с избытком! Шапки терраформированных полюсов белоснежными коронами венчали этот новый, цветущий мир.
— Приготовиться к посадке, — улыбнулась Кира, вставая с кресла. — Нас уже ждут.
Челнок мягко касался посадочной платформы марсианского космопорта. Раздался легкий шипящий звук, и широкая аппарель плавно опустилась.
Как только мы ступили на неё, я ощутил, как всё моё тело наполнилось странной, почти невесомой лёгкостью. Обувь будто потеряла вес, а мышцы ног, налились такой пружинящей силищей, что мне тут же захотелось со всей дури подпрыгнуть прямо на месте.
В ту же секунду Кира крепко схватила меня за локоть и строгим, но смеющимся голосом осадила: — Даже не думай! Не делай глупостей, Алексей, голову расшибёшь о потолок шлюза!
Я опешил. Она что, научилась читать мои мысли?!
Мы спокойно дошли до конца трапа и ступили на открытую площадку под прозрачным куполом. Кира отпустила мою руку, хитро прищурилась и сжалась от предвкушения: — А вот теперь... прыгай!
Я едва заметно качнулся на носках и слегка — как мне показалось, совершенно пружинисто — толкнулся от покрытия. В то же мгновение земля буквально ушла из-под ног! Я, словно отпущенный в небо пробковый шарик, мгновенно взлетел на полтора метра вверх. Воздух оказался непривычно лёгким, я отчаянно заболтал руками, заваливаясь на бок и с ужасом понимая, что приземление будет крайне неэлегантным.
Но до пола я долететь не успел. Кира ловко, легко и грациозно, словно подхватывала выпавшую из рук мягкую игрушку, поймала меня в воздухе и аккуратно поставила обратно на ноги.
— Ух... — я перевёл дыхание, чувствуя, как краснеют уши. — Кажется, местная физика со мной ещё не подружилась! — Ничего, привыкнешь, — расхохоталась Кира. — Марсианская гравитация — штука коварная. Тут все «земляне» поначалу летают, как воробьи.
В зал ожидающих и встречающих я заходил уже с особой осторожностью — слегка подпрыгивая на каждом шагу, точно гигантский, но очень довольный кузнечик.
Атриум встреч марсианского терминала поражал масштабом: высокие живые пальмы, световые фонтаны и море солнца. Но моё внимание тут же приковала одна женщина, шагнувшая нам навстречу из группы встречающих.
Ей на вид можно было дать от силы лет сорок пять. Она буквально сияла — невероятно красивая, с подтянутой осанкой, выразительными глазами и той особой теплотой и благородством, которые сразу притягивали к себе взгляд. На ней был лёгкий элегантный костюм мягкого изумрудного оттенка.
Знакомься, Лёша, — Кира с любовью прижалась к её плечу. — Это моя мама.
Женщина открыто и искренне улыбнулась, протягивая мне тонкую, теплую ладонь: — Наталья, — представилась она.
— А это Алексей, мой друг, — представила меня Кира, слегка смутившись. — Я тебе про него рассказывала.
Наталья окинула меня внимательным, добрым взглядом, в котором проскользнула искорка искреннего женского и научного любопытства: — Да уж, Кира мне про вас просто все уши прожужжала! Человек из прошлого... Очень рада личному знакомству, Алексей. Добро пожаловать на Марс!
Вот продолжение истории в том же лёгком, ярком и атмосферном стиле:
— Ну что, путники, устали с дороги? — с доброй улыбкой спросила Наталья, переводя взгляд с меня на Киру.
Я не удержался и хмыкнул, услышав слово «устали»: — Устать за двадцать пять минут полёта в мягком кресле с бокалом травяного напитка в руках? Кажется, в моём веке даже на такси до аэропорта добирались дольше и с куда большими нервами!
Наталья весело рассмеялась: — Справедливо! Ну, раз вы полны сил, тогда приглашаю вас на обед. Тут неподалёку есть одно изумительное местечко. Мне очень нравится, как там готовят. Вы не против?
— Я только за! — откликнулся я, чувствуя, что легкая марсианская гравитация не только подбрасывает в воздух, но и пробуждает отличный аппетит.
Мы вышли из уютного светлого здания космопорта на открытую платформу. На импровизированной парковке ровными рядами парили в полуметре от покрытия изящные аппараты. Внешне они напоминали компактные четырёхместные катера или футуристические флаеры. Дно у них было профилировано, точно у спортивного катамарана — с двумя выраженными поплавками-лыжами по бокам. Под панорамным остеклением, спускавшимся практически до самого пола, просматривался уютный салон:
две мягкие лавки с высокой спинкой стояли друг напротив друга, а между ними расположился компактный столик. Всё это накрывала элегантная обтекаемая крыша.
Мы подошли к одному из таких флаеров. Прозрачная боковая створка бесшумно отъехала вверх, и мы поднялись на борт. Я устроился на мягком диванчике напротив Киры и Натальи, с интересом рассматривая необычную конструкцию.
— А почему у него дно, как у лодки? — спросил я, погладив пальцем гладкий композитный борт. — Это что, универсальный летательный аппарат?
Наталья улыбнулась, устраиваясь поудобнее: — Именно, Алексей. Это универсальный аэрокатер. На нём одинаково комфортно скользить по воздуху, садиться на воду в местной речной долине или даже швартоваться к песчаному берегу. Да и согласитесь, для семейных прогулок или поездки на обед это гораздо комфортнее, чем летать в обнимку с кадуцеем!
Она слегка наклонилась к небольшой сенсорной панели на столике и произнесла короткий адрес: — Серпантин Олимп, площадка «Утёс».
Флаер даже не вздрогнул. Окна мягко приглушили внешний свет, обтекаемый корпус плавно поднялся над платформой, и мы с чарующей быстротой устремились вверх и вбок. Марсианский космопорт мгновенно превратился в маленькую белую ракушку где-то внизу.
Не прошло и минуты, как наш аэрокатер уже плавно снижался к живописному склону горы.
Мы опустились на аккуратную террасу, врезанную прямо в скальную породу. Это было невероятно уютное место: на нескольких ступенчатых площадках расположились удобные шезлонги, плетёные стулья и круглые столики. А вокруг открывался просто фантастический вид на марсианский пейзаж, от которого захватывало дух.
Внизу, в глубоком каньоне, неторопливо несла свои бирюзовые воды широкая река. На её берегах и прямо по склонам гор буйствовала удивительная, ни на что не похожая флора: пышные деревья с широкими чешуйчатыми листьями серебристо-фиолетового оттенка, спиралевидные кустарники и гигантские мхи, сияющие на солнце мягким изумрудным светом. Это была совершенно новая, искусственно выведенная, но абсолютно живая экосистема Марса.
— Невероятно... — шепнул я, выходя из флаера и впитывая свежий, с лёгкой хвойной ноткой марсианский воздух.
— Присаживайся, Алексей, — Наталья жестом пригласила меня за столик у самого края площадки, откуда весь каньон было видно как на ладони. — Сейчас будем пробовать местную кухню!
Не успели мы опуститься в плетёные кресла, как со стороны ресторанчика, легко перемахивая через декоративные валуны, буквально в три воздушных прыжка к нашему столику подскочила официантка.
На вид ей можно было дать от силы лет двенадцать-четырнадцать — совсем ещё юная девчонка с озорными глазами и детской улыбкой. Но когда она встала рядом с нами, у меня отвисла челюсть, а в голове пронеслось нечто непарламентское. В ней было ни много ни мало два метра роста! При этом она выглядела абсолютно гармонично, хоть и слегка худощаво, как и все подростки в период активного роста. Но её пропорции, грация и эта «двухметровая детскость» просто ошеломляли. Неземная красота — в самом буквальном смысле этого слова!
— Здравствуйте, тётя Наташа! — звонко поздоровалась она, зависнув на мгновение в воздухе перед окончательным приземлением. — Это ваши гости?
Привет, Надюша! — тепло улыбнулась Наталья. — Да, это мои гости с Земли: моя дочка Кира и её друг Алексей.
— Очень приятно! — девочка ослепительно улыбнулась нам с Кирой и слегка наклонилась, отчего мне показалось, что она смотрит на меня откуда-то с высоты второго этажа.
Пока Наталья нажимала иконки на планшете, формируя заказ, я не мог оторвать от Нади взгляда, разглядывая её с ног до головы. У неё были поразительно длинные, точёные ноги, изящные кисти рук и какая-то невероятная, невесомая осанка.
Приняв заказ, Надя весело кивнула, сказала: «Сейчас всё сделаем!» — и, крутанувшись на пятке, упрыгала обратно к кухне, преодолевая метры террасы гигантскими, лёгкими взмахами.
Я проводил её взглядом, выждал паузу и, поворачиваясь к Наталье, шепотом спросил: — Наталья... а кто это? Что это? Как это вообще возможно?! Ей же на вид лет тринадцать, а ростом она почти с баскетбольный щит!
Наталья и Кира переглянулись и дружно засмеялись.
— Не удивляйтесь так, Алексей, — мягко пояснила Наталья, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Надя — это уже, можно сказать, коренное местное население. Дети землян, которые рождаются и растут здесь, на Марсе, развиваются совсем подругому. При нашей гравитации — а она в три раза слабее земной — нагрузка на скелет минимальна. Позвоночник и трубчатые кости не испытывают привычной давилки, поэтому дети растут буквально как на дрожжах!
— То есть это... норма? — я всё ещё пытался уложить у себя в голове увиденное.
— Абсолютная норма для первого поколения марсиан, — подключилась к разговору Кира. — У них немного иная плотность костей и другая работа гормональной системы, адаптированная к планете.
— И какой же у них рост во взрослом состоянии? — поинтересовался я.
— Средний рост взрослого марсианина, родившегося здесь — около трёх метров, — ответила Наталья с улыбкой. — А наш абсолютный рекордсмен — парень по имени Марк. В восемнадцать лет его рост составлял пять метров! Сейчас он работает старшим инженером на сборке внешних силовых куполов. Ему даже стремянки не нужны, чтобы монтировать верховые датчики.
Я представил себе пятиметрового парня, который на равных общается с обычными землянами, и только покрутил головой: — Да уж... Кажется, фраза «Марс меняет людей» перестала быть для меня метафорой.
— Он меняет не только тела, Алексей, но и сознание, — тихо добавила Наталья, глядя, как Надя легко несёт на огромном подносе наш обед через всю террасу. — Но об этом мы поговорим за едой. А вот и наша марсианская трапеза!
 
Глава 10. Прародина
Разговор за столиком над каньоном плавно подошёл к концу. Когда Надя, легко перепрыгивая через ступени террасы, унесла пустую посуду, Наталья внимательно посмотрела на меня. В её взгляде уже не было лёгкой светской непринуждённости — проступили собранность и глубокая мудрость исследователя.
— Ну что же, Алексей, — мягко произнесла она, складывая руки перед собой. — Кира успела вкратце посвятить меня в суть твоей появления здесь. Я знаю, кто ты и какая важная миссия легла на твои плечи в нашем времени. Тебе предстоит не просто увидеть наш мир, а понять его глубинные механизмы, чтобы стать мостом между эпохами.
Я удивлённо переглянулся с Кирой. Та лишь тепло улыбнулась и кивнула, подтверждая слова матери.
— И раз уж мы находимся на Марсе, — продолжала Наталья, вставая с кресла, — тебе необходимо знать правду о том, где мы находимся. Для человека из XXI века то, что он видит вокруг, кажется чистой магией или невероятным техническим чудом. У тебя наверняка тысяча вопросов: как за какие-то двести лет мёртвая бурая пустыня превратилась в этот цветущий оазис?
— Если честно, у меня их гораздо больше, —признался я, поднимаясь вслед за ней. — У нас в начале века считалось, что на терраформирование Марса уйдут тысячи лет, и то результат не гарантирован.
— Тысячи лет — если пытаться действовать топорными методами индустриальной эры, — с лёгкой иронией отметила Наталья. — Но стоит понять законы эфирной физики и биополей, как планета сама начинает помогать себе проснуться. Пойдёмте в мою лабораторию. Я не буду утомлять тебя сухими лекциями. Я подготовила для тебя объёмную пространственную реконструкцию — динамический 3D-видеоряд. Он покажет всю историю перерождения этой планеты шаг за шагом, в деталях и красках.
Мы вернулись к аэрокатеру, и через пару минут наш флайер уже снижался к подножию монолитной скалы, где располагался научно-исследовательский центр терраформирования.
Наталья провела нас в просторный сферический зал. В центре помещения не было ни экранов, ни привычных мне мониторов — лишь полированная тёмная сфера на полу. Свет мягко приглушился.
— Присаживайся, Алексей, — Наталья жестом указала на удобное анатомическое кресло. — Сейчас перед тобой развернётся хроника величайшего преображения в истории человечества.
 
Центральная сфера вспыхнула мягким янтарным светом, и прямо в воздухе вокруг нас материализовалась трехмерная, невероятно реалистичная модель древнего, замерзшего и безжизненного Марса.
— Вся эта история началась ровно сто семьдесят лет назад, — голос Натальи звучал тихо, но в нём слышалась глубокая гордость. — В то время на Земле ещё доживала свои последние дни так называемая «академическая наука» — неповоротливая, закостенелая система, сидевшая на грантах и нефтяных дотациях. И когда один гениальный изобретатель пришёл в их строгое собрание с проектом оживления Марса всего за десять лет... его просто подняли на смех и с позором выставили за дверь. Учёные мужи заявили, что это фантастика, бред и нарушение всех известных им законов физики.
Наталья сделала шаг к мерцающей проекции, и изображение плавно изменилось.
— Но, к счастью, нашлись люди, которые ему поверили и дали проекту зелёный свет. Взгляни, Алексей.
В центре зала развернулась грандиозная картина прошлого. На земляных полигонах, под сумрачным небом уходящей индустриальной эры, кипела работа. Исполинские мостовые краны и монтажные платформы собирали колоссальные графитово-чёрные диски — пятидесятиметровые виманы.
— Смотри на днище, — указала Наталья.
На видеоряде из матового корпуса виманы вместо привычных посадочных опор бесшумно выдвинулись четыре массивных, литых цилиндра — около двух метров в диаметре каждый. Они блестели тёмным полированным титано-графитовым сплавом.
— Это были не обычные исследовательские или пассажирские виманы, — пояснила Наталья, и в её голосе проскользнула ироничная нотка. — В инженерной среде их шутливо, но абсолютно точно прозвали «кипятильниками». Была построена ровно тысяча таких автономных беспилотных модулей. Их единственной и главной задачей было растопить вековые полярные шапки Марса.
Проекция ускорила ход. Тысяча черных дисков, подобно стае исполинских стальных жуков, взмыла в небо Земли, вышла на межпланетную трассу и устремилась к Красному шару.
— Они прилетали на Марс в полностью автономном режиме, — продолжала Наталья. — Компьютерные системы распределяли их по правильной математической сетке над полярными шапками — строго на определённом расстоянии друг от друга, чтобы перекрывать максимальную площадь.
На наших глазах трёхмерный Марс приблизился. Я видел, как тёмные диски синхронно опускались прямо на замерзшие за миллионы лет плато ледников.
— Едва коснувшись поверхности, они втыкали эти стержни-электроды глубоко в толщу углекислотного и водяного льда.
Изображение стало «рентгеновским». Внутри графитового корпуса каждого диска ярко вспыхнуло контурное сияние компактного, но невероятно мощного ядерного реактора.
— На каждую пару стержней подавался постоянный ток напряжением в десятки киловольт, — поясняла Наталья. Лёд, в который впивались шестиметровые графитовые стержни, моментально начинал плавиться, а затем — закипать!
На проекции это выглядело грандиозно и жутко: вокруг каждого из тысячи черных дисков лед сначала шел трещинами, вспучивался, а затем из-под корпуса устремлялись в марсианское небо исполинские, многокилометровые столбы серого пара!
— Тысяча «кипятильников», работая без остановки день и ночь, за считанные месяцы превратили сухой и водяной лёд полюсов в миллиарды кубометров водяного пара и углекислого газа, —произнесла Наталья. — Атмосферное давление на Марсе начало расти прямо на глазах, возник мощнейший парниковый эффект, и планета впервые за миллионы лет сделала свой первый глубокий вдох!
Я смотрел на эту гигантскую физическую реакцию, завороженный масштабом человеческой мысли, и не мог оторвать глаз.
— Погодите, — нахмурился я, пытаясь вспомнить научно-популярные статьи из своего XXI века. — Но ведь лёд на Марсе — это же не просто чистая замёрзшая вода! Насколько я помню, ученые в моё время говорили, что там целый химический суп. Там и сухой лёд из углекислоты, и гидраты газов, и мелкодисперсная марсианская пыль с перхлоратами, соединениями железа и серы. Во что весь этот коктейль превратился при таком агрессивном испарении? Неужели над планетой не поднялось ядовитое ядовитокислотное облако?
Наталья едва заметно улыбнулась и одобрительно кивнула:
— Отличный вопрос, Алексей. Ты абсолютно прав — в твоё время на Марс смотрели с ужасом именно из-за его химического состава. Полярные шапки действительно состояли не из дистиллированной воды. Под поверхностным слоем сухого льда — застывшего диоксида углерода — скрывались огромные толщи водяного льда, смешанные с тончайшим базальтовым и лимонитовым пылевым осадочным слоем. А главное — там действительно изобиловали токсичные перхлораты магния и кальция, а также угарный газ, аммиак и серные соединения.
Она сделала короткий жест рукой, и проекция в центре зала послушно изменила масштаб, крупным планом показывая структуру кипящего марсианского льда под электродами.
— Когда «кипятильники» впились в полярные шапки и подали высокое напряжение, происходило не просто механическое таяние, а масштабная химическая реакция прямо в парах, — продолжала Наталья. — Первым в атмосферу массово устремился углекислый газ — он возгонялся моментально, создавая первоначальную плотную подушку атмосферы и давая парниковый эффект. Следом пошёл водяной пар.
Изображение подсветилось спектральными цветами — красными, зелёными и ядовитожёлтыми всполохами.
— Что касается ядовитых перхлоратов и серных примесей, — Наталья указала на желтоватые и бурые кольца, выпадавшие осадочной гарью вокруг дисков, — под воздействием сверхвысоких температур и мощнейшего электролиза от наших высоковольтных установок перхлораты просто распадались. Хлор и его соединения под действием высокой температуры и водного пара связывались в хлориды и выпадали на грунт в виде обычных солей, а освободившийся кислород устремлялся вверх! Токсичные серные и азотные фракции, закипая вместе с водой, давали слабоконцентрированные кислотные дожди на первых этапах. Но эти дожди, выпадая на химически активную марсианскую пыль — реголит, богатый железом и магнием, — тут же вступали с ней в реакцию нейтрализации!
Наталья обернулась ко мне, глаза её блестели:
— Проще говоря, марсианская сухая стерильная пыль сама послужила идеальным нейтрализатором для этой «химической ухи». Вся ядовитая химия связалась в минеральные соли на поверхности, сформировав будущую богатую минералами почву. А в атмосферу поднялись лишь два главных компонента: огромная масса углекислого газа для парникового купола и колоссальные объёмы водяного пара, который впервые за миллиард лет сформировал над Марсом настоящие плотные кучевые облака!
— Отлично, — кивнул я, быстро улавливая логику процесса. — Но ведь в такую почву, густо перенасыщенную свежими минеральными солями и остатками связывающей химии, всё равно нельзя было сразу высадить обычную траву или деревья. Они бы просто сгорели! Что стало первым поселенцем? Какие растения приняли на себя этот удар и легли на мёртвую, но наконец-то увлажнённую марсианскую землю?
Наталья слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнула тёплая улыбка:
— А тут изобретатель не стал придумывать ничего принципиально нового, Алексей. Мы просто повторили тот самый сценарий, который миллиарды лет назад уже сработал на самой Земле. Первыми колонистами стали первичные автотрофы — сине-зелёные водоросли, или цианобактерии.
Сфера в центре зала тут же отозвалась на её слова: микроскопический масштаб сменился трёхмерной моделью клетки, окружённой химическими формулами и светящимися потоками элементов.
— Понимаешь, цианобактерии — это абсолютные чемпионы выживания, — увлечённо пояснила Наталья. — В отличие от капризных высших растений, им не нужна готовая органика или мягкий перегной. Наоборот, химически активная, минерализованная среда для них — это не яд, а настоящий шведский стол!
Она указала на проекцию, где миллиарды микроскопических организмов стремительно покрывали марсианские грязевые чеки нежно-изумрудной плёнкой.
 
Смотри, как это работает:
• Нейтрализация солей и связывание токсинов: Цианобактерии обладают невероятной способностью к биосорбции. Они буквально впитывают из увлажнённого реголита избыточные соли, тяжелые металлы и остаточные соединения хлора, связывая их внутри своей биомассы и превращая агрессивный химический суп в безопасный, стабильный субстрат.
• Фиксация азота из атмосферы: У них есть специальные клетки — гетероцисты. С их помощью водоросли способны захватывать инертный азот прямо из марсианского воздуха и перерабатывать его в доступные для будущих растений нитраты и аммоний. По сути, они сами создавали первое азотное удобрение прямо на месте.
• Гигантская выработка кислорода: В процессе фотосинтеза цианобактерии поглощали колоссальные объёмы углекислого газа, которым теперь была насыщенна атмосфера после работы «кипятильников», и начали в промышленном масштабе выделять чистейший кислород.
• Создание первого гумуса: Отмирая, миллиарды поколений этих водорослей смешивались с нейтрализованной пылью. Так на поверхности марсианского реголита впервые появился тончайший, но уже настоящий плодородный слой — органический гумус.
— Их распыляли с воздуха над увлажнёнными низинами и растаявшими нишами каньонов миллионами тонн, — добавила Кира, завораживающе наблюдая, как на проекции бурые марсианские долины на глазах начинают покрываться первой зеленоватой патиной. — Это была настоящая биологическая пехота. Они гибли триллионами, но шаг за шагом готовили почву для того, чтобы здесь смогли прижиться более сложные формы жизни.
Не успела Наталья закончить мысль, как из арочного прохода, ведущего в соседний исследовательский зал, послышались тяжелые, но удивительно пружинистые шаги.
В наш сферический зал вошли двое мальчишек. На вид им было лет по одиннадцатьдвенадцать — с детскими, по-юношески открытыми лицами и взъерошенными вихрами, но ростом оба уже махали под два метра! Они стояли в ладно сидящих исследовательских комбинезонах и смотрели на Наталью с уважением и лёгкой мальчишеской усталостью.
— Тётя Наташа, мы закончили, — бойко отрапортовал тот, что был чуть повыше. — Провели полный спектральный анализ почвы северного сектора и заполнили все таблицы по составу минералов и солей. Можно мы уже домой пойдем?
Наталья мгновенно отвлеклась от голограммы, развернулась к ребятам, и её лицо озарилось очень теплой, почти материнской улыбкой.
— Да, ребята, конечно, идите, — мягко ответила она. — На сегодня вы свою задачу выполнили на все сто процентов. Большие молодцы! Завтра жду вас в это же время.
А чем завтра заниматься будем? — поинтересовался второй юный гигант, поправляя планшет на поясе.
— А завтра вы на основе своих сегодняшних данных будете подбирать оптимальный состав растений для высадки именно в тех северных регионах. Будете собирать первичный биоценоз.
— Ух ты, класс! — переглянулись пареньки.
Они весело хором крикнули: «До свидания, тётя Наташа! До свидания, гости!» — и, крутанувшись на месте, легко помчались к выходу из центра. В условиях слабой марсианской гравитации их бег выглядел фантастически: они преодолевали пространство огромными, трёхметровыми воздушными прыжками, едва касаясь пола кончиками кроссовок, и через мгновение скрылись за дверями.
Я провожал упрыгавших юных гигантов ошеломлённым взглядом, а затем перевёл взор на Наталью:
— Ого... То есть у вас даже подростки наравне со взрослыми участвуют в спектральном анализе почв и подборе экосистем?
— А как иначе, Алексей? — мягко улыбнулась Наталья. — У нас все дети, начиная одиннадцати лет, переходят на маяковое образование. К этому возрасту они в базовых школах уже отлично научились читать, писать, логически мыслить и считать. А дальше начинается самое интересное — ребёнок выбирает себе «маяк», то есть то направление и тех наставников, к которым его искренне тянет.
Она взглянула на опустевший дверной проём, откуда только что раздавались гулкие прыжки мальчишек.
— Вот эти два паренька ходят ко мне в лабораторию уже почти неделю. Им безумно нравится следить за тем, как мы шаг за шагом оживляем планету, и они на практике осваивают биоинженерию и почвоведение. Кстати, та девочка Надя, которая обслуживала нас в кафе над каньоном — она ведь тоже работает там в рамках маяковой программы. Ей интересен гостиничный сервис, кулинария и общение с самыми разными людьми.
— Удивительная система, — искренне восхитился я. — В моё время дети часто заканчивали институты и только потом понимали, что ненавидят выбранную профессию или приходя на предприятие по специальности слышали фразу «А теперь забудь, чему тебя учили и набирайся опыта здесь».
— Потому что их учили по шаблону, а не вели за их собственным «маяком», — тихо резюмировала Наталья. — Ну а теперь, когда с юными исследователями мы разобрались, давай вернемся к нашей пространственной хронике.
Она снова повернулась к трёхмерной проекции, где изумрудная патина цианобактерий уже затягивала растопленные каньоны Марса...
Хорошо, — кивнул я, — В целом мне понятно, что вы делали с растениями. Но как вы наполнили этот мир насекомыми, животными, птицей, рыбой? Всё с Земли везли — от дождевых червей и комаров до зверей? 
Наталья тихо рассмеялась — искренне и без малейшего снобизма.
— Картина с космическими баржами, полной комаров, звучит весьма живописно, Алексей! — с иронией отметила она. — Но, конечно, всё было устроено и изящнее, и технологичнее. Поэтому с Земли доставляли не животных, а генетические матрицы и синтезаторы биополей.
Она сжала ладонь в кулак, и 3D-проекция спирали ДНК мгновенно свернулась в одну яркую, пульсирующую точку.
— Что такое обычное яйцо птицы или икринка рыбы? — продолжала Наталья, делая шаг ко мне. — Это биологический контейнер. В нём есть матрица — ДНК — и питательный бульон. А теперь представь, что вместо того, чтобы везти с Земли миллионы живых кур или рыбок, мы доставляем сублимированный питательный раствор и синтезированные молекулы ДНК. В биореакторе под действием электромагнитного поля эти компоненты самоорганизуются в эмбриональную клетку. Это не «печать» в вашем понимании, это ускоренная, направленная инкубация!
— То есть... вы не собирали червяка по кусочкам? — переспросил я, начинаю улавливать суть.
— Конечно нет! — усмехнулась Кира. — Лаборатория просто давала стартовый импульс в питательной среде, создавая миллионы яиц и микроскопических личинок. А дальше они вылуплялись и росли абсолютно естественным путём, как и тысячи лет до этого.
— Ну... так уже немного ближе к здравому смыслу, — почесал я затылок. — Хотя баржа с комарами всё равно казалась мне как-то роднее и надежнее.
— Поверь, если бы мы привезли сюда земных комаров, марсианские поселенцы нам этого никогда бы не простили, — пошутила Наталья. — Ну что, с биологией немного разобрались? Пойдём дальше? Потому что мы подошли к самому интересному — к тому, что наши терраформеры нашли под марсианским песком.
Наталья выдержала паузу, и свет в сферическом зале приглушился еще сильнее.
— Когда первичное таяние ледников размыло многометровые слои векового песка и донных отложений в долинах Маринер, — тихо произнесла она, — наши геологоразведчики наткнулись на огромные пласты окаменелостей. Это не были одиночные кости. Это были целые кладбища, колоссальные захоронения разумных существ, гигантских животных и разрушенных сооружений, моментально засыпанных раскалённой пылью и запечатанных во льду.
Центральная сфера вспыхнула, и перед нами материализовалась трёхмерная панорама археологических раскопок. Я подался вперёд, не веря собственным глазам. На кадрах
 
высокого разрешения виднелись массивные титанические кости, фрагменты непонятных мегалитических плит с чётким геометрическим орнаментом и... черепа. Огромные, идеальной формы, но с совершенно человеческими пропорциями.
— Естественно, первое, что мы сделали — это точнейший ДНК-анализ тканей и костного мозга, идеально сохранившихся в вечной мерзлоте, — Наталья посмотрела на меня с особым выражением. — И когда мы получили результаты... сказать, что мы сильно удивились — не сказать ничего.
Рядом с раскопами в воздухе развернулась гигантская генетическая таблица с графиками, маркерами Y-хромосом и спиралями нуклеотидов.
— Оказалось, что на Марсе жили люди. Настоящие люди, наши прямые предки! Их ДНК практически ничем не отличалась от нашей с вами. Разница была лишь в феноменальном запасе прочности и невероятной длине тел — участков, отвечающих за старение клеток. В твоё время, Алексей, академик Анатолий Клёсов, создатель ДНК-генеалогии, очень близко подошёл к этому вопросу. Он смог на математическом уровне рассчитать возраст мутаций Y-хромосомы, выследить маркеры древнейших родов и определить временные рамки существования наших прародителей. Так вот, то, что мы нашли под марсианским льдом — это стопроцентное, безупречное совпадение с исследованиями и выкладками Клёсова!
Я ошеломлённо переводил взгляд с графиков Y-хромосом на Наталью: — Выходит... наши предки жили именно здесь?
— Именно здесь, — подтвердила она, и её голос отозвался эхом под сводами зала. — Именно отсюда, с этой планеты, когда-то началась наша настоящая история. Но потом произошёл глобальный планетарный катаклизм. Изучив характер спекания реголита, изотопный состав пород и характер повреждений останков, наши учёные пришли к однозначному выводу: это не был астероид. Это была война. Страшная, бескомпромиссная война с применением такого оружия, которое превратило процветающую планету в мёртвую бурую пустыню буквально за несколько часов.
Она сделала паузу, давая мне осознать масштаб катастрофы.
— А как же жизнь оказалась на Земле? — выдохнул я.
— Прямых фактов у нас нет, — ответила Наталья. — Но есть древнейший тексты, которые в твоё время многие считали просто сказками. Если мы возьмём Библию, там написано, что Адам и Ева были изгнаны из Райского сада. И им было сказано: отныне вы будете добывать хлеб свой в поте лица своего. На Земле — с её тяжелейшей гравитацией, палящим солнцем, болезнями, дикими зверями и жестким климатом — добывать пропитание действительно пришлось «в поте лица». Райским садом с идеальным климатом, лёгкой гравитацией и невероятными технологиями, по всей вероятности, был именно Марс. Изгнанные — на Землю и поэтому выжившие люди — дали начало человечеству. А мы с вами... мы просто вернулись домой.
Наталья подошла к проекции, где снова появились кадры юных марсианских гигантов.
— И, если опять же вспомнить священные тексты, там упоминается, что первые люди — Адам, Ева, Ной и многие другие — имели исполинский рост, доходивший до девяти метров, и жили по восемьсот-девятьсот лет! А теперь посмотри на наше подрастающее поколение, Алексей, — она указала на двухметровых одиннадцатилетних мальчишек, легко прыгавших по террасам. — Посмотри на них при этой гравитации, при этой чистейшей экологии и биологии. Представь, какие дети будут у них и какие внуки! Все возвращается на круги своя. История совершила полный виток.
 
Глава 11. Развилка времен
Вечер на марсианском плато наступал мягко. После насыщенного дня в лаборатории Натальи мы втроём решили поужинать в том же уютном ресторане над каньоном. За панорамными окнами закатное солнце окрашивало цветущие долины в золотистопурпурные тона, а в воздухе парили диковинные птицы.
Разговор шёл легко, Надя с улыбкой несла на подносе свежие напитки, и всё вокруг дышало спокойствием и умиротворением.
И именно в этот момент мир сломался.
Просто мгновенное, абсолютное изъятие звука. Надя, несшая напитки, слегка оступилась, и один из стеклянных бокалов соскользнул с её подноса. Но он не упал. Бокал с янтарным соком завис прямо в воздухе в нескольких сантиметрах от пола, а выплеснувшиеся из него капли замерли идеальными блестящими сферами. За окном птицы замерли с распахнутыми крыльями, а ветви деревьев прекратили своё качание. Время остановилось.
Из глубины застывшего зала, легко проходя сквозь неподвижную Надю, бесшумно вышел Арбитр. На нём был всё тот же темный, строгий плащ, а взгляд казался бесконечно глубоким и холодным, как сама вечность.
— Время вышло, Алексей, — произнес Хронополицейский, и его голос раздался прямо у нас в головах. — Ты увидел то, что должен был увидеть. Твоё пребывание в этом векторе завершено.
Кира мгновенно встала из-за стола, заслоняя меня собой. Наталья замерла, но в её глазах читалось понимание того, с кем они имеют дело.
— Вы не можете просто так забрать его! — резко сказала Кира, глядя прямо в глаза
Арбитру. — Я ставлю условие: ты заберёшь его только если пообещаешь вернуть обратно!
Арбитр едва заметно наклонил голову, и на его лице промелькнуло подобие уважительной тени.
— Я не даю обещаний, девушка. Его возврат сюда возможен. Но это зависит не от меня, а исключительно от самого Алексея. И для этого должны совпасть три жестких условия.
Он перевёл взгляд на меня, и в воздухе между нами вспыхнули золотистые нити вероятностей:
— Первое: он должен выполнить свою задачу там, куда я его отправлю.
— Второе: он должен выжить в том мире.
— И третье: он должен сам, захотеть вернуться сюда. Если хотя бы одно условие провалится — эта ветка закрыта для него навсегда.
— Ты вернёшься! — Кира резко обернулась ко мне. Её пальцы сжали мои запястья с неожиданной, почти отчаянной силой. — Слышишь меня, Алексей? Что бы там ни было, в какую бы эпоху тебя ни выбросило — помни каждую секунду: я жду тебя здесь.
— У вас три секунды, — сухо предупредил Арбитр.
Я успел лишь прижать Киру к себе, вдохнуть запах её волос и шепнуть прямо в губы: — Я вернусь. Я всё сделаю и вернусь.
Пространство вокруг нас свернулось в тугую спираль, застывший ресторан над марсианским каньоном растаял в серебристом мареве, и реальность 2226 года рухнула в бесконечную туннельную темноту межвременного перехода...
Наступила полная, абсолютная темнота, но в ушах ещё слышал эхо последних слов
Арбитра: «Нам с трудом удалось подобрать для тебя оптимальное тело...»
Я попытался проморгаться, открыть глаза, но вокруг по-прежнему стояла непроглядная тьма. Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь через толстый слой ваты.
Первыми проклюнулись звуки. Монотонное пиканье какого-то электронного прибора и глухой шум вентиляции. Из темноты пробились едва заметные мигающие огоньки светодиодов. Затем нахлынули запахи — резкий, стерильный аромат антисептиков, лекарств и прохладного больничного воздуха.
Следом вернулась чувствительность. Пальцы рук слегка пошевелились, ощутив сухую, жестковатую ткань простыни. Я пощупал пальцами край матраса и шершавое одеяло, постепенно осознавая, что лежу на функциональной медицинской койке.
Пикающий звук датчика пульса на мониторе мгновенно участился, реагируя на моё пробуждение. Прошло буквально несколько секунд, как над головой со щелчком зажегся мягкий свет потолочных светильников.
Дверь палаты распахнулась, и внутрь бегло вошла медсестра в светлом халате. На ходу поднеся к губам небольшую рацию, она взволнованно произнесла в эфир: — Внимание, третий пост! Пациент в сорок второй вышел из комы! 
Она быстро подошла к моей койке, наклоняясь над датчиками и проверяя показатели на капельнице: — Не делайте резких движений, лежите спокойно. Вы меня слышите? Как вы себя чувствуете?
Я попытался сказать хоть слово, но горло словно засыпало сухим песком. С трудом сглотнув, я поднёс слабую руку к лицу и посмотрел на свои пальцы. Тело ощущалось чужим, но невероятно знакомым. На запястье не было марсианского коммуникатора, а мышцы отзывались непривычной земной тяжестью.
Арбитр выполнил своё обещание — он забросил меня в 2026 год, в новую точку отсчёта. Но кем именно я стал в этом альтернативном мире и какова цена моего «пробуждения», мне только предстояло узнать.
Медсестра поднесла к моим губам стакан с пластиковой трубочкой и сделала короткий знак: — Пейте совсем по чуть-чуть, маленькими глотками.
Прохладная вода приятной влагой обожгла сухое горло, и ко мне постепенно вернулась способность нормально говорить.
Она внимательно вглядывалась в моё лицо, держа пальцы на моём пульсе: — Вы помните, что с вами случилось?
— Нет... — тихо выдохнул я, заставляя свой голос звучать максимально слабо и растерянно. — Я... я ничего не помню.
— А как вас зовут, помните? — осторожно спросила она.
— Нет, — я слегка нахмурился, сфокусировав взгляд на белом потолке. В голове мгновенно вспыхнула вспышка самосохранения: мне нельзя выдавать ни слова про Марс, 2226 год, Арбитра или Киру. Сказать правду в этом мире — значит немедленно и надежно угодить в психушку с диагнозом тяжелого психоза. Нужно играть в амнезию и аккуратно собирать информацию.
— Скажите... — сиплым голосом попросил я. — Какой сейчас год? Какое число? Где я вообще... и что со мной произошло?
Медсестра мягко улыбнулась, явно радуясь, что речевые функции пациента не пострадали: — Сегодня двадцатое сентября две тысячи двадцать шестого года. Вы находитесь в травматологическом отделении четвёртой гор.больницы Севастополя. Вас привезли сюда ровно неделю назад. Вы пострадали от тяжелейшего удара электрическим током во время ремонтных работ на своём предприятии. Сердце завели с трудом, и веё это время вы пролежали в глубокой коме.
Я тут же начал подстраиваться под её версию, сжав зубы и имитируя мучительные воспоминания: — Да... Да, кажется... что-то припоминаю. Вспышка... и было очень больно.
— Уже хорошо, память постепенно возвращается! — похвалила она, что-то отмечая в журнале. — А имя свое всё-таки попробуйте вспомнить.
— Может быть... Алексей? — спросил я с легким сомнением в голосе.
— Да, абсолютно верно! Вы Алексей, — кивнула медсестра.
— А фамилия? — я сделал вид, что напряженно мучаюсь над загадкой. — Иванов?
— Нет, не Иванов.
— На «И»... Иващенко?
— Точно, Иващенко! — улыбнулась она. — Алексей Иващенко. Ну вот видите, процесс пошёл! Сейчас я вызову дежурного врача, он вас осмотрит, а потом, если всё будет в порядке, к вам пустят посетителей. За вас тут очень переживали.
— Посетителей? — переспросил я, и в груди всё сжалось. — Кого?
— Ваших коллег по работе, — ответила медсестра, уже направляясь к выходу. — Они тут каждый день дежурят. Надеялись, что вы проснетесь.
Дверь за ней затворилась, а я остался лежать в тишине палаты под равномерный пик приборов.
Алексей Иващенко. Инженер. Удар током на производстве. Подбор «оптимальной оболочки», о котором говорил Арбитр, оказался безупречным — этот человек был техническим специалистом и находился на грани жизни и смерти именно тогда, когда меня нужно было внедрить в эту реальность.
Теперь мне предстояло узнать, над какими именно разработками работало моё новое «инженерное бюро» и почему коллегам так жизненно важно было моё пробуждение.
Процесс восстановления длился ненадолго. Уже через три дня врачи, удовлетворённые моими анализами и прогрессом, закрыли стационар. Мне выписали больничный на неделю и с миром отпустили домой, вручив пухлую карту с направлениями в районную поликлинику по месту жительства на курс восстанавливающих уколов.
За эти три дня в палате мне пришлось заново познакомиться и пообщаться со своими — точнее, с коллегами моего нового тела. Из их сумбурных рассказов удалось выяснить важнейшие детали: оказывается, я совсем недавно переехал в Севастополь, где жил совершенно один на скромной съёмной квартире.
Сразу после выписки я первым делом отправился не домой, а на «экскурсию» на место работы своего нового воплощения. Воображение уже рисовало мне секретное инженерное бюро, перспективную лабораторию или инновационный стартап... Но реальность встретила меня устойчивым запахом окалины, машинного масла и въедливого дыма от сварочных электродов.
Моим «инженерным бюро» оказалась обычная частная мастерская по производству лестниц, навесов и металлических ограждений, ютившаяся в сыроватом подвальном помещении полузаброшенного завода ещё советской постройки. Мелкое частное предприятие Крыма, выполнявшее заказы для частных домовладений и коттеджей по всему полуострову. И во время банального ремонта силового оборудования в цеху меня — точнее, мою оболочку — и долбануло так, что закоротило три фазы.
Шагая по мокрому севастопольскому асфальту в сторону своей съёмной квартиры, я глубоко задумывался, разглядывая собственные руки.
«Интересно, куда делось сознание того, настоящего Алексея Иващенко, который жил в этом теле до меня? Может, его в момент мощного электрического разряда тоже выбило из матрицы и занесло в какую-нибудь параллельную временную ветвь? В 2226 год на Марс, например... А может, ему повезло меньше, и он просто увидел тот самый классический свет в конце тёмного туннеля, освободив место для моей миссии?»
Ответа не было. Зато впереди меня ждала съёмная квартира, где среди чужих вещей нужно было начать жить своей жизнью и пытаться изменить жизнь всего человечества. Арбитр не посылает людей случайно. И если меня выбросило именно в этот севастопольский подвал к сварочным аппаратам значит, именно отсюда и должна прорасти та самая «точка излома».
Саня, который оказался коллегой по работе моего нового организма, вызвался проводить меня до дома, чтобы я ничего не перепутал. В итоге мы проболтали всю дорогу, и он, сам того не подозревая, привёл меня к моему месту жительства, даже не удивившись тому, что я вроде как «впервые» иду этим маршрутом. Я от всей души его отблагодарил, открыл ободранную дверь и зашёл внутрь.
Обычная съёмная убитая однушка, старая вонючая мебель, какой-то древний пузатый телевизор, пустые пивные бутылки по углам. В холодильнике — классика: мышка повесилась, оставив лишь половину заветревшегося лимона и засохший кусочек сыра. Одним словом, всё нормально, жильё типичного холостяка-работяги.
Я сел на продавленный матрас, с кривым скрипом прогнувшийся под моим весом, и в очередной раз достал из кармана паспорт.
Раскрыв документ на первой странице, я вчитался в штампы. Дата рождения: 14 мая 1980 года.
Я глубоко вздохнул и прислонился затылком к стене. Выходит, этой шкурке сорок шесть лет. Сорок шесть!
«Я постарел на четыре года за последние четыре месяца! — со злостью подумал я. —
Арбитр, сучий сын, труху подсунул! Нашёл мне, блин, "оптимальное тело"...»
Кости в коленях слегка поднывали от сырости, а плечи ощущались гораздо более тяжёлыми, чем у моего прежнего сорокадвухлетнего тела.
Смирившись с новой возрастной категорией, я достал из куртки смартфон. Экран оказался потрескавшимся по углам, но, к моему великому счастью, аппарат был без пароля. Я с ходу ткнул в значок приложения Сбербанка. На экране высветился баланс: триста рублей и сорок две копейки.
Небогато. Но, пролистав чуть ниже, я не обнаружил ни одного открытого кредита или ипотеки.
«Ну, зато без долгов. Это уже праздник», — усмехнулся я про себя.
Дальше я полез в контакты. Среди десятка незнакомых номеров вроде «Колян Сварка»,
«Вася Песок» и «Михалыч Завод» я быстро отыскал запись «Надежда Степановна Хозяйка». В переписке Мессенджера виднелось последнее сообщение от неё: «Лёша, за квартиру за прошлый месяц когда закроешь?»
Я закрыл глаза и сжал переносицу. Ситуация вырисовывалась предельно простая: я в теле 46-летнего мужика-сварщика, на балансе триста рублей, в холодильнике заветрившийся лимон, на носу аренда квартиры, а за окном — осенний Севастополь 2026 года в альтернативной временной ветке.
И где-то здесь мне нужно найти ту самую «точку излома», чтобы спасти этот мир и вернуться к Кире. Жесть!
Я вытащил из паспорта сложенный вчетверо больничный лист, скомкал его и бросил в угол к куче пустых пивных бутылок.
Я откинулся назад, упершись локтями в шуршащее покрывало, и уставился в потолок с желтым подтёком от старой протечки.
Контраст между тем, где я был еще «вчера», и тем, где очнулся «сегодня», накрыл с головой. Там, в двадцать третьем веке, всё дышало жизнью и гармонией. Цветущий Марс, чистое небо, технологии, слившиеся с природой, свободный поиск, лекции Натальи, уютный ресторан над каньоном... Я успел с головой погрузиться в тот светлый, совершенный мир, поверить, что человечество действительно способно стать разумным и созидательным.
А здесь? Грязный подвал с запахом гари, сорок шесть лет изношенного тела, триста рублей на карте и засаленная съемная конура. Там был свет, а здесь — суровая, липкая бытовуха, выжимающая из человека все соки ради куска хлеба.
Я закрыл глаза, и в темноте перед взором отчетливо вспыхнуло лицо Киры. Её взгляд, полный отчаяния и веры, упрямо сжатые губы и тёплые пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в мои запястья: «Помни каждую секунду: я жду тебя здесь».
«Я вернусь, Кира, — мысленно прошептал я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Чего бы мне это ни стоило. Я не останусь в этом подвале догнивать свой век».
Но чтобы вернуться, нужно перевернуть этот мир. Без подсказок Хронополицейского, без высоковольтных лабораторий и без чьей-либо помощи. У меня нет денег, нет связей и нет высокотехнологичного оборудования. Зато у меня есть знания, понимание ключевых принципов будущего и понимание того, как устроена физика на самом деле. И я начну строить этот мост прямо отсюда — с нулевого баланса и со смены в сварочном цеху.
На следующее утро я встал с первым лучом солнца. Старые суставы сорокашестилетнего тела отозвались глухой ломотой, но я игнорировал эту тяжесть. У меня не было времени на раскачку и жалость к себе.
В цех я пришёл раньше всех — почти за час до начала смены. Полузаброшенная промзона встретила меня сыростью и утренним туманом, а в подвальном помещении мастерской стояла гулкая, мрачная тишина.
Я щелкнул тугим тумблером рубильника. Под потолком со звенящим треском загорелись тусклые люминесцентные лампы, выхватив из темноты рабочую реальность этого мира.
Нужно было освоиться на новом месте, провести полную инвентаризацию и понять, чем именно располагает местный «мастер Иващенко». Я прошёлся вдоль верстаков, обтянутых толстыми стальными листами. Всюду витал въедливый запах машинного масла, металлической стружки и окалины.
В углу стоял мощный трехфазный сварочный трансформатор — тот самый «убийца», из-за которого прежний хозяин этого тела чуть не отправился на тот свет, освободив место для меня. Рядом пылились два инвертора полуавтомата, баллоны с углекислотой и аргоном, отрезная пила по металлу и целый арсенал болгарок с кучей расходников. На стеллажах аккуратно аккумулировались запасы профильной трубы, уголков и стального листа различной толщины.
«Не густо для технологического прорыва, — ухмыльнулся я про себя, проведя пальцами по шершавой станине сверлильного станка. — Обычная слесарка для производства навесов, ворот и лестниц».
Но, присмотревшись внимательнее, я начал видеть не кучу лома, а первичные элементы для будущих узлов. Здесь были силовые кабельные линии, массивные медные шины, трансформаторное железо, баки, крепеж и базовый станочный парк.
Чтобы сделать первый шаг и собрать устройство, способное совершить локальный переворот в этом технологическом тупике, мне не требовались марсианские 3D-принтеры или квантовые синтезаторы. Первичные физические принципы, о которых я узнал в будущем, работали и здесь. Нужно было лишь правильно скомпоновать имеющиеся материалы.
Дверь цеха с грохотом скрипнула, и на пороге, выдыхая клуб пара и держа в руках пластиковый стаканчик с кофе, появился Саня.
— Ого, Лёха! — удивленно вытаращился он на меня. — Ты чего так рано? Тебе же врачи вообще сказали недельку дома отлежаться!
— Не могу отлеживаться, Сань, — тихо ответил я, поворачиваясь к нему и убирая руки в карманы робы. — Не нахожу себе место от скуки...
 
Глава 12. НЛО над Фиолентом
Две недели пролетели как один плотный, изматывающий день.
Новое тело постепенно привыкало к нагрузкам, а я — к роли рядового сварщика в севастопольской подвальной мастерской. Работа кипела: мы резали профильную трубу, варили каркасы для навесов, собирали винтовые лестницы и гнули арматуру. Руки вспомнили ремесло быстро, а инженерное чутье помогало делать работу вдвое быстрее обычного.
Главное — в цеху платили честно и без задержек, раз в неделю, сразу по факту выполненных объемов.
Получив первые деньги, я первым делом перевел долг Надежде Степановне, закрыв вопрос по квартплате за засаленную однушку, и тут же забрал оттуда свои скромные пожитки. С хозяйкой той ушатанной квартиры я распрощался без тени сожаления.
Оставшихся средств после закрытия мелкого хвоста по кредиту хватило, чтобы снять маленький дачный домик на Фиоленте.
Бытовые условия здесь, мягко говоря, уступали даже городскому холостяцкому жилью. Добираться до работы теперь приходилось с приключениями: каждое утро и каждый вечер я отмерял пешком по два с половиной километра по грунтовой пыли до ближайшей автобусной остановки. В самом домике регулярная жизнь замирала с каждым порывом ветра — свет отключали с завидным постоянством, мобильный интернет еле дышал, едва загружая текстовые страницы, а сотовая связь ловила исключительно «по настроению», если выйти на крыльцо и поднять руку повыше.
Но у этого места был один огромный, перекрывающий все минусы плюс.
Участок оказался абсолютно глухим. Соседей вокруг практически не было — кругом стояли брошенные дачи да пустыри. Весь периметр густо зарос диким терновником и ежевикой, сформировавшими плотную, непролазную зеленую стену. Разглядеть со стороны, что происходит на участке или внутри дома, было практически невозможно, да и желающих заглядывать в этот заброшенный угол не находилось.
Здесь, вдали от чужих глаз, пытливых коллег и городского шума, я наконец получил главное — абсолютную приватность. Мой личный скрытый полигон, где можно было начинать первые эксперименты, не боясь привлечь внимание глатоглазов или сжечь электронику в многоэтажке.
В цеху я использовал каждую свободную минуту. Пока напарники отдыхали или ходили на перекур, я гнул, варил и резал из обрезков металлопроката элементы конструкции будущего корпуса.
Чтобы не вызывать лишних подозрений, действовал осторожно. Узнав у директора, что мастерская постоянно заказывает отдельные элементы лестниц на стороне — на станке ЧПУ с лазерной резкой, — я применил бытовую хитрость. Наврал шефу, будто соседка по даче умоляет сделать ей мощную сушилку для фруктов и ягод, а для поддонов сушильной камеры мне срочно нужно нарезать диски из поликарбоната.
Набросал в графическом редакторе простой чертеж, сам купил лист монолитного поликарбоната и попросил директора включить мою деталь в общий заводской раскрой в счет будущей зарплаты. Фокус сработал безупречно: уже через пару дней мне привезли готовый заказ — восемнадцать идеальных прозрачных дисков.
По дороге с работы я ежедневно делал остановку у строительного гипермаркета. Чтобы не ждать очередной получки, оформил на себя кредитную карту с нормальным лимитом и без зазрения совести расплачивался ею за необходимые комплектующие, крепеж и провода.
Вернувшись на Фиолент, я первым делом занялся обустройством рабочего пространства. Из старых строительных поддонов, найденных на участке, и кучи какого-то трухлявого хлама я соорудил на заднем дворе некое подобие сарая. Крыша у этой постройки была чисто символической: на нескольких скошенных укосинах я натянул два бэушных рекламных баннера размером три на шесть метров, надежно прижав их рейками. Эстетика меня не волновала вовсе — навес требовался исключительно для того, чтобы защитить рабочий верстак и инструмент от дождя и осенней сырости.
Под этим баннерным навесом и началась настоящая магия.
Прошла ещё одна неделя. Наступили долгожданные два выходных дня.
Утром, ещё до рассвета, я щелкнул выключателем под баннерным навесом. В мягком свете подвесной лампы в груди сладко затрепетало: передо мной стояла она.
Конструкция впечатляла своими масштабами: четыре метра в диаметре и два метра высоты в верхней точке. По форме она напоминала идеальную обтекаемую каплю, а днище я сделал абсолютно плоским — наподобие каркасных домов двадцать третьего века, которые строили по технологии РКТ.
Нижнюю часть корпуса — саму платформу — я выгнал из двенадцатимиллиметровых листов OSB-фанеры. Весь несущий каркас аккуратно скрепил усиленными гипсокартонными профилями, выгибая их по заданному радиусу. Верхняя полусфера тоже держалась на каркасе из этих же профилей, но вот с её обшивкой пришлось повозиться до седьмого пота.
Впрочем, забыл упомянуть про днище. Снизу на платформу из OSB я наклеил плотную рулонную алюминиевую фольгу — ту самую, метровую, которую используют для гидро- и огнезащиты бань и саун. В качестве клеевой базы использовал битумно-полимерный кровельный герметик: промазывал фанеру, раскатывал фольгу внахлест и жестко прикатывал валиком. Это был мой донный накопитель отрицательных зарядов.
А вот сегменты для верхней полусферы я раздобыл на местной стройке многоэтажного офисного центра. Заметил, как рабочие монтируют вентилируемый фасад из алюминиевого композита, подошел, переговорил с прорабом и за умеренную сумму договорился выкупить несколько обрезков и целых листов.
В итоге композит позволил мне убить сразу двух зайцев! Внешний слой алюминия выполнял роль естественного отражателя положительных зарядов, а внутренний — служил замкнутой клеткой Фарадея, не подпуская высокочастотное поле внутрь операторского отсека. Из этих панелей я аккуратно вырезал лепестковые сектора и жестко прикрутил их клопами к гипсокартонным профилям через изоляционные втулки.
Из медных шин, подрезанных в цеху, я сварил аргоном девять аккуратных секторов для верхнего кольца. К каждому сегменту сразу намертво приварил гибкие многожильные медные провода, скрученные со старого списанного сварочного трансформатора.
Эти кольцевые сегменты я закрепил в самой верхней части аппарата, точно вокруг центрального выходного отверстия. Готовое кольцо вышло внешним диаметром в один метр и внутренним — в восемьдесят сантиметров.
Чтобы медные сектора ни при каких обстоятельствах не коротили на композитный корпус, пришлось проявить чисто гаражную смекалку. На местной свалке я откопал старую КАМАЗовскую камеру, вырезал из неё плоские подкладки и подложил их под медные пластины так, чтобы плотная резина выступала за края примерно на сантиметр. Каждый сегмент притянул к корпусу винтами впотай, пустив в ход изолирующие резиновые втулки, нарезанные из обычного армированного топливного шланга.
Конструкция, конечно, выглядела топорно и сурово, но главное — она получилась монолитной и физически надежной.
С навигацией и обзором я тоже решил не мудрить и не строить сложные электронные системы с камерами и дисплеями. Прорезал прямо в полу, в нижней части корпуса, сквозное отверстие и наглухо вклеил туда прозрачные обрезки монолитного поликарбоната — получился отличный нижний люк обзора. По бокам верхней полусферы прорезал еще несколько проемов трапециевидной формы, закрыв их тем же прозрачным пластиком на герметике. Простые и надежные иллюминаторы для визуального контроля за пространством.
Сердце виманы я собрал из тех самых восемнадцати поликарбонатных дисков, вырезанных на ЧПУ.
В качестве центрального ведущего вала пустил в ход обычную белую водопроводную трубу из полипропилена под пайку. Шкивы выточил из этого же материала. На маркетплейсе заранее заказал два 12-вольтовых электродвигателя от шуруповертов и гибкий силиконовый круглый шнур, из которого вышли идеальные приводные пасики для шкивов.
Сами приводные валы тоже сделал из ПВХ-трубы меньшего диаметра, а чтобы их не повело под нагрузкой и для абсолютной жесткости — засунул внутрь тонкостенные алюминиевые трубки. Всю эту кинематику на запрессованных подшипниках я смонтировал вокруг центрального силового цилиндра.
Сам центральный цилиндр согнул из гибкого рулонного тонкого поликарбоната толщиной в один миллиметр, проклеив его в несколько слоев для нужной прочности и изоляции.
А вот для съемников и нейтрализаторов статического заряда отлично подошли обычные полотна от ножовок по металлу. Их мелкие, закаленные зубья работали как идеальные игольчатые эмиттеры: они ровно снимали потенциал с вращающихся дисков и направляли его по медным шинам к обшивке и кольцевым секторам.
Для точной регулировки скорости вращения дисков я применил штатный штекерный контроллер с кнопкой от убитого шуруповерта. Но поскольку ловить миллиметровые перемещения тугого курка пальцем во время полета — затея гадкая и опасная, я сконструировал надежный механический привод.
К кнопке через систему тяг я приладил массивный рычаг, точь-точь как ручка управления газом на моторных лодках. Он плавно двигался вперед-назад по полукруглой дуговой траектории, фиксируя положение. С его помощью я мог предельно мягко изменять обороты электродвигателей, а следовательно — контролировать плотность создаваемого эфирного вихря и менять высоту подъема виманы.
А вот для горизонтального маневрирования я собрал отдельный механический манипулятор. Он управлял контактами четырех основных секторов из восемнадцати, расположенных крест-накрест друг напротив друга. При отклонении ручки манипулятора в нужную сторону контакты соответствующих секторов размыкались, локально сбрасывая потенциал и перераспределяя подъемную силу. За счет этого смещения вимана могла уверенно и резко менять направление горизонтального полета по четырем векторам.
В завершение силовой сборки сам центральный цилиндр реактора я снаружи плотно обмотал той же банной алюми;;;вой фольгой, создав дополнительный экран и сформировав внутренний разрядный контур.
Отдельного внимания заслуживали посадочные ноги виманы. Конструировать убирающиеся шасси с механикой или гидравликой в моих условиях было глупой тратой времени и ресурсов, поэтому опорную систему я сделал стационарной — простой, грубой и неубиваемой.
Опоры стояли постоянно и никуда не убирались. Я сварил четыре одинаковые ноги из прямоугольного металлического профиля. Каждая опора состояла из двух частей: верхняя неподвижно и намертво крепилась под углом к нижней части фанерного днища корпуса, а нижняя шла дальше вниз под противоположным углом.
На конце каждой ноги я сделал устойчивую опорную лапу, обшив её снизу толстым куском резинового протектора, вырезанного из той же старой КАМАЗовской покрышки — для надежного сцепления с любой поверхностью и гашения удара. А в качестве сочленения между двумя частями профильной ноги я установил по настоящему пружинному амортизатору от мопеда.
В итоге получилась мощная, подпружиненная четырехопорная система. При посадке мопедные амортизаторы должны были мягко проседать, гася любую инерцию, а камазовская резина на лапах гарантировала, что потенциальный заряд не уйдет уязвимым импульсом в сырую землю при касании.
И наконец сиденье для пилота я вытащил из ржавого кузова старых «Жигулей», которые уже не один десяток лет валялись на задворках участка — без двигателя, стекол и колес.
Кресло, конечно, выглядело видавшим виды, с потрескавшимся дерматином и промятым поролоном, но стальные салазки сохранились в полном порядке. Я отмыл его от многолетней пыли, подлатал и намертво прикрутил болтами прямо к деревянному полу из OSB, расположив ровно по центру аппарата, аккуратно напротив рычагов управления и смотровых иллюминаторов.
Теперь это был не просто набор фанеры, профилей, меди и поликарбоната. Внутри тесного, пахнущего свежим герметиком и сухой резиной пространства стояло полноценное кресло пилота.
В качестве входной двери я приспособил один из открывающихся сегментов верхней полусферы купола.
С петлями мудрить не стал — снял стальные петли капота с тех же разобранных «Жигулей» и приклепал их к несущему профилю. Чтобы люк прижимался плотно, без щелей и люфтов, по всему периметру проема я наклеил двойной контур мягкого автомобильного резинового уплотнителя.
Механизм запирания и подъема получился поистине инженерным шедевром из подручного хлама. Замок я полностью переставил с багажника жигуленка, врезав его прямо в композитную панель. Снаружи входная створка выглядела предельно аккуратно: нажимаешь на штатную хромированную кнопку — и замок с отчетливым щелчком размыкается. В этот момент в дело вступали два газовых гидравлических упора, снятые с крышки багажника старенького «Фольксвагена». Они подхватывали тяжелый сегмент купола и плавно, без лишнего шума, подтягивали его вверх, открывая свободный доступ внутрь виманы.
Чтобы закрыть люк изнутри, достаточно было потянуть за удобную ручку до характерного двойного щелчка фиксатора. Резина уплотнителя сжималась, намертво герметизируя внутренний объем.
А самое прикольное заключалось в том, что снаружи мой летательный аппарат можно было запереть на самый обычный металлический ключ! Тот самый родной жигулевский ключ, который вставлялся в замок зажигания и подходил к багажнику, теперь надежно запирал четырехметровую межпространственную виману на глухом фиолентовском участке. Простенько, сердито и с гарантией, что никто из случайных прохожих внутри не покопается.
Вот теперь сборка была завершена окончательно. Пора было переходить к первому тестовому пуску.
Первым делом я взялся за демонтаж навеса. Открутил баннеры, свернул их в рулоны и аккуратно разобрал деревянные крестовые укосины крыши. Навес выполнил свою задачу, защитив стройку от дождей, и теперь открывал прямой путь вверх — в чистое небо.
День выдался удивительно тихим. Мягкое осеннее солнышко приятно припекало, окрашивая фиолентовские пустыри и сухую траву в золотистые тона. Воздух пах морской солью, нагретой хвоей и осенней прелью. 
Я подсоединил два заряженных литий-ионных аккумулятора от шуруповертов к силовому блоку и залез внутрь. Затянул створку двери-крыла за удобную ручку. Раздался отчетливый двойной щелчок жигулевского замка, уплотнитель плотно сжался по периметру, и внешние звуки дачного поселка тут же потонули в глухой, изолированной тишине купола.
Уселся в кресло от «Жигулей», которое теперь ощущалось как настоящий ложемент пилота.
Внутри виманы было удивительно просторно. Двенадцать с лишним квадратных метров площади — целая комната! В центре возвышался метровый силовой цилиндр реактора, а вокруг него оставался широкий кольцевой проход, где можно было спокойно ходить во весь рост. Лишь у самых стенок купол резко уходил вниз, заставляя пригибать голову. Но здесь, в центре, стояло только одно жигулевское кресло и рычаги — настоящий операторский пункт.
Прямо перед глазами, через главный передний иллюминатор, открывался прямой вид на деревянный забор моей мастерской. А взглянув вниз, прямо между ног через нижний прозрачный люк в OSB-платформе, я отчетливо разглядел рыжеватую сухую землю и слоистую скальную породу фиолентовского участка.
Рука легла на массивный рычаг газа. Сердце в груди забилось чаще.
Ну, с Богом!
Пальцы крепче сжали рукоять механического газа. Потянув рычаг чуть на себя, я плавно подал питание с литий-ионных аккумуляторов на контроллер.
В тишине отсека раздался сухой щелчок. По водопроводным валам пробежала мелкая вибрация, и восемнадцать поликарбонатных дисков внутри центрального цилиндра одновременно сорвались с места.
Сначала гул был низким, бархатистым. Но по мере того, как двигатели от шуруповертов набирали обороты, звук быстро перерос в тонкий, свистящий звук. Внезапно по всей кабине прошел легкий холодок — это не был сквозняк, герметичные уплотнители от «Жигулей» держали мертвой хваткой. Это воздух внутри клетки Фарадея мгновенно озонировался, приобретая резкий, свежий запах грозового фронта.
— Пошла статика... — прошептал я, не сводя глаз с нижнего люка.
Закаленные ножовочные полотна безупречно выполняли работу игольчатых эмиттеров. Они всухую сдирали статический потенциал с вращающегося поликарбоната, направляя тысячм вольт по медным шинам к верхним кольцевым секторам и алюминиевой обшивке.
Воздух за иллюминаторами заметно сгустился. Пространство вокруг купола начала окутывать прозрачная, едва заметная глазу фиолетовая дымка разряда.
Я добавил газа.
Вибрация от электродвигателей нарастала, но в какой-то момент... неожиданно и резко исчезла. Исчезли микротолчки, пропала тяжесть тела в жигулевском кресле. Вся четырехметровая махина разом потеряла свой весовой якорь.
Из нижнего иллюминатора я своими глазами увидел чудо.
Мопедные амортизаторы на четырех профильных ногах, сжатые под массой фанеры, меди и композита, начали плавно распрямляться. Сантиметр за сантиметром.
Камазовская резина на опорных лапах нехотя оторвалась от рыжей фиолентовской скалы.
Между днищем аппарата и землей образовалась воздушная прослойка в пятьдесяд сантиметров.
Вимана зависла! Она не опиралась на воздух, как вертолет, и не вытесняла его, как дирижабль. Она просто стала невесомой, разорвав жесткую связь с гравитационным полем Земли и раскачиваясь на невидимой эфирной подушке, точно поплавок на тихой воде.
В переднем иллюминаторе забор мастерской медленно поплыл вниз.
Я чуть сильнее толкнул рычаг газа, увеличивая скорость вращения дисков.
Эфирный вихрь в центральном цилиндре уплотнился. Аппарат бесшумно и плавно, без единого рывка, пошел вверх. ... метр... два метра!
Через боковые трапециевидные окна показалась панорама моего глухого участка. Деревянный сарай с разобранной крышей, ветхий забор, буйные заросли дикого терновника и ежевики — всё это теперь осталось внизу.
Я находился на высоте около трех метров над уровнем земли. Аппарат стоял в воздухе идеально ровно, словно влитой. Никакого рева моторов, никаких сопел, раздувающих пыль во все стороны. Только тихий свист вращающихся дисков и едва слышное трещание статических искорок за композитной стеной.
От чувства абсолютной свободы и осознания того, что расчеты из 23-го века сработали в XXI веке с помощью деталей из строительного магазина, у меня перехватило дыхание. — Работает... Слышите вы, физики-теоретики, она летит! — хохотнул я впустую, вытирая взмокший лоб.
Но зависнуть на месте — это лишь половина дела. Теперь нужно было проверить управляемость.
Я взялся за рукоять механического манипулятора горизонтального смещения. Осторожно, буквально на пару миллиметров, отклонил ручку вправо.
Механизм разомкнул контакты правого сектора. Плотность эфирного вихря с этой стороны мгновенно упала, создавая перепад подъемных сил. Четырехметровая вимана послушно накренилась на пару градусов и шустро скользнула вправо, зависнув точно над кустом ежевики.
Я вернул ручку в центр — аппарат тут же мгновенно замер на месте, гася инерцию. Никакого заноса, никакой раскачки.
Отклонил манипулятор назад — вимана плавно сдвинулась к краю участка.
Система реагировала на движение рычага чутко, мягко и безотказно.
Я поднялся с жигулевского кресла. Внутри кабины гравитация ощущалась абсолютно нормально — замкнутая клетка Фарадея и алюминиевое днище надежно защищали пилота от воздействия внешнего поля. Я подошел к нижнему иллюминатору, встал над ним ногами и поглядел вниз.
Пока аппарат висел на высоте трех метров, меня внезапно прожег вполне прагматичный вопрос: а на сколько вообще хватит этого заряда? Два 12-вольтовых литий-ионных аккумулятора от обычных шуруповертов — это, конечно, удобно, но их емкость не бесконечна.
Я встал с кресла, сделал пару шагов к силовому блоку и поочередно нажал кнопки индикаторов заряда на первой и второй батареях.
На обоих корпусах мгновенно загорелись все зеленые деления.
Никакого проседания по напряжению, вообще! Аккумуляторы оставались абсолютно полными, словно задействованные электродвигатели практически не потребляли ток под нагрузкой. Похоже, как только диски выходили на рабочий режим, система начинала частично подпитывать сама себя за счет снимаемого полотнами статического потенциала. Это открытие вызывало бурный восторг, но зацикливаться на нем прямо сейчас было рано — требовалось отработать самую сложную часть любого полета. Посадку.
— Ладно, капля, давай проверим, как ты приземляешься, — пробормотал я и снова уселся в кресло.
План был простым: опуститься точно в ту точку, откуда только что стартовал — в самый центр сарая, от которого после демонтажа крыши остались лишь четыре стеновые рамки из бруса и поддонов.
Но посадить четырехметровую махину без автоматических датчиков парковки оказалось той еще задачей.
Первая попытка провалилась. Я слишком сильно потянул манипулятор на себя, и виману сместило назад — в нижнем иллюминаторе вместо прямоугольника стен сарая показалась куча ржавого хлама у забора. Пришлось прибавить оборотов и снова подняться выше.
Во второй раз я проскочил нужную точку вправо, едва не зацепив посадочной ногой ветки терновника. Воздушных потоков аппарат не создавал, но требовал ювелирной работы рычагами.
И только с третьей попытки мне удалось поймать идеальный баланс.
Отклоняя, манипулятор буквально на доли миллиметра и аккуратно отдавая рычаг вперед, я добился того, что в нижнем окне ровно по центру платформы показался периметр моих четырех деревянных стен. Вимана замерла над сараем, точно наведенный на цель прицел.
Я еще немного снизил обороты дисков.
Аппарат плавно пошел вниз. Пятьдесят сантиметров... тридцать... двадцать...
Четыре профильные ноги соприкоснулись с фиолентовским грунтом внутри сарая. Пружинные мопедные амортизаторы мягко просели под опускающейся массой, гася остаточный импульс, а резиновые лапы из камазовской покрышки надежно встали на сухую скальную породу.
Ни удара, ни толчка. Вимана села идеально ровно, как на перину.
Я полностью перевел рычаг газа в нулевое положение. Высокий тонкий свист вращающихся поликарбонатных дисков стал затихать, пока не перешел в легкое шуршание и окончательно не смолк. Фиолетовое свечение за иллюминаторами погасло.
Первый испытательный полет прошел безупречно.
Отличная посадка с третьей попытки получилось очень реалистично — настоящая инженерная отладка «на ощупь»!
 
Глава 13. Первый полет
Окрыленный успехом, я не стал торопиться с празднованием. В инженерии один успешный пуск — это лишь случайность, а вот серия одинаковых результатов — уже закономерность.
Для чистоты эксперимента я тут же провел еще два контрольных взлета.
Схема была отработана до автоматизма: плавная подача газа, бесшумное отделение от фиолентовского грунта, мягкий подъем на три метра. Затем — поочередная проработка всей механики управления: скольжение вперед, назад, влево, вправо. Вимана слушалась манипулятора снайперски точно. Заход на цель — прямоугольник стен сарая — и мягкая касательная посадка на подпружиненные ноги. Вторая и третья посадки вышли уже без всяких промахов, с первого раза.
А вот в третий раз я умышленно изменил программу.
Подняв аппарат в воздух, я не стал подниматься высоко, а зафиксировал виману в полуметре над землей, оставив её парить над сараем, и засек время на наручных часах.
Начался тест на статический вынос и автономность.
Я откинулся на спинку жигулевского кресла и стал наблюдать. Время тянулось медленно. За окнами купола стояла тишина, лишь поликарбонатные диски в центральном цилиндре издавали ровный высоковольтный свист.
Провисел я так ровно полчаса, периодически проверяя поведение аппарата и не сводя глаз с контрольного блока.
Через тридцать минут я поднялся с кресла и снова щелкнул кнопками индикаторов на литий-ионных батареях от шуруповертов. На обоих аккумуляторах шкала наконец просела — но всего на одно деление из четырех!
— Потрясающе... — тихо прошептал я, качая головой.
Простые 12-вольтовые аккумуляторы, работая в режиме замкнутого эфирного вихря, спокойно обеспечивали стабильное зависание четырехметрового аппарата, и их ресурса при таком расходе хватало минимум на два-два с половиной часа непрерывного полета.
Результаты дневных тестов доказали — аппарат летает и отлично слушается управления. Но впереди стояла куда более серьезная задача: ночной полет. Я планировал уйти гораздо дальше от участка, а в абсолютной темноте Фиолента, где нет уличных фонарей, а кругом лишь заброшенные дачи да пустыри, потерять ориентиры при возвращении — раз плюнуть.
Нужна была надежная посадочная навигация.
Не откладывая дело в долгий ящик, я сел на автобус и съездил до ближайшего строительного гипермаркета. В отделе садоводства набрал пару десятков самых простых и дешевых садовых светильников на солнечных батареях — тех самых на ножке, что днем заряжаются от ультрафиолета, а в сумерках начинают мягко светиться.
Вернувшись на участок, я первым делом принялся расставлять свет:
• Воткнул светильники по всему периметру своего забора, обозначив четкие границы участка;
• Усилил углы, чтобы они ярко читались с высоты;
• А оставшиеся восемь штук ровным квадратом воткнул в землю прямо внутри сарая, очертив посадочный пятак.
Теперь моя площадка должна была гореть сверху, как настоящий мини-аэродром.
Пока солнце медленно клонилось к горизонту и светильники добирали последние лучи, я поставил аккумуляторы от шуруповертов на полную зарядку.
Ожидание вечера выматывало. Руки буквально чесались от азарта и желания снова оказаться в кресле пилота. Чтобы хоть как-то сбить этот зуд и окончательно довести движения до автоматизма, я не удержался и провел еще пару быстрых взлетов и посадок прямо на угасающем дневном свете. Взлетел, сделал петлю над сараем, аккуратно приземлился на подпружиненные ноги. Каждое движение манипуляторов уже становилось интуитивным.
Наконец над Фиолентом сгустились глубокие осенние сумерки.
Мои садовые светильники дружно вспыхнули мягкими фосфорическими огоньками, нарисовав на темной земле четкий посадочный контур.
Время пришло.
Фиолент погрузился в непроглядную ночную тьму. Лишь на моем участке мягко светился ровный квадрат из двадцати садовых фонариков, а внутри стен сарая ярким фосфорическим крестом горели посадочные огни.
Я щелкнул жигулевским замком двери-крыла. Уплотнитель привычно изолировал меня от внешнего мира. Защелкнул свежие, заряженные до упора батареи от шуруповертов и плавно потянул рычаг газа на себя.
Высокочастотный свист поликарбонатных дисков слился с шелестом статики. Фиолетовая аура за иллюминаторами вспыхнула ярче обычного в ночной темноте. Четырехметровая капля оторвалась от земли и, поднявшись над маяками сарая на десять метров, зависла в воздухе.
— Ну что, проверим, на что ты способна? — прошептал я.
Я толкнул манипулятор вперед и до отказа прибавил газа.
Вимана не просто пошла — она буквально рванула с места без единого звука и без перегрузки для тела внутри. Векторное смещение эфирного поля увлекало весь объем пространства вместе с аппаратом.
За считанные секунды Фиолент с его садовыми огоньками остался далеко позади. Подо мной проплыла темная бездна Черного моря. Я приподнял аппарат выше — триста метров, пятьсот! С высоты открылся оглушительный, завораживающий вид. На севере огненной россыпью горел Севастополь, а на юге и востоке простиралась ночная гладь, отражавшая холодный свет луны и миллионы звезд.
Ночной Крым со скоростью около пятисот километров в час пролетал за композитнойобшивкой, но внутри виманы стояла абсолютная тишина.
Я направил аппарат вдоль изрезанной линии крымского побережья. Севастопольские высотки сменились темными силуэтами крымских гор. Мы шли на высоком ходу в сторону Ялты. Внизу мелькали редкие огоньки прибрежных поселков — Ласпи, Симеиз, Алупка.
Через нижний люк было видно, как фосфоресцирует ночная морская пена у подножия скал.
Впереди выросла величественная зубчатая стена Ай-Петри. Я потянул газ на себя, уходя на плавный набор высоты. За пару секунд вимана набрала больше тысячи метров, легко пройдя над самой вершиной Ай-Петри. Внизу, в чаше гор, россыпью золотых самоцветов горела ночная Ялта. Из иллюминаторов открывался фантастический вид: с одной стороны — освещенный город и бескрайнее море, с другой — погруженные во мрак горные массивы.
Описав над ялтинской бухтой широкую, эллиптическую дугу, я заложил крутой вираж.
Манипулятор влево, сброс потенциала на левом секторе — и аппарат на огромной скорости без всякого сноса пошел по обратной дуге. Настоящий убойный вираж, от которого на обычном самолете пилот потерял бы сознание от перегрузок, внутри виманы ощущался лишь как легкое движение мысли.
Мы пошли обратно вдоль Южного берега Крыма, снизившись до ста метров над уровнем моря. Капли брызг от ночного прибоя казались мелкими искрами в фиолетовом ореоле нашего разряда. Пролетев над величественным Форосом и его знаменитой церковью, одиноко парящей на красной скале в свете прожекторов, я сделал еще один мягкий маневр — «петлю» с выходом на прямой курс к Фиоленту.
Весь этот безумный маршрут — от Фиолента через Ялту, Ай-Петри, Форос и обратно — занял у нас чуть больше десяти минут!
На подходе к родному участку я начал сбрасывать скорость. Внизу в абсолютной темноте заброшенных дач внезапно вспыхнул знакомый, родной квадрат из садовых светильников. Мой рукотворный маяк читался с высоты трехсот метров идеально.
Я притормозил диски, снизился, выровнял аппарат над стенами сарая и плавно приземлился на подпружиненные ноги с мопедными амортизаторами.
Движок смолк. Фиолетовый свет погас.
Я откинулся на спинку жигулевского кресла, вытер ладонями вспотевшее от дикого восторга лицо и взглянул на индикаторы аккумуляторов. За этот невероятный двадцатиминутный марш-бросок над половиной Крыма батареи потеряли всего одно деление.
Ночной Крым покорился.
Утро следующего дня встретило меня легким прохладным туманом, сползавшим с фиолентовских высот. Спал я от силы часа три, но чувство адреналина и пьянящего восторга выбило всю усталость. Тело было легким, а голова — удивительно ясной. Заперев виману на жигулевский ключ, я быстрым шагом отправился к остановке.
В подвальной мастерской работа уже начинала набирать обороты. Гул болгарок, сухой треск полуавтоматов и висящий в воздухе знакомый запах горелого металла и окалины сразу вернули меня из романтики вечернего небом в жесткую севастопольскую реальность.
Я переоделся в рабочую робу, подхватил болгарку и принялся за привычную рутину — зачистку сварных швов на раме будущей винтовой лестницы. Металлическая стружка сыпалась на бетонный пол, а в голове все еще крутилась ночная Ялта, сияющая золотыми россыпями огней прямо под прозрачным люком моей тарелки.
Около девяти утра в цех ураганом ворвался Саня — наш второй сварщик. Очно он был парнем толковым, но до беспамятства суеверным и обожавшим всяческие заговоры, мистику и аномальные новости. Вбежал он с вытаращенными глазами, даже не поздоровавшись, и с ходу бросил сумку на верстак.
— Алексей, ты не поверишь! — забормотал он, нервно заламливая пальцы и хватаясь за пачку сигарет. — В общем, слушай! Ночью кум мой из Ялты позвонил... Возьми сигарету, говорю же, тема дикая!
— Саня, давай без сказок, у нас сдача конструкции в пятницу, — отмахнулся я, не выключая болгарку.
— Да подожди ты со своей лестницей! — Саня буквально выдернул вилку болгарки из розетки. — Кум мой, Толик, ты же знаешь, парень вообще непьющий. Ну, со странностями, конечно, ему то тарелки мерещатся, то знамения, видения у него постоянно... Но в этот раз — клянусь, он трезвый был! Разбудил меня в три часа ночи, орет в трубку, заставил слушать! Он на Ай-Петри сегодня на ночную смену вышел, на смотровую. И увидел ТАКОЕ...
Я сдержал усмешку, оперся о верстак и сделал вид, что с трудом сдерживаю скуку: — И что же твоем куму в небе померещилось? Винипух на шарике за мёдом летел?
— Какой Винипух, Лёха?! — Саня аж подскочил, размахивая руками. — Он говорит, это был совершенно новый тип НЛО! Не шарик, не сигара, не те классические тарелки, про которые по телеку крутят! Оно шло прямо над вершиной Ай-Петри, а потом над Ялтинской бухтой зависло и заложило вираж, от которого у Толика чуть глаз не выпал.
— И как же эта штука выглядела? — как бы между прочим спросил я, а у самого внутри все сжалось.
— Описание — один в один! Толик детально разглядел, у него оптика хорошая. Говорит, низ у нее абсолютно плоский и круглый, а верх — словно срезанный наполовину апельсин! И цвет какой-то дикий, не от мира сего. Сама верхняя часть не идеально круглая, а как будто из каких-то отдельных лепестков или сегментов собрана. Но самое главное, Лёха, низ!
Я сглотнул слюну: — А что низ?
— Низ, говорит, был обтянут какой-то корявой, мятой алюминиевой фольгой, как будто банку из-под пива разгладили! И эта фольга на брюхе работала как зеркало — в ней отражались абсолютно все огни домов, фонарей и набережной Ялты! Понимаешь? Оно летит, а на брюхе вся Ялта вверх ногами горит и переливается! Толик говорит, ощущение такое, будто над городом парит огромное кривое зеркало с фиолетовым ореолом!
«Надо покрасить дно... — судорожно крутилось в голове, пока Саня продолжал эмоционально расписывать видения своего ялтинского кума. — Причем не просто закрасить, а наглухо, чтобы никакого глянца, никакого блика. Тёмной, густой, матовой краской, которая будет сжирать любой свет, как черная дыра».
Я аккуратно положил болгарку на верстак, хлопотно похлопал Саню по плечу: — Да уж, Саня, история... Куму твоему надо завязывать с ночными дежурствами на свежем воздухе.
Отвернувшись от перевозбужденного напарника, я быстрым шагом направился в дальний угол цеха, где размещалась наша покрасочная камера. Там среди банок с грунтом и растворителями колдовал наш постоянный маляр Юра.
— Юра, здорово, — окликнул я его, глядя на ровные ряды баллончиков и банок. — У тебя нет случайно каких-нибудь остатков серой или синей краски? Желательно матовой, чтобы вообще не отсвечивала?
Забрав краску и вернувшись к своему верстаку, я на автомате продолжал слушать, как Саня в деталях пересказывает очередные подробности «ялтинского аномального феномена» другим рабочим цеха. Они громко хохотали, крутили пальцем у виска и подшучивали над непьющим Толиком, а я лишь молча улыбался про себя.
Вся эта ситуация с зеркалящей фольгой на днище была мелкой технической накладкой, которую легко исправить за пару часов с помощью Юриной краски. Но куда больше — до глубин души, до мурашек по коже — меня радовал совсем другой, колоссальный по своей важности факт.
За весь двадцатиминутный ночной полет над половиной Крыма — над зонами повышенного контроля, военными объектами, побережьем Севастополя и Ялты — меня не засекла ни одна система ПВО!
Еще тогда, в двадцать третьем веке, когда я жил и работал в другой реальности, я не раз детально расспрашивал мастеров-конструкторов из компании «Русская каркасная технология» (РКТ) и своего наставника Виктора. Мне было до безумия любопытно, будут ли их летающие дома и классические виманы видимы для локаторов и систем слежения прошлого. И мастера в один голос утверждали: в арсенале двадцать первого века не существует приборов, способных засечь подобный аппарат.
Все радиолокационные станции XXI века строились на одном базовом принципе — излучении радиоволны и ловле её четкого, структурированного отражения от плотной металлической или композитной поверхности объекта. Но когда вимана находится в рабочем режиме, вокруг нее создается плотный, замкнутый электростатический вихрь.
Даже если аппарат зависает абсолютно неподвижно в стационарном состоянии, этот вихрь полностью меняет физику взаимодействия с излучением. Радиоволна, посылаемая радаром, при встрече с эфирной оболочкой не отражается назад к приемнику. Точнее говоря, она отражается — но дробно, хаотично и рассеивается во всех направлениях сразу, полностью теряя вектор и структуру. Для любого наземного или корабельного радара ПВО моя четырехметровая махина выглядела не как летательный аппарат, а как естественная микроскопическая помеха, фоновый шум или просто пустой кусок неба.
Я положил начатую банку с матовой краской под стол.
Защита от радаров работала идеально. Оставалось лишь убрать визуальный глянец с днища, закатать фольгу в глубокий матовый цвет, сожравший бы любые вспышки городских огней, и тогда моя вимана превратится в настоящий призрак — абсолютно невидимый ни для приборов, ни для человеческих глаз в ночном небе.
Весь день за работой у верстака в голове крутилась одна и та же мысль: «Технология у меня в руках. Она работает. Но что, черт возьми, делать дальше?»
Пойти патентным путем? Зарегистрировать изобретение, написать статью в научный журнал, выйти на пресс-конференцию?
Ага, плавали, знаем. История науки двадцатого и двадцать первого веков — это не триумф прогресса, это расстрельный список тех, кто подошел слишком близко к тайнам эфира и свободной энергии.
Стоит тебе официально заявить о вихревом двигателе или эфирном генераторе, как система мгновенно включит иммунный ответ. И вариантов исхода всего два, и оба паршивые.
Первый — тебя просто смешают с грязью. Объявят фриком, шарлатаном, жертвой шизофрении или псевдоученым. Включат весь ресурс проплаченной популяризаторской науки, отснимут десяток разоблачительных роликов и назовут твою виману фокусом с монтажом.
Второй вариант — жесткий. Если они поймут, что аппарат реален и не дай бог работает без заправки бензином. Вспомнить того же Стенли Мейера, создавшего двигатель на воде. Зашел в ресторан с инвесторами, выпил глоток сока, выбежал на парковку с криком "Меня отравили!" — и готово. В морге аккуратно напишут: "аневризма", а гараж со всеми прототипами мгновенно подчистят. Или как профессор Маринин — прямо накануне научного симпозиума, где он собирался продемонстрировать действующие генераторы скалярного магнитного поля, вдруг "случайно" выпадает из окна своего кабинета.
А что стало с Николаевым? Что произошло с Гребенниковым, у которого отжали все наработки по платформе с микроструктурой жуков? Что стало с Серлом, которого упекли за решетку под надуманным предлогом "кражи электроэнергии", а его установку размолотили молотами? Поля Пантона закрыли в психушку, Евгения Подклетнова выбросили из университета за эксперименты со сверхпроводниками...
Система, построившая триллионные империи на выкачивании нефти, угля и перепродаже киловатт по счетчикам, никогда не отдаст этот мир добровольно. Если ты дашь им точку приложения — конкретного человека, патент, адрес мастерской — они просто уничтожат точку.
Значит, действовать «по правилам» — это самоубийство. Продавать технологию корпорациям или государствам — значит отдать её военным для создания нового оружия, после чего тебя самого зачистят как лишнего свидетеля.
Если я действительно хочу изменить этот мир, а не закончить свою жизнь в камере или с "аневризмой" от томатного сока, менять его придется совершенно иначе. Не сверху через патенты и власть, а снизу. Тихо, невидимо и так, чтобы отмотать процесс назад было уже невозможно...
 
Глава 14. Стратегия «Инфо-слив»
Перед тем как сделать первый шаг, я открыл новостные ленты. Сентябрь 2026 года. Экран ноутбука светился тревожным красным цветом аналитических сводок и экстренных выпусков.
Мир вокруг стремительно скатывался в штопор, и скорость этого падения пугала:
• Топливно-энергетический коллапс: Военный конфликт США и Израиля с Ираном перерос в фазу тотальной экономической и инфраструктурной войны. Перекрытие Ормузского и Баб-эль-Мандебского проливов, а также постоянные удары дронов по нефтяным терминалам и трубопроводам Саудовской Аравии привела к крупнейшему сбою поставок нефти в истории. Нефть Brent снова скачет за $100– 110, биржевые цены на газ и дизель бьют абсолютные рекорды. Резервные запасы крупнейших держав практически истощены, а логистика грузоперевозок по всему миру заблокирована.
• Финансовый шторм и инфляция: Из-за взлета цен на энергоносители волна инфляции накрыла Европу, Азию и США. Доходность государственных облигаций выросла до максимумов за многие годы, ставки по кредитам зашкаливают, промышленные предприятия в Европе останавливаются, не в силах оплачивать счета за электричество.
• Военная эскалация: Параллельно с Ближним Востоком продолжаются тяжелые, изнурительные бои в Восточной Европе, а в Азиатско-Тихоокеанском регионе напряжение вокруг Тайваня и торговых войн достигло предела.
Система, построенная на ископаемом топливе, централизованной электросети и бесконечном кредитовании, зашла в тупик. Государства грызут друг другу глотки за угасающие ресурсы, а обычные люди платят за это нищетой, холодом в домах и страхом перед завтрашним днем.
И вот сижу я в своей скромной мастерской. На верстаке лежат чертежи и компоненты вихревого генератора, а во дворе под навесом стоит готовая вимана, которой не нужны ни бензин, ни газ, ни розетка. Она берет энергию напрямую из окружающей среды — из эфирного пространства, бесплатно, в любом объеме и абсолютно без выбросов.
В моих руках находится ключ к решению всех этих кризисов. Но как им распорядиться?
— Ну что, мир, — тихо шепнул я в пустоту. — Ты сам загнал себя в угол. Пора учиться жить по-новому.
Но, перед тем как запустить главный, необратимый процесс, я решил выполнить одно формальное, но принципиально важное действие — чисто для очистки собственной совести.
Я зашел на официальный портал Администрации Президента в раздел приема обращений граждан. Заполнил форму, прикрепил лаконичную пояснительную записку и сформулировал суть: «Предложение по созданию и внедрению принципиально новой системы локальной защиты воздушного пространства, способной полностью нейтрализовать любые типы существующих и перспективных воздушных угроз без использования классического ракетного или артиллерийского вооружения».
В самом конце текста я добавлю откровенную постскриптумную строчку: «Заранее понимаю, что данное обращение, скорее всего, завязнет в бюрократических коридорах или будет списано на фантазии очередного сумасшедшего. Пишу это исключительно для того, чтобы в будущем у государства не возникало ко мне моральных или юридических претензий о том, что я не предложил эту технологию Отечеству в первую очередь».
Отправил. Система выдала стандартное: «Ваше обращение зарегистрировано под номером...».
Прошло две недели. Я продолжал работать в нашей подвальной мастерской и параллельно собирать БТГ (без топливный генератор) для виманы. Наконец на электронную почту упал официальный бланковый ответ. Стандартный канцелярский дежурный текст: «Благодарим вас за активную гражданскую позицию. Ваше обращение перенаправлено для рассмотрения по существу в Министерство обороны и профильные ведомства...».
— Что и требовалось доказать, — ухмыльнулся я, забивая этот пдф-файл в архив. — Бюрократическая машина сработала строго по инструкции. Формальности соблюдены. Руки у меня теперь абсолютно чисты.
Вот теперь тормоза были сброшены окончательно.
Я включил заранее настроенный виртуальный рабочий стол, подтянул через цепочку анонимных прокси-серверов и VPN сложный шифрованный канал и открыл специальный скрипт автоматической рассылки.
В заготовленном архиве лежало абсолютно всё:
1. Подробнейшие 3D-модели поликарбонатных дисков, шкивов, съёмников и центрального реакторного цилиндра для печати на самых простых бытовых FDMпринтерах;
2. Наглядные схемы, подбор двигателей, мопедных амортизаторов и литий-ионных батарей;
3. Пошаговое руководство по созданию простого бестопливного вихревого генератора для дома — без полетов, чисто для получения бесплатного электричества;
4. И, наконец, полная теоретическая база по формированию направленного векторного эфирного вихря с чертежами корпуса.
Я задействовал одновременно десятки децентрализованных площадок: от профильных инженерных форумов по альтернативной физике и радиоэлектронике до крупнейших файлообменников, торент-трекеров, Reddit, специализированных Telegram-каналов и гиксообществ по 3D-печати.
Файлы ушли в сеть сотнями дублирующих потоков. Каждая копия содержала автоматическую метку на мгновенное зеркалирование: как только файл скачивал один пользователь, его система тут же становилась узлом раздачи для десятка других.
Процесс пошел. Технологию эфирного вихря выплеснуло в мировой океан информации.
Уже через пару часов на форумах начались первые бурные обсуждения. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то дотошно разбирал схемы, а сотни энтузиастов по всему миру — в гаражах от Новосибирска и Белграда до Сан-Паулу и Детройта — уже заправляли пластик в 3D-принтеры и доставали с полок медный прокат.
Зерно было посеяно в сотнях тысяч мест одновременно. И выкорчевать этот посев у системы уже не было ни единого шанса.
С момента моего появления в этом времени прошло ровно два месяца. На календаре застучало 20 ноября 2026 года.
Осень на Фиоленте окончательно вступила в свои права — с частыми штормовыми ветрами, сыростью и холодным свинцовым морем. Но если на улице температура стремительно падала, то в мировом информационном пространстве градус кипения перевалил за все мыслимые пределы.
Снежный ком, запущенный нажатием одной кнопки «Опубликовать», превратился в лавину цепной реакции, которую не могла остановить ни одна цензура.
Включая по вечерам новости на ноутбуке, я с тихим восторгом наблюдал за тем, как рушится старый мир. Телевизионные каналы и ведущие интернет-издания по всему свету пребывали в настоящей истерике. Вместо привычных сводок о биржевых крахах и ценах на нефть первые полосы заполнили сюжеты про народных умельцев:
• Массовый гаражный бум: Гаражи, подвалы и бытовые мастерские от Урала до Латинской Америки превратились в мини-фабрики. Люди на FDM-принтерах печатали шкивы, вырезали поликарбонатные диски, гнули медные пластины и собирали кустарные, но рабочие бестопливные генераторы.
• Народная децентрализация: Сначала установки собирали «для себя», чтобы сэкономить на отоплении и свете. Но уже через пару недель их начали дарить родственникам, ставить в дачных поселках, а самые бойкие кулибины наладили мелкую сборку и начали продавать устройства всем желающим — буквально по цене комплектующих и пары тысяч рублей за работу.
• Бессилие властей: Попытки блокировать отдельные форумы или блокировать счета «самодельщиков» провалились. Схемы передавались из рук в руки на флешках, печатались на обычных принтерах и распространялись через локальные мессенджеры. Зачистить миллионы гаражей было физически невозможно.
Особенно запомнился один сюжет, разлетевшийся по всем Telegram-каналам и миллионным пабликам. Журналистка крупного федерального канала вела прямой репортаж из заснеженного поселка под Нижним Тагилом.
На экране перед бревенчатым гаражом стоял мужик лет пятидесяти в засаленном ватнике и вязаной шапке — простой уральский механик-самоучка дядя Коля. За его спиной на верстаке гудел компактный агрегат размером с ведро, обмотанный синей изолентой и медной шиной. От него через обычный удлинитель питался весь двухэтажный дом, мастерская, сварочный аппарат и десяток ярко горевших прожекторов.
— Николай, скажите, вы не боитесь продавать эти устройства? Это же необкатанная технология! — с тревогой в голосе спрашивала корреспондентка, поднося микрофон.
— Чего бояться-то, дочка? — дядя Коля добродушно ухмыльнулся и вытер испачканные маслом руки об ветошь. — Напряжения? Так тут все защищено, автоматика простая, автомобильная. Работает без грамма бензина и без всяких проводов от столба! Вон, дом греет, тишина в гараже, ни дыма, ни гари. Я уже соседям пять штук собрал, за даром считай — за «пузырь» да за пластик для принтера!
— Но как это вообще возможно?! Официальные ученые говорят, что бестопливные генераторы противоречат законам физики!
Дядя Коля искренне расхохотался, махнув рукой:
— Да какими законами, Господь с тобой! Это официальные ученые просто в книги старые смотреть не хотели или делали вид, что не замечают! Все придумано давным-давно, за тысячи лет до нас! Я когда эти схемы из интернета скачал, сначала тоже не поверил. А потом полез в первоисточники читать.
 
— Тут и выдумывать ничего не надо, все уже придумано за тысячи лет до нас! — продолжал дядя Коля, эмоционально размахивая руками перед объективом камеры и тыча пальцем в распечатанный на обычном принтере древний чертеж Рукма Виманы. — Вот, гляньте на схемы! Само слово «вимана» — это же прямая аббревиатура: «вихревая машина»!
Дядя Коля развернул лист к корреспондентке и крупным планом показал схему в разрезе:
— Смотри, как гениально всё устроено. Аппарат создает над собой, в верхней части, мощнейший электростатический вихрь. Этим вихрем он кардинально меняет и снижает давление эфирной среды над корпусом. Образуется зона разрежения, и аппарат просто «проваливается» вверх, в эту область! А снизу естественное давление среды сохраняется и выталкивает его.
Он постучал ногтем по четырем вертикальным каналам на чертеже:
— Вот на этом древнем чертеже отлично видны четыре вихревых стержня. В нижней части у них широкие всасывающие раструбы. Воздушный столб поднимается вверх по сужающейся трубе и попадает в камеру с крыльчаткой. Эта крыльчатка вращает закрепленный на валу верхний положительный электрод — двухлопастной винт. При подаче на этот вал положительного статического заряда — хоть от дисков, хоть от ртутного генератора — этот винт начинает закручивать заряд над собой в воронку, как чай в стакане!
Уральский механик победно ухмыльнулся, посмотрев прямо в объектив телевизионщиков:
— И как только образуется эта электростатическая воронка разрежения, снизу виманы через раструбы начинает с бешеной силой засасываться воздух! Происходит замкнутая самозапитка системы: входящий поток воздуха крутит крыльчатку с генератором постоянного тока, а она еще сильнее разгоняет положительный электрод и усиливает вихрь! Четыре таких столба — и многотонная махина взлетает без грамма топлива! Древние инженеры всё это прекрасно знали и строили. А наши академики только руками разводили да патенты под сукно прятали!
Репортаж закончился, но кадры с простым уральским мужиком, который на пальцах разложил физику эфирных вихрей и древние схемы, за пару часов собрали десятки миллионов просмотров.
Народ окончательно всё понял. Понял, что его столетиями держали в неведении, заставляя платить за бензин, газ и электричество.
— Да, — тихо сказал я сам себе, выключая телевизор, где всё еще прокручивали фрагменты интервью с уральским механиком. — Процесс не просто пошел. Он стал необратимым.
Я допил остывший чай и посмотрел в окно на хмурое ноябрьское небо над Фиолентом. Свою задачу-минимум я выполнил: технология ушла в народ, зачистить миллионы гаражей и мастерских было уже невозможно. Но я прекрасно понимал, что у этой медали есть и обратная сторона. Рано или поздно ниточки от анонимных серверов и проксицепочек приведут ту самую систему ко мне.
Долго ждать не пришлось.
Утром следующего дня к моему участку тихо, без сирен и лишнего шума, подкатила темно-синяя «Лада Веста» с тонированными стеклами. Из машины вышли трое. Никакого ОМОНа в балаклавах, никакой помпы — двое неприметных мужчин в сереньких куртках и строго по форме одетый водитель. Типичные «серые мышки» из ведомства с флагами и гербами, чье присутствие всегда чувствуется за версту.
Один из них остался снаружи. Он медленно прогулялся вдоль забора, остановился у моего дощатого сарая и с нескрываемым профессиональным любопытством стал заглядывать сквозь щели внутрь, где под навесом покоилась матовая, сферическая туша моей виманы.
А двое других без лишних церемоний и приглашений открыли дверь и прошли прямо в халупу.
— Алексей Викторович? — спокойно и даже вежливо спросил тот, что шел первым, показывая на секунду корочку в кожаном переплете. — Здравствуйте. Мы к вам по поводу вашего обращения на сайт Президента. Ну и… по поводу некоторых ваших последних публикаций в сети. Поговорим?
— Да, это я, — спокойно ответил я, поднимаясь навстречу. — Присаживайтесь.
Гости не спешили садиться. Тот, что показывал корочку, представился сухо, без указания конкретного отдела:
— Соколов Сергей Петрович. Алексей Викторович, мы пришли просто поговорить. Вы не против, если мой коллега осмотрит помещение?
— Осматривайте, скрывать мне нечего, — пожал я плечами.
Второй оперативник аккуратно и молча прошел вдоль стен, приглядываясь к верстаку, инструментам и системному блоку, но ничего не трогая руками. Соколов тем временем встал у стола, держа руки на виду, и начал опрашивать меня ровным, почти нейтральным тоном — без наезда, но с внимательным изучением каждого моего движения и фальши в голосе:
— Алексей Викторович, у нас к вам несколько уточняющих вопросов. Две недели назад с вашего IP-адреса поступило обращение в Администрацию Президента. А вчера в сети появился массив инженерных данных, совпадающий по терминологии с вашим письмом.
Скажите, эти схемы и публикации — ваших рук дело? Или вы действуете по чьей-то указке?
— Только моих, — спокойно ответил я, смотря ему прямо в глаза. — От первой до последней строчки. И действую я исключительно по своей инициативе.
Соколов едва заметно прищурился, фиксируя мою реакцию:
— Вы осознаете, что опубликованные материалы затрагивают вопросы национальной безопасности и принципы работы потенциально опасных установок? Зачем нужно было сливать эти чертежи в открытый доступ, да еще и на зарубежных площадках? Вы понимаете, что этими схемами теперь могут воспользоваться в том числе и недружественные государства?
Я вздохнул, оперся спиной о край верстака и ответил без тени вызова, предельно открыто:
— А что мне оставалось делать, Сергей Петрович? Я ведь сначала поступил так, как обязан был поступить любой нормальный гражданин. Написал официальное предложение, расписал технологию, предложил государству готовый щит для неба. И что в ответ? "Ваше обращение перенаправлено в профильное ведомство". Свои от меня просто открестились. Списали на бред очередного сумасшедшего изобретателя и убрали под сукно.
Я сделал паузу, давая ему вдуматься в мои слова.
— Поэтому я сделал подарок сразу всем. Если система не хочет замечать технологию сверху — она зайдет снизу, через весь мир. Но у вас, как у представителей моей страны, всё еще есть огромное преимущество.
Соколов чуть наклонил голову, внимательно слушая:
— Какое преимущество, Алексей Викторович?
— Вы были первыми, у вас под боком есть действующий прототип и автор всей этой системы, — я кивнул в сторону сарая. — Пока остальные страны пытаются разобраться в чертежах, допереть до физики вихря и наладить кустарную сборку, вы прямо сейчас можете занять лидирующую роль и возглавить это движение. Взять технологию под свой контроль, масштабировать её на промышленном и военном уровне. И я готов этому максимально поспособствовать.
В комнате повисла тяжелая, плотная тишина. Второй оперативник закончил беглый осмотр халупы и тихо встал за спиной Соколова.
Майор всматривался в меня несколько секунд, явно оценивая: перед ним фанатик, продажный агент или действительно человек, сделавший ход конём от безысходности.
— Подробнее про "максимально поспособствовать", Алексей Викторович, — наконец тихо и сдержанно произнес Соколов. — Что конкретно вы предлагаете?
— Присаживайтесь, — я повторно указал на табуреты.
На этот раз Соколов и его коллега не стали отказываться. Они молча сели и приготовились слушать. Ситуация перешла из фазы беглой проверки в фазу предметного разговора.
— Поймите простую вещь, — продолжить я, опершись локтями о стол. — Та технология, которую я выложил и которая лежит в основе этих устройств, на корню противоречит некоторым привычным законам физики и академическим догмам. По всему миру сейчас начнется колоссальное сопротивление. Не от злого умысла, а просто от инерции мышления. Большинство ученых — мировых институтов и наших академиков — встанут на дыбы. Они будут орать, что этого не может быть, потому что не может быть никогда.
Соколов чуть заметно кивнул, фиксируя логику.
— Этот процесс неприятия и дебатов может затянуться на месяцы, если не на годы, — продолжал я. — Пока эти ученые мужи разберут всё по деталям, пока соскребут со своих мозгов стереотипы, по косточкам переберут каждую формулу и на пальцах поймут, как на самом деле работает эфирный вихрь — пройдет уйма времени. И эта академическая трусость станет настоящей палкой в колесах прогресса.
Я посмотрел Соколову прямо в глаза, понизив голос, но сделав тон максимально убедительным:
— Но тот, кто сориентируется первым… Кто отбросит догмы, перестанет ждать одобрения от заскорузлой науки и просто возьмет эту технологию за основу своего технологического и промышленного развития — тот и станет абсолютной ведущей державой. Вы сможете не просто догнать кого-то, а сходу возглавить всё это новое направление, пока остальные на Западе и Востоке будут годами сомневаться, писать статьи и спорить на конференциях.
Соколов переглянулся со своим спутником. Взгляд майора стал еще более собранным. Было видно, что он прекрасно понимает масштабы и политический вес того, о чем я говорю.
— Допустим, — сдержанно ответил Соколов. — Мы понимаем этот потенциал. Но какова в этом ваша личная роль, Алексей Викторович? Чего конкретно вы хотите от нас прямо сейчас?
— Я предлагаю создать особое подразделение, — сказал я, глядя прямо на Соколова. — Ведомственное или межотраслевое — решать вам. Оно должно заняться развитием этой принципиально новой ветки технологий и промышленности. И я готов возглавить этот процесс прямо сейчас. Без раскачки и бюрократической волокиты.
Соколов на секунду задумался, взвешивая услышанное. На его лице отразилась напряженная работа мысли: решение выходило за рамки стандартных инструкций, но и ситуация была беспрецедентной.
— Ну что ж, — наконец произнес майор, поднимаясь с табурета. — Аргументы весомые. Собирайтесь, Алексей Викторович. Выезжаем прямо сейчас.
Я окинул его ироничным взглядом и слегка ухмыльнулся:
 
А может, лучше вылетаем? Так будет раз в десять быстрее. Если мы держим курс на Москву, то на моем «корыте» мы доберемся туда минут за десять. А на вашей «Весте» у нас уйдут сутки, если не больше, с учетом всех заторов и пробок.
При этих словах у обоих оперативников буквально вытянулись лица. На мгновение в комнате зависла звенящая пауза. В глазах Соколова и его молчаливого напарника мелькнул нешуточный испуг — идея сесть в кустарный аппарата с эфирным вихрем явно не входила в их утренний инструктаж.
— Нет, Алексей Викторович, — быстро и категорично возразил Соколов, сглотнув сухой ком. — Исключено. Мы не имеем права так рисковать. У нас четкий протокол перемещения гражданских лиц и спецгрузов.
— На вашей машине риска будет в разы больше, Сергей Петрович, — настойчиво перебил я. — Подумайте сами: банальная авария на трассе, пробитое колесо, банальный укроповский или коммерческий беспилотник-камикадзе, прорвавшийся к шоссе… Да мало ли что может случиться на открытой дороге за тысячи километров? Нас там словно на ладони видно.
Я сделал шаг к окну и кивнул в сторону сарая:
— А на моей штуке нас не засечет ни один существующий радар — ни наш, ни вражеский. Мы поднимемся в верхние слои, пройдем маршрут за считанные минуты и сядем ровно там, где вы скажете — хоть на плацу закрытого объекта, хоть на ведомственной вертолетной площадке в центре столицы. Безопасно, бесшумно и без единого следа для чужой разведки.
Второй оперативник, который до этого молча стоял за спиной у Соколова, шагнул вперед. В его голосе прорезалась жесткая, профессиональная подозрительность:
— Нет, это исключено! А где гарантия, что вы не увезете нас прямо сейчас в одну из стран НАТО? 
Я искренне усмехнулся такой шпионской паранойе:
— Гарантия стопроцентная. По одной простой причине: за рулем будете вы.
В комнате снова наступила тишина.
— В смысле — «мы»? — переспросил Соколов, налобные морщины у него углубились.
— В прямом. Если вы сами не захотите лететь в НАТО, то мы туда точно не попадем. Я сажусь на пассажирское место, штурвал в ваших руках. Я полностью в вашей власти. 
Они снова переглянулись. Идея посадить сотрудника за штурвал неопознанного летательного аппарата явно ломала все инструкции ведомства.
— Но для того, чтобы вести эту штуку, нужно учиться летать, — возразил Соколов. — Мы пилотажных училищ не оканчивали.
За тридцать секунд всё объясню, — отмахнулся я. — На этой штуке сможет летать пятилетний ребенок. Там управление проще, чем в детском аттракционе. А уж ориентироваться в пространстве и по картам вы, думаю, умеете не хуже меня.
У оперативников началась настоящая внутренняя ломка. В их глазах боролись два чувства: железный устав и дикое, нечеловеческое любопытство вместе с пониманием, что срезать дорогу до Москвы за десять минут без единого радара — это колоссальный козырь.
— Ладно, — наконец тяжелым тоном выдохнул Соколов, утирая пот со лба. — Сходу ничего не обещаю. Я пока не могу сказать ни «да», ни «нет». Но сначала покажите, что там с управлением. Сделаем пробный взлет и посадку тут, на месте. Посмотрим со стороны. Если всё нормально — тогда и будем решать.
— По рукам, — кивнул я. — Пошли к сараю.
Мы вышли из халупы во двор. Накрапывал мелкий ноябрьский дождь, сырой морской ветер с Фиолента обжигал лицо. Водитель «Весты», всё это время дежуривший у забора, при нашем появлении подтянулся и напрягся.
Я подошел к дощатой калитке сарая, сдернул засов и отпахнул деревянные створки настежь. Достал из кармана банальную связку ключей, отцепляя старый зазубренный ключик от советских «Жигулей». Вставил его в замок на обшивке, повернул с легким щелчком и потянул на себя низкую дверь-крыло.
Второй оперативник, увидав эту картину, аж поперхнулся:
— Вы… вы серьезно? Жигулевским ключом?! На этом я точно никуда не полечу! Это же чистейшее самоубийство!
Я не стал вступать в споры, просто забрался в кабину и тумблером включил внутреннее освещение. Внутри аппарата мягко загорелась светодиодная лента. Соколов с осторожностью наклонился и заглянул внутрь капота. Его взгляд упал на жигулёвское кресло, прикрученное прямо к OSB фанере на строительные уголки, и пару самодельных рычагов с пластиковыми рукоятками от велосипеда.
Майор медленно выпрямился, потирая переносицу, и сокрушенно качнул головой:
— Нет, Алексей Викторович… При всем уважении к вашей инженерной мысли — это исключено. Нас же руководства просто засмеет, если мы на этом табурете разобьемся.
И тут в кабину тихо вошел их водитель — тот самый парень в строгой форме, который все это время дежурил у забора. Из всех троих он один смотрел на виману совсем другими глазами. Пока мы вели переговоры в доме, он успел намертво прильнуть к щели в заборе и разглядеть матовый корпус.
Парень буквально просиял. Он сделал шаг вперед, чуть ли не вцепился в отвороты куртки Соколова и с замиранием сердца, почти умоляюще прошептал:
Товарищ майор… Сергей Петрович! Разрешите мне! Ну пожалуйста, разрешите! Я опробую! Я же вижу, как она устроена, это же сказка! Разрешите мне за штурвал!
Соколов от такой пылкости подчиненного слегка опешил:
— Ты сумасшедший, Степан? А «Весту» нашу кто в Москву повезет? 
В этот момент второй оперативник, который только что чуть не крестился при виде жигулевского ключа и окончательно обосрался от мысли о полете, мгновенно подхватил идею:
— Сергей Петрович! Давайте я «Весту» поведу! Разрешите мне! Я спокойно, по трассе доеду! В лучшем виде доставлю!
Он панически цеплялся за любую возможность остаться на грешной земле и намертво вцепиться руками в обычный автомобильный руль.
Соколов перевел взгляд с горящего глазами водителя Степана на бледного, перепуганного напарника, затем посмотрел на меня и только тяжело вздохнул.
— Ну, ладно… Давайте, Алексей Викторович, объясняйте Степану, как на этом «корыте» летать.
Но объяснять, по сути, уже было некому: Степан оказался в пилотском кресле буквально мгновением —пулей уселся в кресло! Он уже сжимал рукоятки, и глаза у него горели настоящим детским восторгом.
— Да что тут рассказывать-то, Сергей Петрович! — азартно выпалил Степан, гладя рычаги. — Всё же предельно понятно! Вот этот рычаг — подъём и тяга, этот — направление, праволево, вперёд-назад. Ну что, поехали, что ли? Алексей Викторович, затворяйте дверцу!
— Подожди газовать, орёл, — остановил его Соколов, заглядывая в тесную кабину и озираясь по сторонам. — А сидеть-то мы на чём будем? Тут одно кресло всего.
— Ну, надо было табуретки из дома захватить, — пожал я плечами. — Говорил же, разговор долгий будет.
Соколов повернулся к своему напарнику, который всё ещё стоял у входа в сарай, бледный как полотно, и с облегчением перебирал в кармане ключи от «Весты».
— Слышь, перепуганный, — хмыкнул майор. — Раз уж ты у нас на колёсах остаёшься, будь другом, сгоняй в халупу за двумя табуретками. А мы пока тут с техникой освоимся.
Напарник метнулся в дом так быстро, будто за ним гонялись все собаки Крыма. А Степан тем временем уже поглаживал рукоятки и с нетерпением посматривал на меня:
— Ну что, Алексей Викторович, пока он бегает — заводим?
Пока перепуганный напарник бегал в дом за табуретками, Соколов подошел к аппарату вплотную, пригнулся и осторожно потрогал пальцем стык металлической обшивки. В его взгляде всё еще боролись профессиональный скепсис и выученная осторожность.
Алексей Викторович, — вкрадчиво спросил майор, глядя на меня снизу вверх. — А вы сами-то на этой штуковине летали? Испытывали её вообще? Насколько она надёжна? А то сядем сейчас, а у вас тут какой-нибудь контакт отвалится на высоте ста метров.
— Почти каждый вечер над Крымом, — спокойно ответил я, опираясь о дверной проем. — Закат посмотреть. Недавно в Сибирь летал (там уже снег лежит), на Урал — на родину мотнулся, проведал места. Работает как часы.
Соколов от такой будничности даже бровь подмял:
— В Сибирь?.. За вечер? И что, реально вас ни один радар не засек? Ни ПВО, ни гражданские службы? 
— Сергей Петрович, ну если бы меня хоть один радар видел, я бы тут с вами сейчас не сидел и про табуретки не рассуждал, — ухмыльнулся я. — Меня бы еще при первом вылете над Крымом сбили. А так — ни звука, ни засветки на локаторах. Полная невидимка.
В этот момент в сарай прибежал второй оперативник. В руках он сжимал две наши деревянные табуретки, держа их перед собой как щит.
— Вот! — выдохнул он, передавая их в кабину и тут же отступая на шаг назад, к безопасной «Весте». — Держите вашу мебель. Я пошел в машину, буду на связи!
— Лети уже, герой, — усмехнулся ему вслед Соколов.
Мы затащили табуретки внутрь. Я установил их за спинкой пилотского кресла, где как раз хватало места для двух пассажиров. Соколов осторожно примостился на одну из них, упершись коленями в переборку, а я занял вторую, ближе к люку.
— Ну всё, Степан, — сказал я, закрывая дверцу, — Поехали! — и махнул рукой…
 
Глава 15. На Луну хочу
Первые пять минут полёта прошли с дивной, почти сюрреалистичной гладкостью.
Мы шли на умеренной высоте, и сквозь круглое нижнее стекло иллюминатора земля просматривалась как на гигантской интерактивной карте. Полночная Россия расстилалась под нами россыпью золотых паутин: четко прослеживались ночные трассы, мерцали развязки, а крупные города узнавались с первого взгляда. Проскочили подсвеченный огнями Ростов-на-Дону, следом вспыхнул и ушёл назад Воронеж. Ориентироваться по этой визуальной навигации было проще простого — мы шли строго по выверенному вектору на север, срезая все земные изгибы.
А вот ближе к Московской области снизу поползла густая, плотная как вата, низкая облачность. Земной ориентир мгновенно смыло свинцовым киселем. Чтобы не идти вслепую, пришлось забираться повыше — туда, где над облачным морем хотя бы угадывались черные силуэты рельефа и светящиеся пятна агломераций.
 
Но Степан, дорвавшись до управления виманой, явно переоценил филигранность своей шофёрской хватки. В какой-то момент он слишком уверенно и размашисто потянул рычаг высоты на себя.
Аппарат не просто взмыл — его буквально вытолкнуло вверх! Воздух за бортом мгновенно разредился, и мы махом проскочили верхнюю кромку атмосферы, выскочив в глубокую, иссиня-черную стратосферу. Звёзды здесь не мерцали, а горели ровными, злыми иглами.
— Ого-о-о… — протянул Степан, затаив дыхание.
Прямо перед его стеклом огромным, ослепительно-белым фосфорным диском висела Луна. В её холодном свете кабина виманы озарилась мертвенным серебром.
— Алексей Викторович! — Степан аж подпрыгнул на своём жигулёвском кресле, тыча пальцем в окно. — Смотрите! Луна! А давайте туда, а? Ну ненадолго! Заскочим, глянем одним глпзком и назад!
— Степан, ты с ума сошёл?! — у меня аж дыхание перехватило от его энтузиазма, но я тут же взялся за матчасть: — Ты аккуратнее с рычагом! Пойми простую физику: чем выше мы поднимаемся, тем меньше плотность среды и сопротивление. В стратосфере эфирный вихрь крутит в разы эффективнее, рычаги становятся сверхчувствительными! Чуть сильнее потянул — и мы ускоряемся в геометрической прогрессии. Нас сейчас вынесет так, что тормозить за Юпитером будем!
— Так это же отлично! — загорелся Степан ещё сильнее, глаза у него стали размером с наши боковые иллюминаторы. — Раз ускоряемся быстро, так мы до Луны за пару минут долетим! Что нам стоит-то?! Давайте, ну давайте долетим! Когда ещё такой шанс выпадет?!
Соколов, сидевший на облупленной табуретке за его спиной, от такой наглости едва не проглотил язык. Лицо майора мгновенно налилось строгой чекистской краской.
— Выполнять приказ, сержант! — гаркнул Соколов, стараясь перекрыть гул генератора. — Какая Луна?! У нас боевая задача — Москва! Курс на столицу, я кому сказал!
Но Степан, заворожённый лунным диском, кажется, вообще забыл про субординацию. Он продолжал сжимать рычаг, и вимана упрямо набирала высоту.
Тогда Соколов повернул ко мне лицо. Это надо было видеть: в глазах сурового майора госбезопасности читалась настоящая, нескрываемая паника и просящий, почти умоляющий взгляд. Он беззвучно шевелил губами, всем своим видом умоляя меня вмешаться и привести этого безумного водилу в чувство, пока мы реально не выскочили на околоземную орбиту.
Я откашлялся, оперся рукой о центральную колонну и максимально серьезным, деловым тоном произнес:
— Степан, отставить Луну. Нас туда всё равно не пустят. Мы по требованиям не проходим.
Степан на секунду завис и удивленно обернулся через плечо:
— В смысле — не пустят? Почему это?! Вот же она, рядом! Кто нас не пустит-то? Там же нет никого!
— Ну как — кто? Правила для всех одни, — пожал я плечами с абсолютным хладнокровием. — Там строго строгий дресс-код. Ты на чём сидишь? Ладно, у тебя хоть кресло от «Жигулей». А мы с майором на чём? Посмотри на эти табуретки! Старые, облупленные, краска с ножек облезла, вот-вот под нами развалятся. Чтобы на Луну заходить, тут полная эстетика нужна. По инструкции эти табуретки надо сначала выкрасить в соответствующий бело-розовый цвет. Под Лунтика. Без этого на лунную орбиту даже не заикайся — засмеют.
Степан вытаращился на меня, потом перевел взгляд на мои ноги, где красовалась обшарпанная кухонная табуретка, и обиженно буркнул:
— Вы издеваетесь надо мной, да?..
— Никаких издевательств, чистая информативность, — отрезал я. — Рули в Москву!
Кое-как, совместными усилиями и угрозами Соколов выбил из Степана лунный романтизм. Сержант вздохнул, сбросил тягу и судорожно закрутил рукоятку снижения. Вимана пошла камнем вниз, снова пробивая плотные слои облачности.
Земля приблизилась мгновенно. Под нами снова запестрели огни, заблестела широкая водная гладь, разбивающая город на рукава.
Соколов прильнул к боковому иллюминатору, всматриваясь в ночной пейзаж. Вдруг его бровки поползли вверх, а челюсть медленно пошла вниз.
— Опа… — тихо произнес майор. — Гляди-ка… Мы, кажись, проскочили.
— В смысле — проскочили? — переспросил я.
— В прямом! — Соколов ткнул пальцем в стекло. — Это же Питер! Вон она, Нева! Вон Петропавловская крепость, я отсюда даже полуденную пушку угадываю! Степан, ты куда нас завёз, Сусанин хренов?! Какая нафиг Нева?! Нам в Москву надо было! Давай назад рули!
Степан, окончательно сбитый с толку стратосферой и лунными фантазиями, виновато сжался в жигулёвском кресле, крутанул рычаг на сто восемьдесят градусов и дал газу. Вимана развернулась на месте без малейшего заноса и рванула обратно на юг.
Спустя буквально пару минут бешеной гонки над ночными трассами мы наконец снизились в заданном районе. Под нами расстилался густой подмосковный лес, посреди которого отчётливо просматривался огороженный несколькими рядами сетки и колючки закрытый периметр.
Это был ведомственный объект ФСБ — учебный центр и специальная база подготовки
«Балашиха» (знаменитая в узких кругах как объект «306» в районе Покровки-Пехорки).
Огромная вертолетная площадка в центре комплекса была абсолютно пуста и подсвечена редкими дежурными фонарями.
— Вот сюда, Степа, — с облегчением выдохнул Соколов, утирая пот со лба. — Плавно гаси вихрь и садись прямо на крест. Если мы и тут промахнемся — я тебя лично на Луну пешком отправлю.
Степан аккуратно отпустил рычаг высоты. Синеватое свечение за стеклами погасло, гул затих. Вимана бесшумно и мягко, как пушинка, опустилась ровно в центр бетонного круга.
Забор, вышки охраны и строгие корпуса Подмосковной базы встретили нас ночной тишиной. Мы прилетели.
Я медленно вышел из кабины на прохладный подмосковный воздух. После тесной виманы и всех этих стратосферных виражей тело откровенно затекло. Я поднял руки вверх, с удовольствием потянулся и размял затекшую спину. Часы показывали, что вся наша эпопея с вылетом с Фиолента, незапланированным заездом на околоземную орбиту, байками про «бело-розовые табуретки» и крюком через Санкт-Петербург заняла от силы минут пятнадцать–двадцать.
Пока я дышал свежим ночным воздухом, внутри аппарата разворачивалась своя драма. Соколов сидел на табуретке, пытался перевести дыхание и силой воли возвращал себе привычный майорский вид, борясь с накатившим шоком. А Степан, расплывшись в блаженной улыбке, все так же мертвой хваткой сжимал рукоятки управления — казалось, его из этого жигулевского кресла теперь можно было выкорчевать только вместе с обшивкой.
И в этот момент тяжелые двери ближайшего корпуса базы распахнулись.
Из здания на вертолетную площадку вывалилась внушительная группа: с десяток сотрудников в полной экипировке, с автоматическим оружием наперевес, на бегу рассыпаясь веером. Они бежали по бетону прямо к нашей неопознанной матовой тарелке, ярко освещенной прожекторами периметра, явно не понимая, откуда в центре закрытого объекта «Балашиха» за секунду до этого образовался неизвестный аппарат без единого сигнала на радарах.
Я мгновенно оценил градус драматизма и снова поднял руки вверх. Правда, на этот раз уже безо всякой эстетической разминки, а исключительно из соображений банального самосохранения — чтобы в меня от избытка чувств не всадили пару магазинов. Судя по выражениям лиц набегающей группы захвата, я для них в эту секунду выглядел как заблудившийся инопланетянин, который наелся галлюциногенных грибов и решил по ошибке приземлиться на территории сверхсекретной базы ФСБ.
Однако по мере приближения бойцы начали считывать обстановку. Вражеского десанта не наблюдалось, я стоял с поднятыми руками и абсолютно мирной физиономией, а сам «космический корабль» подозрительно напоминал гибрид бочки, поликарбоната и жигулёвских запчастей. Элитный спецназ слегка расслабился, автоматы опустились стволами вниз, и вместо штурма началась фаза глубокого культурного шока.
Они окружили меня плотным кольцом и стали изучать с ног до шнурков, переглядываясь с немым вопросом: «Это вообще, что сейчас было?»
Один из бойцов осторожно наклонился и заглянул в открытый люк-крыло виманы. Там, в полумраке кабины, на облупленной кухонной табуретке восседал майор Соколов. Взгляд у майора был стеклянный, а выражение лица выражало глубокое переосмысление всех существующих инструкций ведомства.
—Петрович?! — поперхнулся оперативник, едва не уронив фонарь. — Вы?! А… а вы как тут? Из этого?!
Тут его взгляд сместился левее, на пилотское кресло.
— Стёпа?! И ты здесь?! А ты-то что тут делаешь?!
Соколов кое-как вернул себе контроль над опорно-двигательным аппаратом, сошел с табуретки и, слегка пошатываясь, с величественным видом вывалился из кабины на бетон. А вот с водителем Степаном возникла техническая накладка: парень намертво вцепился пальцами в пластиковые велосипедные ручки и отказывался покидать кабину добровольно. В итоге бойцам пришлось выносить блаженного сержанта на руках — прямо вместе с его неистребимым детским восторгом.
Едва ноги Степана касались подмосковного бетона, у него сорвало клапан. На парня напал такой лютый, безудержный словесный понос, что он начал палить словами без паузы на вдох, с брызжущей слюной и безумным азартом в глазах:
— Ребята! Мужики! Вы не представляете! Я Луну видел! Она вот такая огромная! Мы туда могли долететь за две минуты! За две! Но наши табуретки… понимаете, наши табуретки не покрашены! В бело-розовый цвет! Под Лунтика! Из-за этого нас туда не пустили по дресскоду! Но я всё равно туда полечу! Слышите?! Пустите меня обратно! Я очень хочу на Луну! Разрешите еще круг сделать! Алексей Викторович, ну скажите им! Разрешите полетать, ну пожалуйста-а-а!..
Спецназовцы смотрели на своего штатного водилу, как на человека, которого только что укусил бешеный марсианин. Кто-то тихо покрутил пальцем у виска, кто-то судорожно сглотнул, а старший группы медленно перевёл тяжёлый, наливаемый свинцом взгляд с ошалелого Степана на меня. Ситуация явно выходила за рамки устава караульной службы.
Заметив, что бойцы начинают смотреть на меня не просто с подозрением, а как на опасного гипнотизера-сектанта, совратившего верного сержанта, в процесс решительно вмешался Соколов.
Майор поправил куртку, принял максимально строгий служебный вид и, загородив меня плечом от направившихся было ко мне оперативников, гаркнул:
— Так! Отставить «Лунтика»! Степана отведите в санчасть, пусть ему валерьянки капнут или накроют чем-нибудь тёплым. А этого… — Соколов выразительно кивнул в мою сторону, посмотрев на старшего группы. — Этого не трогать. Человек со мной. Это наш главный специалист. Вся эта махина — его рук дело.
Бойцы переглянулись, снова посмотрели на матовую тарелку, потом на бредящего о белорозовых табуретках Степана, но спорить с майором не стали. Поняли одно: ночь перестаёт быть тоскливой.
Караульные подхватили орущего о бело-розовом «дресс-коде» Степана под мышки и потащили в сторону санчасти, а Соколов тем временем сделал десяток шагов по бетонному плацу. С каждым шагом к майору возвращались прежняя выправка, чекистская спесь и способность здраво мыслить.
Он остановился перед старшим дежурной группы, сурово насупил брови и, возвращая себе привычный начальственный тон, задал вполне логичный вопрос:
— Так, а я не понял… А вам что, капитан, от напарника моего сигнал не проходил? Разве он вам не сообщил о нашем прибытии? Я ему дал на этот счёт чёткие, однозначные распоряжения!
Дежурный капитан и бойцы переглянулись с нескрываемым изумлением.
— Никак нет, товарищ майор! Никаких оповещений не поступало. Вы же утром на «Весте» уехали в Крым. Мы рассчитывали, что вы вернётесь в лучшем случае через двое, а то и через трое суток — пока туда доедете, пока обратно… А вы тут… на этом… через пятнадцать минут с неба свалились! Нас дежурка по тревоге подняла, думали — несанкционированное проникновение в закрытую зону!
Соколов на секунду завис.
— Странно… — пробормотал он, озадаченно потирая подбородок. — Я же ему под запись сказал: как только тронемся — сразу дать шифровку на базу, предупредить дежурку…
И тут прямо на лице майора отразилась напряжённая работа извилин. До него медленно, но во всей полноте дошло, почему напарник, оставшийся в «Весте», так и не решился набрать дежурного.
Соколов представил себе эту картину: сидит перепуганный оперативник за рулём служебной «Лады» где-то под Симферополем, берет секретную рацию и абсолютно серьёзным голосом докладывает в Подмосковье: «Центр, примите радиограмму. Майор Соколов вылетел к вам на неопознанной летающей тарелке из фанеры и поликарбоната на трёх кухонных табуретках. Ориентировочное время в пути — десять минут. Встречайте на плацу, стрелять не нужно».
Естественно, бедолага просто пожалел свою карьеру и психическое здоровье дежурного офицера. Скажи он такое по спецсвязи — его бы прямо на первом же посту ДПС заблокировали и отправили на освидетельствование в психиатрию.
Соколов тяжело вздохнул, слегка кашлянул и решил дальше эту тему не педалировать.
Но капитан, не сводя глаз с матовой тарелки, из которой всё ещё доносился тихий запах статического озона, завалил майора лобовыми вопросами:
— Товарищ майор, да вы объясните толком! Что это вообще за пепелац?! Откуда он взялся? На локаторах — полный ноль, визуально проявился уже над самым плацем! Это что, НАТО? Инопланетяне? Что происходит-то?!
Дежурные спецназовцы вылупились, сгорая от нетерпения.
Соколов, которому пришлось на ходу перестраивать мозг с привычных ведомственных инструкций на абсолютно безумную реальность, скрипнул зубами. Было видно, как со скрипом проворачиваются его извилины, пока он судорожно подбирал формулировки, которые звучат достаточно солидно и при этом не заставят капитана отправить в санчасть вслед за Степаном ещё и целого майора.
— Значит так, капитан… — с паузами, сопя и подбирая каждое слово, веско начал Соколов. — Вопросы отставить. Информация с грифом «Особой важности». Это опытный, экспериментальный образец… принципиально нового типа… стратегического вооружения и локальной защиты воздушного пространства.
Спецназовцы вылупили глаза ещё сильнее.
— Натурные испытания прошли успешно, — продолжал Соколов, всё больше входя в роль и напускав на себя максимально загадочный и секретный вид. — Доставлен секретным ходом напрямую из региона испытаний для показа вышестоящему руководству ведомства и Министерства обороны. А этот человек… — Соколов снова указал на меня, — главный конструктор и наш ведущий специалист. Без его санкции к аппарату близко не подходить, руками ничего не трогать!
Капитан с уважением и глубоким священным трепетом посмотрел сначала на матовый корпус виманы, потом на меня.
— Понял, товарищ майор! — четко чеканя слова, ответил капитан. — Объект под охрану возьмём, периметр перекроем!
— Вот и отлично, — выдохнул Соколов, утирая холодный пот со лба. — А теперь организуй нам закрытый кабинет, чай и прямую связь с генералом. Нам предстоит очень долгий и очень непростой разговор.
 
Глава 16. На ковёр
Меня оставили в приёмной. Два молчаливых спецназовца с автоматами встали по обе стороны от дивана, изображая почетный караул, а Соколов один шагнул за массивную дубовую дверь генеральского кабинета.
То, что началось за этой дверью через секунду, сложно было назвать докладом. Там бушевал ураган. Даже сквозь толстый дубовый массив и звукоизоляцию до меня долетали отдельные раскаты генеральского баса, от которых у дежурного сержанта в приёмной нервно подрагивал карандаш.
Генерал-лейтенант — грудастый мужик с багровым от гнева лицом — ходил за своим монументальным столом и обрушивал на Соколова такой шквал децибел, что в серванте зазвенели хрустальные графины.
— Соколов! Ты совсем из ума выжил?! — орал генерал, размахивая руками и едва не брызгая слюной на полированный дуб. — Какого хрена мне дежурный по базе докладывает, что на наш сверхсекретный, закрытый объект внезапно, без предупреждения, без позывных и сигналов опознавания садится какая-то неопознанная хрень?! Вы что там, в своем Крыму, перегрелись?! У нас тут караул по тревоге поднят! Что за цирк ты тут устроил?!
Соколов стоял, вытянувшись по стойке «смирно», но сохранял железобетонное спокойствие.
— Товарищ генерал, — ровным, чеканным голосом ответил Соколов, выждав, пока начальник немного выдохнет. — А как, по-вашему, я должен был поступить? Каков был ваш приказ? Доставить изобретателя и действующий прототип на базу в кратчайшие сроки.
— Как поступить?! Как по инструкции положено! — взревел генерал, со всей дури хлопнув ладонью по столу. — Ты должен был погрузить объект на спецплатформу, накрыть брезентом, поставить два экипажа сопровождения с автоматами и везти сюда по правилам режимных перевозок!
— Товарищ генерал, — спокойно перебил его майор. — Вы себе эту спецплатформу представляете? Объект представляет собой цельнометаллический сферический корпус диаметром четыре метра и высотой более двух. Сложнейшая геометрия. Он ни на одну стандартную платформу не поместится — это негабарит высшей категории, который застрянет под первым же путепроводом! Единственный способ перевезти его сушей — распилить на четыре части.
— Ну и распилили бы! — захлёбывался гневом генерал. — Замаскировали бы под строительный мусор! Вызвали бы грузовой вертолёт Ми-26, подцепили на внешнюю подвеску в ночное время!
— И сколько бы это времени заняло, Алексей Сергеевич? — тихо спросил Соколов. — Заказ вертолёта, согласование коридора, распил, увязка… Минимум трое суток. А технологию, между прочим, уже вчера в сеть слили. У нас каждая минута на счету!
— Да какое нахрен время?! — рявкнул генерал, окончательно теряя самообладание и багровея до свекольного оттенка. — Нам не время важно, нам важно, чтобы у нас порядок и секретность соблюдались! Инструкцию ФСБ РФ никто не отменял! А если бы ваш пилот в процессе полёта изменил маршрут? Если бы он вас, идиотов, увёз прямо в страну НАТО?! И этот секретный аппарат оказался бы в руках наших врагов?! Вы об этом своими майорскими мозгами подумали?!
Соколов даже глазами не моргнул.
— Это было абсолютно исключено, товарищ генерал.
— Это ещё почему?! — навис над столом начальник.
— Потому что пилотом был наш сержант Степан Иванов.
Генерал на секунду поперхнулся собственным воздухом и застыл с открытым ртом.
— Какой ещё… Степан? — переспросил он, явно не веря своим ушам. — Наш водитель Степан?!
— Так точно, — невозмутимо чеканил Соколов. — Сержант Иванов, Ваш протеже. А я сидел у него за спиной, контролировал маршрут и в любой момент мог перехватить управление.
Генерал медленно опустился в свое кожаное кресло. Молча протянул руку, взял с подноса хрустальный стакан, налил из графина воды и жадно выпил его до дна. Его зубы ощутимо постукивали о край стакана. Слегка успокоившись, он посмотрел на Соколова уже не с гневом, а с глубоким, тяжелым подозрением.
— Соколов… — гораздо более ровным, но звенящим от напряжения тоном произнес генерал. — То есть вы хотите сказать, что эту новейшую, секретную хрень пилотировал штатный водитель гаража, сержант Иванов?
— Так точно, товарищ генерал.
— И… сколько времени ушло на его спецподготовку? Год? Месяц? Сколько он учился пилотированию этой тарелки?
— Ровно тридцать секунд, — без единой эмоции на лице доложил Соколов. — Ему даже объяснять ничего не пришлось. Там управление проще, чем на детском аттракционе — всего два рычага: один вверх-вниз, второй право-лево, вперёд-назад. Сержант освоил технику прямо в сарае за полминуты и сразу запросился в полет…
Соколов вышел из кабинета генерала слегка взъерошенный, но с довольным выражением лица человека, который только что с честью пережил девятибалльный шторм.
— Всё, Алексей, уходим, — с облегчением выдохнул майор, закрывая за собой массивную дверь. — Тебе туда заходить смысла нет.
Мы двинулись по коридору к выходу, и Соколов на ходу вкратце пересказал суть генеральского бубнежа:
— В общем, расклад такой. Старик сначала рвал и метал про правила перевозок, а потом, когда понял, что твоя тарелка летает быстрее любой ракеты и управляется за тридцать секунд, сменил гнева на милость. Назначил меня твоей персональной «тенью» — буду курировать проект «Прорыв» по линии безопасности, чтобы тебя никто не увёл. И ещё… генерал сказал: раз уж у нас есть один обученный и обкатанный пилот, а на вашей штуке летать безопаснее и быстрее, чем на любом другом транспорте — хрен с вами, летите на ней дальше.
Мы вышли на плац, где у входа в санчасть нас уже ждал Степан. Валерьянка и беседы с фельдшером сделали своё дело — сержант выглядел внешне спокойным и даже немного виноватым. Но как только он увидел нас с Соколовым, в его глазах снова вспыхнул тот самый нездоровый, безумный блеск.
— Степан, — строго обратился к нему майор. — Отставить санчасть. Давай за руль.
Степан на секунду замер и напряжённо, с затаённой надеждой уточнил: — За… за какой руль, товарищ майор? «Весты нету»?..
— За велосипедный, Степа. За тот самый, — усмехнулся Соколов.
Боже, что началось с сержантом! Его привычная уставная походка мгновенно испарилась. Степан стал похож на попрыгунчик — он рванул к стоящей в центре плаца вимане вприпрыжку, подпрыгивая на каждом шагу, точно четырёхлетний ребёнок, которому на Новый год подарили настоящую ракету! Он буквально влетел в кабину через люк-крыло и с нежностью погладил велосипедные ручки управления.
Мы с Соколовым привычно заняли свои места на кухонных табуретках. Степан дал газ, синеватое свечение окутало корпус, и тарелка бесшумно взмыла в ночное подмосковное небо.
Маршрут на Урал занял у нас от силы минут двадцать. Для виманы, идущей в верхних слоях атмосферы без сопротивления воздуха, расстояние в две тысячи километров было просто легкой прогулкой. Степан вести аппарат уже наловчился, больше на Луну не рвался и работал рычагами филигранно. 
Мы приземлились на специальной посадочной площадке закрытого научнопроизводственного комплекса Минобороны, скрытого глубоко в уральских лесах. Оставив виману мы с Соколовым спустились в подземный зал заседания.
Туда ночной тревогой созвали весь Цвет российской военной науки: главных конструкторов авиационных бюро, ведущих академиков-физиков, директоров оборонных заводов и генералов из Управления перспективных исследований. В воздухе стоял стойкий запах сигаретного дыма и дорогого кофе. На гигантских экранах висели чертежи привычных турбореактивных двигателей и гиперзвуковых глайдеров, а академики в зале крутили в руках распечатки моего «инфо-слива», снобистски поправляли очки и шептались про «гаражный бред» и «нарушение законов термодинамики». 
Я поднялся к трибуне перед сотней лучших умов страны. Смотреть на их усталые, пренебрежительные лица было одно удовольствие. 
 
Уважаемые коллеги, — громко начал я, и голос эхом разнесся по бетонному своду. — Не будем тратить время на пустую теорию. Вы потратили последние сорок лет, строя реактивные трубы, сжигая тонны керосина и высчитывая толщину теплозащиты. Весь этот хлам прямо сейчас можно выкинуть на помойку. И чтобы я не доказывал вам часами очевидное на пальцах и формулах, давайте просто выйдем на свежий воздух. Вы своими глазами увидите то, во что никто из вас никогда не верил, а после этого вернёмся сюда и продолжим наш диалог. 
В зале подлился недовольный гул, но спорить никто не стал — слишком уж убедительно выглядел стоящий рядом майор ФСБ. Вся делегация академиков и генералов, скептически переглядываясь, потянулась за нами на улицу.
На свежем воздухе я подошел к стоящему у виманы Степану и похлопал его по плечу:
— Степа, покажи-ка нашему научному цвету, на что способна эта птичка. Полетай тут, сделай несколько кругов и поддай пилотажа. Покажи им то, что не доступно ни одному авиакосмическому аналогу в мире.
У Степана аж дыхание перехватило, а глаза снова вспыхнули азартом. Он запрыгнул в кабину, задраил люк, и через секунду матовый корпус тарелки окутался едва заметным синеватым ореолом.
То, что произошло дальше, заставило сотню заслуженных академиков и генералов одновременно открыть рты.
Тарелка не просто взлетела — она исчезла. Ни звука рева двигателей, ни пламени, ни потоков воздуха. В одну долю секунды она стояла на бетоне, а в следующую — мгновенно проявилась на высоте полукилометра, замедлившись лишь на мгновение! В момент старта человеческий глаз даже не успевал зафиксировать её перемещение — вимана просто пропадала в одной точке и телепортировалась в другую.
Степан начал с вертикалей. Аппарат мгновенно, со скоростью нескольких махов, падал вниз к самой земле и за пару метров до бетона намертво застывал на месте, без малейшей инерции. Затем выстреливал свечкой вверх на пределы видимости и тут же оказывался снова внизу.
А потом сержант вошел во вкус и начал нарезать геометрические фигуры. Тарелка двигалась идеальным квадратом: рывок под 90 градусов на бешеной скорости — мгновенная полная остановка без какого-либо заноса — смещение вбок — снова остановка и рывок вниз. Обычный пилот на такой траектории превратился бы в фарш от перегрузок в сотни g, но вимана шла идеально гладко, обнуляя массу и инерцию внутри поля.
Переходы между углами квадрата были настолько молниеносными, что в воздухе на пару секунд оставался зрительный фантом — казалось, будто в небе висят сразу четыре тарелки одновременно.
Когда Степан, наконец, бесшумно опустил аппарат ровно на то же место, откуда стартовал, на площадке царила мертвая тишина.
Никто не шевелился. Один из главных конструкторов ракетного концерна так и застыл с поднятой к небу головой, а его шляпа давно свалилась на бетон. Седой академик, который только что шептался про «гаражный бред», медленно снял очки, протер их подол пиджака, снова надел и ошарашенно посмотрел на меня. У генералов лица вытянулись так, будто они только что увидели высадку инопланетян в центре Москвы.
Я усмехнулся, сделал пару шагов вперед и громко разбил оцепенение: — Ну что, господа учёные? Кто из вас наберётся смелости, чтобы прокатиться?
И тут полигон буквально взорвался. Толпа заслуженных деятелей науки, забыв про субординацию, рванула к вимане. Они облепили её, как муравьи: стали щупать матовый холодный корпус, простукивать металл кулаками, чуть ли не на коленях заглядывать под днище в поисках сопел или реактивных струй. А когда увидели внутри кабины две обычные кухонные табуретки и велосипедный руль — у половины профессуры начался лёгкий когнитивный шок.
Со всех сторон на меня посыпался настоящий шквал перекрёстных вопросов: — Какие тут перегрузки?! Как вы компенсируете вектор инерции?! — Это невозможно! Физически невозможно! При таких скоростных рывках человека должно было превратить в мокрую лепёшку об стенку! — Чтобы выдержать такой маневр, нужен пилот с неземным здоровьем! С космическим запасом прочности!
— А вот и нет, — с улыбкой перебил я их шум. — Какое у вас тут у всех здоровье? У кого из присутствующих самое «не космическое» здоровье? Есть добровольцы на тест-драйв?
Народ замялся. — Да вы что, молодей человек! — подал голос один из седых академиков, лауреат всех возможных премий. — Какое прокатиться?! Если кого-то из нас запустить на этих ваших квадратах, это будет последнее, что он сделает в своей жизни! Инфаркт или разрыв внутренних органов на первом же повороте!
— Ничего подобного, — уверенно ответил я. — Внутри виманы вы вообще не почувствуете никаких перегрузок. Наоборот, под действием вихревого поля вы почувствуете себя гораздо лучше, чем сейчас на этом свежем воздухе.
Академики начали нервно совещаться, перешёптываться, но шаг вперёд никто делать не спешил. Каждому хотелось сохранить жизнь, несмотря на научный азарт.
Поняв, что добровольно они до вечера будут высчитывать вероятности, я взял инициативу в свои руки: — Ладно, раз вы не можете решиться, я выберу кандидата сам на своё усмотрение. Но только при одном условии: без возражений и отговорок.
Учёные с опаской переглянулись и синхронно повернулись к Соколову, ища у ФСБ защиты от «сумасшедшего изобретателя». Майор, стоявший рядом в своей отглаженной форме, лишь снисходительно усмехнулся и поправил китель:
А что вы на меня так смотрите, уважаемые? Не переживайте. Я на этой штуке уже два раза летал — и, как видите, прекрасно себя чувствую. Даже спина болеть переставила. Так что выполняйте распоряжение.
Слова фээсбэшника сработали лучше любых научных аргументов. В толпе возобновился быстрый шёпот, и в итоге на роль «испытателя» выдвинули того самого седого профессора физики — академика лет шестидесяти пяти с одышкой, который громче всех кричал про невозможность компенсации инерции.
— Ну, раз партия велела… — вздохнул профессор, бледнея на глазах, и поплелся к вимане с видом человека, идущего на эшафот.
Степан аккуратно помог ему залезть в кабину и усадил на вторую кухонную табуретку. — Вы за поручни-то держитесь, дедушка, но не бойтесь — летим плавно! — подмигнул сержант и закрыл люк.
Через секунду тарелка снова окуталась синеватым ореолом и взмыла в небо. Степан не стал жалеть академика — он повторил ту же программу: мгновенный уход вверх на пару километров, стремительное падение «камнем» и резкие прямоугольные петли с мгновенными остановками. Толпа на земле снова замерла, охая при каждом молниеносном рывке аппарата.
Прошло ровно три минуты. Вимана бесшумно опустилась на бетон. Люк откинулся, и оттуда вылез… совершенно другой человек.
У академика пропала бледность, на щеках играл здоровый румянец, очки съехали набок, а глаза горели абсолютно диким, юношеским восторгом. Он не просто вышел — он буквально выскочил из виманы, тяжело дыша, но улыбаясь во весь рот.
Коллеги мгновенно окружили его: — Анатолий Сергеевич! Живой?! Что чувствовал?! Как перегрузки?! Сердце как?!
— Коллеги… — задыхаясь от захлестнувших эмоций, вымолвил профессор и махнул рукой. — Какая нахрен инерция?! Какая перегрузка?! Да там вообще ничего не чувствуется! Стакан воды поставишь на пол — ни капли не выльется! Наоборот… у меня, кажется, давняя мигрень прошла и суставы крутить перестало! Это… это не просто летательный аппарат, это какая-то фантастика!
В толпе учёных наступил окончательный и бесповоротный перелом. Скепсис испарился без следа, уступив место безудержному профессиональному азарту.
— Вот теперь, господа, — громко сказал я, указывая рукой в сторону подземного бункера. — Когда вопросов по матчасти ни у кого не осталось… идёмте в зал. Будем учиться строить такие штуки в промышленных масштабах.
 
Глава 17. Разбор полётов
Вернувшись в подземный зал, ученые и главные конструкторы уже не шептались про «нарушение законов физики». Анатолий Сергеевич — тот самый профессор, которому вимана за три минуты полета вылечила мигрень — сидел в первом ряду, наспех записывая что-то в блокнот и раз за разом проверяя свои колени, будто удостоверяясь, что всё происходящее ему не снится.
Я поднялся на трибуну, взял маркер и подошел к магнитно-маркерной доске.
— Выбрасывайте из головы сказки про реактивную тягу, давление газов и классическую аэродинамику, — начал я, обведя взглядом утихший зал. — Чтобы собрать хотя бы один рабочий экземпляр, вам придется полностью перестроить мышление.
Я начертил на доске контуры корпуса виманы, обозначив верхнюю и нижнюю полусферы.
— Пространство вокруг нас — это не пустой вакуум. Это квазистатическая, сверхразреженная среда из биполярных микроосцилляторов — эфирных корпускул. В естественном состоянии эта среда имеет радиальный градиент поляризации, направленный к центру Земли. Именно это поляризованное внешнее давление эфира на каждый нуклон вещества мы и привыкли называть весом. 
В первом ряду поднял руку седой академик из института ядерной физики: — Алексей Викторович, позвольте! Если гравитация — это внешнее давление среды, передающееся на субатомном уровне, то металл корпуса и любого здания должен быть для неё прозрачен, как решето для воды. За счет чего аппарат вообще опирается на эфир? Любой металлический корпус пронизывается этой средой насквозь! 
— Отличный вопрос, — я начертил поверх схемы кольцевую матрицу в верхней части корпуса. — Чтобы создать выталкивающую силу, нам не нужна непроницаемая броня. Нам нужно изменить фазовое состояние самой среды. В верхней части аппарата располагается сегментированное кольцо из изолированных пластин. Мы подаем на них высокий статический потенциал и медленно вращаем этот заряд по сегментам. Потенциал сдвигает кокон поляризованного эфира, закручивая его и создавая над аппаратом зону разрежения — эфирную воронку. 
— Но статический заряд распределяет поле симметрично во все стороны! — перебил его коллега, профессор-электродинамик. — Поле от верхних пластин уйдёт вниз, сквозь корпус, и поляризует эфир под аппаратом. Никакой асимметрии не получится! 
— А вот для этого под сегментированные пластины укладывается металлический экранирующий слой, заземленный на корпус — активный экран Гуарда, — я нанес на схему нижнюю подложку. — Поле, идущее вниз, намертво замыкается на этот экран в пределах полумиллиметра. Вниз ничего не излучается, и эфир под аппаратом остается спокойным. A поле, идущее вверх, формирует купол поляризации. 
— Позвольте! — опешил молодой физик-теоретик. — Даже если экран Гуарда замыкает силовые линии, корпускулы эфира всё равно свободно проходят сквозь металл экрана!
Как экран заставит внешнюю среду толкать корпус вверх? 
Подавая высокий потенциал и создавая предельную напряженность поля, мы доводим структуру эфира в зоне экрана до фазового перехода. Поле само создает упругую стену из той среды, в которую погружено! Экран Гуарда становится не просто электростатическим зеркалом, а физическим днищем, о которое опирается гигантское внешнее давление эфирного океана Земли. Сверху давление убрано закрученным полем, снизу давит среда.
Аппарат не «летит» — его выталкивает вверх разность давлений среды. 
Зал загудел. 
Откуда берётся сам статический высокий потенциал?
 — я быстро набросал на доске вертикальную схему центрального отсека. — В центральной вертикальной шахте виманы устанавливается главный блок генерации. Его основу составляют девять пар дисков Боннетти с нейтрализаторами и съёмниками зарядов. Чтобы обеспечить равномерный съём и сформировать точный бегущий статический потенциал на верхнем сегментированном кольце, съёмники и нейтрализаторы размещены строго под углом 40° друг к другу.
 
Я отложил один маркер и взялся за другой, вырисовывая приводы:
— Привод этих дисков осуществляется двумя двигателями постоянного тока. Они специально вынесены за пределы самой пирамиды дисков Боннетти и расположены горизонтально, чтобы исключить наводки и паразитные поля. А теперь главное по безопасности и отказоустойчивости: если в полете заклинит один диск или выйдет из строя съёмник зарядов, аппарат не должен камнем упасть вниз. Поэтому мы делаем три абсолютно идентичных автономных блока, расположенных каскадом — один над другим в той же вертикальной шахте. Три дублирующие системы!
Я поставил жирную точку на самом верху схемы:
— Внимание на вершину шахты. Прямо над этими тремя блоками устанавливается стационарный бестопливный генератор. При запуске виманы он перехватывает питание, снабжая энергией все двигатели постоянного тока, а все излишки генерируемого электричества идут на внутренние потребности аппарата — от бортсети и связи до жизнеобеспечения. Система становится полностью замкнутой и самодостаточной.
— Что касается конструктива и материалов, — продолжал я. — Никаких инопланетных сплавов. Двухслойная сферическая оболочка из медненной стали или алюминия с напылением меди, точно выдержанные диэлектрические прокладки и блок статических генераторов. Всё это способен выдать любой нормальный штамповочный и радиотехнический цех. 
В этот момент тяжелые двери бункера распахнулись. В зал вошел Соколов, держа в руках запечатанный кожаный планшет. Нарушая все правила выступления, он подошел прямо к трибуне, вскрыл пакет и протянул мне официальный бланк с красной полосой гербовой печати.
— Извините, что прерываю, Алексей Викторович, — громко, на весь бункер произнес Соколов. — Только что поступил прямой указ Президента.
В зале наступила тишина. 
— Содержательная часть короткая, — Соколов развернул документ и зачитал четким, раскатистым голосом: — «В целях обеспечения национальной безопасности и скорейшего освоения перспективных технологий, назначить Иващенко Алексея Викторовича Главным конструктором специального проекта "Прорыв". С момента подписания настоящего указа все научно-исследовательские, опытно-конструкторские и производственные подразделения Министерства обороны и ВПК, задействованные в проекте, переходят в прямое и полное подчинение Главного конструктора. Всем остальным министерствам, ведомствам и промышленным предприятиям предписывается оказывать безоговорочное и посильное содействие проекту "Прорыв" по первому требованию».
Соколов сложил лист, посмотрел на онемевших директоров оборонных гигантов и добавил от себя:
— Вопросы по субординации есть?
Вопросов ни у кого не возникло. 
— Первое. Специалистам по связи и навигации. На вас — разработка всего комплекса бортовых систем для виманы. Забудьте про громоздкие стационарные стойки. Вся бортовая радиоэлектроника, спутниковая и альтернативная навигация, системы закрытой связи должны проектироваться в виде стандартизированных быстороразъемных модулей. Монтаж и демонтаж — за считанные минуты. Нам предстоит серия испытаний, и я должен иметь возможность прямо на аэродроме переставлять блоки и подбирать оптимальные конфигурации под разные режимы.
Я провел на доске черту и продолжил:
— Второе. Выделяем отдельное, важнейшее направление — стационарные бестопливные генераторы (БТГ). Стране и проекту нужны земные источники энергии, способные автономно выдавать электричество в любых объемах без капли топлива. Разбиваем линейку по мощностям:
1. Малая мощность: до 5 кВт — мобильные переносные блоки.
2. Средняя мощность: 15 кВт — базовые узлы для автономных объектов.
3. Высокая мощность: линейка на 50, 100, 300, 500 и 1000 кВт.
Я сделал паузу и посмотрел на представителей Минпромторга и главных экономистов ВПК:
— Обращаю особое внимание: по мощным установкам от 100 кВт и выше не упирайтесь слепо в гигантоманию. Жду от вас глубокого сравнительного анализа и экономического
 
обоснования. Если технологически и финансово окажется дешевле и надежнее запустить в серию и поставить в каскад три компактных станции по 100 кВт вместо одной дуры на 300 кВт — мы пойдём по пути модульности. Все расчеты по себестоимости и технологичности производства жду на стол через 48 часов.
— Первую опытно-промышленную партию из десяти виман и стартовую линейку БТГ мы должны выдать через три недели. Работаем круглосуточно. Все свободны, приступайте к формированию рабочих групп!
Спустя три недели мы находились на испытательной площадке научноисследовательского полигона на Урале.
Промозглый туман затягивал хвойный лес, но сам полигон изменился до неузнаваемости. На бетонном поле, окружённом экранированными вышками и мобильными лабораториями, ровной шеренгой стояли десять аппаратов. Это были уже совершенно не похожие на мою первую самодельную виману устройства.
Матовый, глубокого тёмного цвета композит корпуса не бликовал даже под лучами скупого уральского солнца. Чёткая, хищная форма двух идеальных полусфер, разделённых по экватору широким кольцом сложной сотовой структуры — силовой юбкой распределения полей. Верхнее сегментированное кольцо теперь скрывалось под прочным защитным кожухом, и о его наличии догадывался только тот, кто знал чертежи: по окружности верхней полусферы виднелись лишь овальные выходные отверстия для формирования эфирного вихря.
Рядом со мной стояли Соколов, Анатолий Сергеевич и группа ведущих инженеров. На их лицах читалась не просто усталость после трех недель круглосуточной штамповки и сборки, а затаённый, нервный трепет перед тем, что должно было произойти прямо сейчас.
— Модули связи и навигации встали идеально, — тихо доложил главный инженер, поднося к глазам планшет. — На трёх машинах подняли опытные блоки квантовой связи, на остальных — каскадные модули закрытой фазированной навигации. Замена любого блока на аэродроме занимает ровно четыре минуты. Все аппараты к запуску готовы, параметры стабильные.
Я посмотрел на десять матовых дисков, замерших на бетонке.
— Пора проверить, как наш «Прорыв» держит небо, — сказал я, глядя на шеренгу матовых дисков. — Начнем с первой машины.
Степан все это время с нетерпением ждал команды. Он стоял рядом с нами, напряженный как струна, готовый в любую секунду рвануть в бой. Получив долгожданное разрешение, он активировал интерактивный браслет на запястье и точным, привычным движением нажал кнопку пуска на сенсорном экране.
Прошло несколько секунд. Воздух вокруг первой машины внезапно преломился, пошел плотной оптической рябью, и над бетоном задрожало легкое прозрачное марево. Без единого звука, без рева моторов или потоков воздуха аппарат плавно и величественно приподнялся на полметра от земли. Четыре массивные ноги-опоры бесшумно втянулись внутрь композитного корпуса, а над площадкой разнесся, свежий запах озона.
Степан повернул ко мне сияющее лицо и вопросительно посмотрел в глаза.
— Давай, Стёпа, посмотрим, на что она способна, — подмигнул я ему.
Не спуская глаз с виманы, он заскользил пальцами по интерактивному экрану браслета. Аппарат так же мягко, плавно набирая высоту, пошел вверх. Снизошла полная, почти мистическая тишина, нарушаемая только треском статики и шорохом ветра.
Я повернулся к Степану, видя, как осторожно и аккуратно он ведет машину:
— Стёпа, не стесняйся. Что ты осторожничаешь? Небо чистое, аппарат надежный. Делай, как ты любишь!
— Вообще-то я люблю сидеть внутри при этом, — сказал Стёпа, белозубо улыбаясь и не отводя взгляда от неба.
— Успеешь, — хмыкнул я. — Давай сначала проверим дистанционную работу в предельных режимах.
— Ну, держитесь, — азартно отозвался Стёпа. — Сам напросился!
И Стёпа дал жару.
Он начал с вертикального перемещения. Легкое скольжение одного пальца по сенсору браслета — и аппарат изобразил нечто невероятное, полностью ломающее человеческое восприятие кинематики. Только что матовый композитный диск висел в десяти метрах над бетоном, слегка мерцая размытыми контурами... и в следующую долю секунды он просто исчезал. Без звука, без рывка, без привычного глазу ускорения. Воздух внизу схлопывался с тихим хлопком, а сам аппарат мгновенно проявлялся уже на высоте полукилометра, будто его просто стерли в одной точке пространства и нарисовали в другой.
Стёпа начал с бешеной скоростью сёрфить пальцем по экрану вверх-вниз. Вимана превратилась в сумасшедший стробоскоп: 10 метров — километр — 50 метров — три километра! Аппарат вспыхивал и растворялся в небе раз десять подряд, с каждым разом уходя все выше и выше. В последний рывок он мгновенно «ухнул» в зенит, улетев за пределы видимости — куда-то в стратосферу, где тускнело синее небо.
Генералы и академики за моей спиной синхронно затаили дыхание. Приборы телеметрии и квантовой связи работали идеально — сигнал не просел ни на долю процента, передавая мгновенный отклик системы.
Через секунду аппарат снова беззвучно материализовался над полигоном, вкрадчиво зависнув у самой земли, и Степан перешел к горизонтали.
Теперь его палец чертил на браслете четкую геометрию. Вимана рванула с места, принявшись выписывать в небе гигантские, идеальные фигуры. Сначала безупречный круг диаметром в три километра: из-за отсутствия инерции и благодаря бегущему статическому полю аппарат не заваливал горизонт и не тормозил на вираже — он чертил траекторию на такой колоссальной скорости, что в глазах наблюдателей сливался в сплошное светящееся кольцо из ионизированного озона.
Затем круг сменился треугольником и квадратом. В вершинах этих фигур вимана мгновенно гасила вектор движения и меняла направление под острым углом в 90 и 60 градусов — без малейшего заноса, дуги или сброса скорости. Физика классического мира рушилась на глазах: многотонная машина меняла направление импульса за нулевое время, не испытывая внутри никаких перегрузок.
— А теперь диагонали и «змейка»! — проворчал Стёпа, с азартом увеличивая амплитуду.
Вимана начала метаться по диагоналям, прошивая пространство молниеносными зигзагами. В какой-то момент, когда Степан заставил аппарат описывать сопряженные спирали на выходе из мертвого пике, диск просто исчез из виду прямо на глазах у потрясенной комиссии. Он не улетел за горизонт и не спрятался в облаках — он двигался настолько быстро и пластично, не останавливаясь ни на микросекунду, что человеческий глаз и оптика просто не успевали фиксировать его фазовый след в атмосфере. В небе оставался лишь призрачный, переливающийся каскад из преломленного света и озоновых вспышек.
Это было не просто испытание техники. Это была демонстрация абсолютного превосходства над гравитацией, инерцией и самим временем.
Когда Степан наконец зафиксировал виману над центром полигона, и она, бесшумно выдвинув опоры, плавно приземлилась на бетон, на площадке произошёл настоящий взрыв.
Строгий военный регламент и академическая сдержанность мгновенно разлетелись в дребезги: седые профессора, суровые генералы и молодые инженеры запрыгали, заорали во весь голос, обнимая друг друга и сдёргивая с голов каски. Это был невероятный шквал эмоций, дикий выплеск адреналина и чистой, ничем не сдерживаемой радости — взрослые, умудрённые опытом мужики ликовали и обнимались, как счастливые дети, прикоснувшиеся к настоящему чуду.
Когда страсти мало-помалу улеглись, все дружно подошли к вимане. Степан нажал кнопку на браслете и активировал аппарель. Нижняя часть нижней полусферы плавно, с лёгким шипением, пошла вниз, образуя удобный трап. А верхняя, противоположная часть корпуса — прямо как на моей первой вимане — мягко поднялась вверх по принципу двери-крыла, открывая идеальный проход внутрь. 
Когда мы зашли внутрь, от накатившего ощущения полного, нереального счастья бешено забилось сердце. Салон выглядел потрясающе: стояли удобные эргономичные кресла пилота, штурмана и мягкие пассажирские сиденья. По периметру размещались мониторы боковых обзоров, куда выводилось изображение с нижних и верхних обзорных камер. А центральный цилиндрический силовой отсек, скрывающий каскад дисков и генераторов, был с безупречным вкусом задекорирован натуральным полированным деревом. Руки сами тянулись всё потрогать, погладить эту гладкую, тёплую поверхность.
Степан, не удержавшись, сразу прыгнул в пилотское кресло.
— Ну что, мужики, прокатимся? — азартно блеснув глазами, спросил он и, даже не дожидаясь ответа, дотронулся до сенсорной кнопки закрытия шлюза.
Створки с тихим шелестом сомкнулись, отсекая полигон.
— Давай, Стёпа, — улыбнулся я, усаживаясь рядом. — Погнали!
 
Глава 18. Эра независимости
Информация о запуске технологии не просто просочилась в СМИ — она обрушилась на планету титанической цунами, перекроив привычный мир буквально за считанные дни.
Первой и самой невероятной новостью, вызвавшей всеобщее ликование по всему земному шару, стало одномоментное прекращение всех войн и вооруженных конфликтов. Воевать стало просто нецелесообразно. Традиционная борьба за нефтяные месторождения, газопроводы, угольные разрезы и редкие металлы в одну секунду потеряла любой экономический смысл — ресурсы теперь появились у каждого желающего.
Когда рынок захлестнула первая волна компактных бестопливных генераторов, человечество осознало: привычное финансовое рабство кончилось. БТГ малой мощности представлял собой куб размером всего полметра на полметра. Эта небольшая коробочка, тихо гудящая в углу, навсегда отрезала любой дом от коммунальных сетей. Люди массово разрывали контракты с энергетическими гигантами — больше не нужно было платить ни за газ, ни за электричество, ни за отопление.
Следом за энергетикой рухнула и транспортная кабала. Когда виманы пошли в массу, их себестоимость благодаря простой модульной конструкции и доступным материалам оказалась сравнимой со стоимостью подержанного автомобиля. Исчезла необходимость покупать бензин, солярку и расходники для ДВС. Человек впервые за историю цивилизации стал по-настоящему свободным и независимым.
А раз ты свободен от ипотек, кабальных счетов за ЖКУ и постоянных трат на топливо, пропала и необходимость «упахиваться» на трех работах просто для того, чтобы прокормить семью. У людей появились время, ресурсы и дыхание для жизни.
Каменный мешок мегаполисов начал стремительно рассеиваться. Человеческий поток впервые за века развернулся вспять — люди массово потянулись из перенаселенных городов в необжитые, дикие и живописные сельские местности.
Им больше не были нужны асфальтовые дороги, просеки с линиями электропередач, бензоколонки и вся громоздкая, уязвимая инфраструктура прошлого. Любой человек мог выбрать абсолютно любую точку на карте, бесшумно приземлиться там, поставить дом и жить в полном комфорте, автономности и безопасности. Карта мира перестала делиться на центры цивилизации и глухую провинцию — планета стала единым пространством свободы.
Поначалу мировые правительства встали на дыбы. В кабинетах президентов и премьеров пахло валидолом и паникой: спецслужбы пытались вводить запреты, перекрывать границы, вводить безумные налоги на «несанкционированную генерацию» и регламентировать эти неуправляемые, бурлящие процессы. Но чиновники быстро поняли жесткую правду — в новом мире они со всей своей раздутой бюрократической машиной просто никому не были нужны. Когда у гражданина есть абсолютная автономность, личный транспорт, не требующий топлива, и бесконечная энергия, указы из центра превращаются в пустой шум.
Старая система управления рассыпалась на глазах. Единственными сферами, которые всё еще держались на плаву и по-прежнему требовали разумного контроля и регуляции, оставались медицина, глобальная связь, отдельные высокотехнологичные сектора тяжелой промышленности и, конечно же, образование.
А вот с образованием как раз и нужно было что-то срочно решать. Старая школьная и университетская система, заточенная под подготовку узких винтиков для индустриального конвейера и офисного рабства, в один день стала бессмысленным анахронизмом.
Когда все конвейеры крупных промышленных предприятий страны прошли молниеносную модернизацию, процесс принял характер необратимой цепной реакции. Автоматизированные линии, еще вчера выпускавшие классические автокомпоненты и турбины, теперь на полную мощность штамповали, собирали и модифицировали виманы самых разных видов и назначений — от компактных двухместных челноков до большегрузных грузовых платформ.
Заводы работали в непрерывном ритме, выдавая тысячи бестопливных генераторов ежедневно, а новые виманы сходили с конвейеров буквально каждую минуту. Рынок стремительно насыщался базовыми моделями, и для следующего технологического рывка требовалось осваивать принципиально новые направления — от глубокого освоения Арктики до автономного строительства и дальнего космоса.
Но на этом пути промышленность уткнулась в глухую стену: катастрофически не хватало кадров. Старая инженерная школа, воспитанная на традиционной механике и термодинамике, просто не умела думать в категориях эфиродинамики, поляризационных полей и квазистатических систем. Нужны были специалисты нового типа — с гибким мышлением и фундаментальным пониманием новых физических принципов.
И тогда представители промышленности и ведущих научных институтов снова вспомнили про меня.
Я тоже не терял времени. Все эти недели, пока заводы гудели и штамповали первые серии, я набрасывал чертежи, схемы и концепты, которые давно ждали своего часа.
Поэтому, когда делегация из руководителей ВПК, директоров концернов и ректоров крупнейших ВУЗов собралась в моем кабинете, я не стал слушать их долгие преамбулы про дефицит инженеров.
Я просто вывалил на них сразу целую кучу готовых предложений и принципиально новых направлений развития.
— Коллеги, насыщение базовыми виманами — это только первый шаг, — начал я, раскладывая перед онемевшими гостями пухлую папку с проектами. — Нам нужны системы управления планетарным климатом, устройства для индивидуального перемещения – кадуцей, программа освоения луны, планет солнечной системы, дальнего космоса. Но всё это останется на бумаге, пока мы не решим главный вопрос.
Я встал и посмотрел в глаза ректорам:
— Первым делом я ставлю перед вами задачу коренной перестройки подготовки кадров. Забудьте про старые пятилетние программы и зазубривание устаревших догм. Нам нужна гибкая, практическая система образования, заточенная под физику реального мира, а не под математические модели прошлого века.
Я обвёл взглядом присутствующих и выставил на стол системные требования к новой образовательной модели – Маяковое образование.
— «Маяковое образование»? — переспросил один из ректоров, седой, заслуженный профессор в строгом костюме, настороженно разглядывая титульный лист документа. — Алексей Викторович, звучит красиво, но что конкретно кроется за этим термином? Мы же не можем за один день перечеркнуть столетнюю академическую систему!
— Не просто можем, Анатолий Григорьевич, а обязаны, если не хотим захлебнуться в собственном технологическом прорыве, — жестко ответил я, опираясь руками о края стола. — Старая университетская модель строилась по принципу лейки: пять лет в головы студентов заливают гигабайты теоретической воды, половина из которой устаревает еще до вручения диплома, а потом они приходят на производство и слышат вечное: «Забудьте всё, чему вас учили». В мире эфиродинамики и мгновенных скоростей эта система — мертвец.
Я включил проектор, и на стене кабинета развернулась четкая, лаконичная инфографика.
— Суть «Маякового образования» проста, — продолжал я, глядя в озадаченные лица ректоров и академиков. — Начальная школа остается незыблемой. Первые четыре года ребенок учится читать, писать, считать  и остается ключевой предмет — природоведение. Но теперь оно включает в себя не просто наблюдения за сезонными изменениями, а всё то, что мы раньше называли физикой, химией и астрономией, но уже с учетом наших новых знаний. Мы больше не рассказываем детям сказки о том, что гравитация — это притяжение масс к массам. Мы даем им основы эфиродинамики, которая на пальцах, без лишнего математического крючкотворства и догм квантовой механики, доступно объясняет всё — от строения атома и сотворения мира до устройства виманы.
В первом ряду поднялся седой, заслуженный профессор, качающий головой: — Алексей Викторович, позвольте! Как мы можем учить детей эфиродинамике, если мы и сами этого до конца не знаем? Мы для этого построили Большой адронный коллайдер за миллиарды долларов и до сих пор с трудом ищем бозон Хиггса!
— Вот именно, что ищете то, чего нет, — усмехнулся я. — Хорошо, для вас, академиков, я за пару лекций на пальцах разложу, как на самом деле образовалась Вселенная, и за несколько минут отвечу на все тупиковые вопросы академической физики, над которыми вы бились века.
Академик опешил, переглянулся с коллегами и спросил: — Допустим. А что дети будут делать после этих четырех лет начального обучения? Это же еще совсем дети, им будет всего по 10–11 лет! Куда хлынет эта толпа?
— А вот дальше и начинает свою работу система «Маякового образования», — ответил я. — Это своего рода кружки по интересам, но принципиально иного уровня. Это — не абстрактные кабинеты с пыльными картонными плакатами на стенах. Это реальные действующие предприятия, конвейерные цеха, рестораны, гостиницы, технологические оранжереи, агрокомплексы и археологические базы, куда дети ходят поначалу с таким же обязательным графиком, как и в обычную школу.
Я развернул схему на проекторе:
— У каждого ребенка есть расписание и электронный дневник. Но вместо сидения за партами он должен провести в любых «Маяках» по собственному выбору и интересу определенное количество часов — в зависимости от возраста. К примеру, десятилетний ребенок должен суммарно провести в «Маяках» четыре часа в день. Как он их распределит — его личный выбор. Допустим, один час он проводит в пекарне, наблюдая за процессами выпечки и пробуя себя в деле, второй час — в мастерской по ремонту и сборке силовых установок виман, третий — в роботизированной оранжерее, а четвертый — на интерактивной площадке виртуальной или реальной археологической экспедиции.
— Таких «Маяков» по всей стране должны быть сотни тысяч, — продолжал я, очерчивая масштаб задумки. — Каждая мастерская, каждая лаборатория, каждый агрокомплекс или исследовательский центр превращается в полноценный образовательный узел.
Я сделал паузу и посмотрел на представителей профильных министерств:
— При этом система держится на живых людях. За каждым мастером, инженером, шефповаром, исследователем или агрономом закрепляются один или несколько учеников. Наставник не читает скучные лекции по бумажке — он просто делает свою ежедневную работу, попутно объясняя пацанам и девчонкам суть процессов и давая им попробовать всё своими руками.
В зале поднялся шум. Главный бухгалтер Минпромторга нахмурился, быстро набрасывая что-то в блокноте: — Алексей Викторович, вы представляете, какая это нагрузка на специалистов? Заставить токаря высшего разряда или ведущего конструктора тратить рабочее время на десятилетних детей? Они же потеряют в производительности!
— А никто не предлагает делать это бесплатно или «на общественных началах», — ответил я. — Каждая минута, которую сотрудник тратит на работу с закрепленными за ним учениками, фиксируется в его электронном профиле и щедро оплачивается напрямую из Государственного фонда образования. Поверьте, когда мастер видит реальную прибавку к зарплате за передачу опыта, у него появляется мощный стимул не отмахиваться от пацанов, а вырастить из них настоящих профи.
Я перевел взгляд на ректоров и директоров крупных заводов:
— В итоге к 14–15 годам мы получаем не инфантильных подростков, не знающих, куда приткнуть себя после школы, а осознанных молодых людей. За несколько лет смены «Маяков» ребенок попробует себя в десятках разных профессий, поймет, к чему у него лежит душа, и к юношескому возрасту уже будет иметь колоссальный практический багаж. Он не просто знает, как устроена вимана, печь или оранжерея — он умеет их собирать, настраивать и совершенствовать.
В зале наступила тишина. Академики и промышленники переваривали услышанное. Концепция, казавшаяся поначалу утопией, накладывалась на новую реальность с безупречной точностью: в мире, где бестопливная энергетика и автономность освободили миллионы рабочих рук, именно система «Маяков» давала подрастающему поколению реальный смысл, свободу выбора и беспрепятственный путь к мастерству.
От задних рядов отделился тучный, седой профессор в роговых очках, завкафедрой одного из ведущих академических институтов. На его лице читалось не просто недоумение — это была настоящая буря профессионального возмущения.
— Алексей Викторович! — с надрывом, разводя руками, воскликнул он. — Это же абсолютный хаос! А как же высшая школа?! Как быть с нашими классическими университетами, с вековыми академическими традициями, кафедрами, диссертационными советами? Вы что же, предлагаете всё это забросить и спустить в утиль?!
В зале зашумели: тема задела за живое каждого, кто привык к понятной и незыблемой иерархии научного мира.
— Зачем же забросить? — спокойно улыбнулся я. — Посмотрите на наши заводы. Их ведь никто не снес и не забросил. Их просто переоборудовали — и теперь они прекрасно работают на новых принципах, штампуя всем необходимую продукцию. Точно так же нужно поступить и с помещениями школ и университетов!
Я сделал шаг от кафедры к залу:
— Пространства институтов превращаются в те самые «Маяковые центры». Сухие, скучные лекционные залы, где студенты годами засыпали под бубнеж лектора, переделываются в живые лаборатории, исследовательские цеха и мастерские! Места, где ребята могут что-то мастерить, делать своими руками, проводить реальные опыты, выращивать растения в технологичных оранжереях, печь пирожки, осваивать ткацкое производство или работать над принципиально новыми композитными материалами. Одним словом — творчески развиваться, а не зубрить шаблоны.
Я развернулся к экрану, на котором высветилась схема переоборудованного университетского корпуса:
— Представьте такой обновленный университет. Подросток или взрослый человек приходит туда и в течение дня может посетить десяток совершенно разных «Маяков» любых направлений! Он просто идет по бывшим аудиториям, заглядывает в мастерские и смотрит, кто чем занимается в реальном времени. Без удушающей бюрократии, записей и бумажек. Зашел, посмотрел, попробовал. Там, где ему по-настоящему понравилось, он остается подольше — и, вполне возможно, прямо в этот момент находит дело всей своей жизни.
— А что же делать всем подготовленным преподавателям и учителям?! — подал голос другой ректор, нервно поправляя галстук. — Это же миллионы людей по всей стране! Вы их просто выбрасываете на улицу? Они же остаются без работы!
— Ну, что я могу им посоветовать? — Я пожал плечами — Нужно переквалифицироваться и начать заниматься делом, которое будет по-настоящему общеполезным. Нам нужны мастера в мастерских, наставники на производстве, исследователи в оранжереях. А если у кого-то из них не найдется такого стремления и душа лежит исключительно к лекциям...
Что ж, пусть объединяются в кружки по интересам и читают друг другу лекции по очереди. Зал на секунду замер, а потом словно взорвался.
В первых рядах, где сидели промышленники и директора заводов ВПК, раздался дружный хохот. Кто-то из военных инженеров громко хрюкнул, пытаясь сдержать смех, а молодой директор оборонного концерна буквально утер слезу: — Ну вы даете, Алексей Викторович! «Лекции друг другу по очереди» — это же готовый академический кружок самодеятельности!
Однако научные чиновники и ректоры гуманитарных вузов юмора не оценили совсем. Они загрустили еще сильнее, опустив плечи и бледнея на глазах. До них окончательно дошло: эпоха бесконечного перекладывания бумажек, написания методичек «для галочки» и удушливых пятичасовых лекций по устаревшим учебникам бесповоротно умерла. В новом мире ценились только реальные навыки, живое наставничество и чистая польза для общества.
 
Глава 18. Эра независимости
Информация о запуске технологии не просто просочилась в СМИ — она обрушилась на планету титанической цунами, перекроив привычный мир буквально за считанные дни.
Первой и самой невероятной новостью, вызвавшей всеобщее ликование по всему земному шару, стало одномоментное прекращение всех войн и вооруженных конфликтов. Воевать стало просто нецелесообразно. Традиционная борьба за нефтяные месторождения, газопроводы, угольные разрезы и редкие металлы в одну секунду потеряла любой экономический смысл — ресурсы теперь появились у каждого желающего.
Когда рынок захлестнула первая волна компактных бестопливных генераторов, человечество осознало: привычное финансовое рабство кончилось. БТГ малой мощности представлял собой куб размером всего полметра на полметра. Эта небольшая коробочка, тихо гудящая в углу, навсегда отрезала любой дом от коммунальных сетей. Люди массово разрывали контракты с энергетическими гигантами — больше не нужно было платить ни за газ, ни за электричество, ни за отопление.
Следом за энергетикой рухнула и транспортная кабала. Когда виманы пошли в массу, их себестоимость благодаря простой модульной конструкции и доступным материалам оказалась сравнимой со стоимостью подержанного автомобиля. Исчезла необходимость покупать бензин, солярку и расходники для ДВС. Человек впервые за историю цивилизации стал по-настоящему свободным и независимым.
А раз ты свободен от ипотек, кабальных счетов за ЖКУ и постоянных трат на топливо, пропала и необходимость «упахиваться» на трех работах просто для того, чтобы прокормить семью. У людей появились время, ресурсы и дыхание для жизни.
Каменный мешок мегаполисов начал стремительно рассеиваться. Человеческий поток впервые за века развернулся вспять — люди массово потянулись из перенаселенных городов в необжитые, дикие и живописные сельские местности.
Им больше не были нужны асфальтовые дороги, просеки с линиями электропередач, бензоколонки и вся громоздкая, уязвимая инфраструктура прошлого. Любой человек мог выбрать абсолютно любую точку на карте, бесшумно приземлиться там, поставить дом и жить в полном комфорте, автономности и безопасности. Карта мира перестала делиться на центры цивилизации и глухую провинцию — планета стала единым пространством свободы.
Поначалу мировые правительства встали на дыбы. В кабинетах президентов и премьеров пахло валидолом и паникой: спецслужбы пытались вводить запреты, перекрывать границы, вводить безумные налоги на «несанкционированную генерацию» и регламентировать эти неуправляемые, бурлящие процессы. Но чиновники быстро поняли жесткую правду — в новом мире они со всей своей раздутой бюрократической машиной просто никому не были нужны. Когда у гражданина есть абсолютная автономность, личный транспорт, не требующий топлива, и бесконечная энергия, указы из центра превращаются в пустой шум.
Старая система управления рассыпалась на глазах. Единственными сферами, которые всё еще держались на плаву и по-прежнему требовали разумного контроля и регуляции, оставались медицина, глобальная связь, отдельные высокотехнологичные сектора тяжелой промышленности и, конечно же, образование.
А вот с образованием как раз и нужно было что-то срочно решать. Старая школьная и университетская система, заточенная под подготовку узких винтиков для индустриального конвейера и офисного рабства, в один день стала бессмысленным анахронизмом.
Когда все конвейеры крупных промышленных предприятий страны прошли молниеносную модернизацию, процесс принял характер необратимой цепной реакции. Автоматизированные линии, еще вчера выпускавшие классические автокомпоненты и турбины, теперь на полную мощность штамповали, собирали и модифицировали виманы самых разных видов и назначений — от компактных двухместных челноков до большегрузных грузовых платформ.
Заводы работали в непрерывном ритме, выдавая тысячи бестопливных генераторов ежедневно, а новые виманы сходили с конвейеров буквально каждую минуту. Рынок стремительно насыщался базовыми моделями, и для следующего технологического рывка требовалось осваивать принципиально новые направления — от глубокого освоения Арктики до автономного строительства и дальнего космоса.
Но на этом пути промышленность уткнулась в глухую стену: катастрофически не хватало кадров. Старая инженерная школа, воспитанная на традиционной механике и термодинамике, просто не умела думать в категориях эфиродинамики, поляризационных полей и квазистатических систем. Нужны были специалисты нового типа — с гибким мышлением и фундаментальным пониманием новых физических принципов.
И тогда представители промышленности и ведущих научных институтов снова вспомнили про меня.
Я тоже не терял времени. Все эти недели, пока заводы гудели и штамповали первые серии, я набрасывал чертежи, схемы и концепты, которые давно ждали своего часа. Поэтому, когда делегация из руководителей ВПК, директоров концернов и ректоров крупнейших ВУЗов собралась в моем кабинете, я не стал слушать их долгие преамбулы про дефицит инженеров.
Я просто вывалил на них сразу целую кучу готовых предложений и принципиально новых направлений развития.
— Коллеги, насыщение базовыми виманами — это только первый шаг, — начал я, раскладывая перед онемевшими гостями пухлую папку с проектами. — Нам нужны системы управления планетарным климатом, устройства для индивидуального перемещения – кадуцей, программа освоения луны, планет солнечной системы, дальнего космоса. Но всё это останется на бумаге, пока мы не решим главный вопрос.
Я встал и посмотрел в глаза ректорам:
— Первым делом я ставлю перед вами задачу коренной перестройки подготовки кадров.
Забудьте про старые пятилетние программы и зазубривание устаревших догм. Нам нужна гибкая, практическая система образования, заточенная под физику реального мира, а не под математические модели прошлого века.
Я обвёл взглядом присутствующих и выставил на стол системные требования к новой образовательной модели – Маяковое образование.
— «Маяковое образование»? — переспросил один из ректоров, седой, заслуженный профессор в строгом костюме, настороженно разглядывая титульный лист документа. — Алексей Викторович, звучит красиво, но что конкретно кроется за этим термином? Мы же не можем за один день перечеркнуть столетнюю академическую систему!
— Не просто можем, Анатолий Григорьевич, а обязаны, если не хотим захлебнуться в собственном технологическом прорыве, — жестко ответил я, опираясь руками о края стола. — Старая университетская модель строилась по принципу лейки: пять лет в головы студентов заливают гигабайты теоретической воды, половина из которой устаревает еще до вручения диплома, а потом они приходят на производство и слышат вечное: «Забудьте всё, чему вас учили». В мире эфиродинамики и мгновенных скоростей эта система — мертвец.
Я включил проектор, и на стене кабинета развернулась четкая, лаконичная инфографика.
— Суть «Маякового образования» проста, — продолжал я, глядя в озадаченные лица ректоров и академиков. — Начальная школа остается незыблемой. Первые четыре года ребенок учится читать, писать, считать  и остается ключевой предмет — природоведение. Но теперь оно включает в себя не просто наблюдения за сезонными изменениями, а всё то, что мы раньше называли физикой, химией и астрономией, но уже с учетом наших новых знаний. Мы больше не рассказываем детям сказки о том, что гравитация — это притяжение масс к массам. Мы даем им основы эфиродинамики, которая на пальцах, без лишнего математического крючкотворства и догм квантовой механики, доступно объясняет всё — от строения атома и сотворения мира до устройства виманы.
В первом ряду поднялся седой, заслуженный профессор, качающий головой: — Алексей Викторович, позвольте! Как мы можем учить детей эфиродинамике, если мы и сами этого до конца не знаем? Мы для этого построили Большой адронный коллайдер за миллиарды долларов и до сих пор с трудом ищем бозон Хиггса!
— Вот именно, что ищете то, чего нет, — усмехнулся я. — Хорошо, для вас, академиков, я за пару лекций на пальцах разложу, как на самом деле образовалась Вселенная, и за несколько минут отвечу на все тупиковые вопросы академической физики, над которыми вы бились века.
Академик опешил, переглянулся с коллегами и спросил: — Допустим. А что дети будут делать после этих четырех лет начального обучения? Это же еще совсем дети, им будет всего по 10–11 лет! Куда хлынет эта толпа?
— А вот дальше и начинает свою работу система «Маякового образования», — ответил я.
— Это своего рода кружки по интересам, но принципиально иного уровня. Это — не абстрактные кабинеты с пыльными картонными плакатами на стенах. Это реальные действующие предприятия, конвейерные цеха, рестораны, гостиницы, технологические оранжереи, агрокомплексы и археологические базы, куда дети ходят поначалу с таким же обязательным графиком, как и в обычную школу.
Я развернул схему на проекторе:
— У каждого ребенка есть расписание и электронный дневник. Но вместо сидения за партами он должен провести в любых «Маяках» по собственному выбору и интересу определенное количество часов — в зависимости от возраста. К примеру, десятилетний ребенок должен суммарно провести в «Маяках» четыре часа в день. Как он их распределит — его личный выбор. Допустим, один час он проводит в пекарне, наблюдая за процессами выпечки и пробуя себя в деле, второй час — в мастерской по ремонту и сборке силовых установок виман, третий — в роботизированной оранжерее, а четвертый — на интерактивной площадке виртуальной или реальной археологической экспедиции.
— Таких «Маяков» по всей стране должны быть сотни тысяч, — продолжал я, очерчивая масштаб задумки. — Каждая мастерская, каждая лаборатория, каждый агрокомплекс или исследовательский центр превращается в полноценный образовательный узел.
Я сделал паузу и посмотрел на представителей профильных министерств:
— При этом система держится на живых людях. За каждым мастером, инженером, шефповаром, исследователем или агрономом закрепляются один или несколько учеников. Наставник не читает скучные лекции по бумажке — он просто делает свою ежедневную работу, попутно объясняя пацанам и девчонкам суть процессов и давая им попробовать всё своими руками.
В зале поднялся шум. Главный бухгалтер Минпромторга нахмурился, быстро набрасывая что-то в блокноте: — Алексей Викторович, вы представляете, какая это нагрузка на специалистов? Заставить токаря высшего разряда или ведущего конструктора тратить рабочее время на десятилетних детей? Они же потеряют в производительности!
— А никто не предлагает делать это бесплатно или «на общественных началах», — ответил я. — Каждая минута, которую сотрудник тратит на работу с закрепленными за ним учениками, фиксируется в его электронном профиле и щедро оплачивается напрямую из Государственного фонда образования. Поверьте, когда мастер видит реальную прибавку к зарплате за передачу опыта, у него появляется мощный стимул не отмахиваться от пацанов, а вырастить из них настоящих профи.
Я перевел взгляд на ректоров и директоров крупных заводов:
— В итоге к 14–15 годам мы получаем не инфантильных подростков, не знающих, куда приткнуть себя после школы, а осознанных молодых людей. За несколько лет смены «Маяков» ребенок попробует себя в десятках разных профессий, поймет, к чему у него лежит душа, и к юношескому возрасту уже будет иметь колоссальный практический багаж. Он не просто знает, как устроена вимана, печь или оранжерея — он умеет их собирать, настраивать и совершенствовать.
В зале наступила тишина. Академики и промышленники переваривали услышанное. Концепция, казавшаяся поначалу утопией, накладывалась на новую реальность с безупречной точностью: в мире, где бестопливная энергетика и автономность освободили миллионы рабочих рук, именно система «Маяков» давала подрастающему поколению реальный смысл, свободу выбора и беспрепятственный путь к мастерству.
От задних рядов отделился тучный, седой профессор в роговых очках, завкафедрой одного из ведущих академических институтов. На его лице читалось не просто недоумение — это была настоящая буря профессионального возмущения.
— Алексей Викторович! — с надрывом, разводя руками, воскликнул он. — Это же абсолютный хаос! А как же высшая школа?! Как быть с нашими классическими университетами, с вековыми академическими традициями, кафедрами, диссертационными советами? Вы что же, предлагаете всё это забросить и спустить в утиль?!
В зале зашумели: тема задела за живое каждого, кто привык к понятной и незыблемой иерархии научного мира.
— Зачем же забросить? — спокойно улыбнулся я. — Посмотрите на наши заводы. Их ведь никто не снес и не забросил. Их просто переоборудовали — и теперь они прекрасно работают на новых принципах, штампуя всем необходимую продукцию. Точно так же нужно поступить и с помещениями школ и университетов!
Я сделал шаг от кафедры к залу:
— Пространства институтов превращаются в те самые «Маяковые центры». Сухие, скучные лекционные залы, где студенты годами засыпали под бубнеж лектора, переделываются в живые лаборатории, исследовательские цеха и мастерские! Места, где ребята могут что-то мастерить, делать своими руками, проводить реальные опыты, выращивать растения в технологичных оранжереях, печь пирожки, осваивать ткацкое производство или работать над принципиально новыми композитными материалами. Одним словом — творчески развиваться, а не зубрить шаблоны.
Я развернулся к экрану, на котором высветилась схема переоборудованного университетского корпуса:
— Представьте такой обновленный университет. Подросток или взрослый человек приходит туда и в течение дня может посетить десяток совершенно разных «Маяков» любых направлений! Он просто идет по бывшим аудиториям, заглядывает в мастерские и смотрит, кто чем занимается в реальном времени. Без удушающей бюрократии, записей и бумажек. Зашел, посмотрел, попробовал. Там, где ему по-настоящему понравилось, он остается подольше — и, вполне возможно, прямо в этот момент находит дело всей своей жизни.
— А что же делать всем подготовленным преподавателям и учителям?! — подал голос другой ректор, нервно поправляя галстук. — Это же миллионы людей по всей стране! Вы их просто выбрасываете на улицу? Они же остаются без работы!
— Ну, что я могу им посоветовать? — Я пожал плечами — Нужно переквалифицироваться и начать заниматься делом, которое будет по-настоящему общеполезным. Нам нужны мастера в мастерских, наставники на производстве, исследователи в оранжереях. А если у кого-то из них не найдется такого стремления и душа лежит исключительно к лекциям...
Что ж, пусть объединяются в кружки по интересам и читают друг другу лекции по очереди. Зал на секунду замер, а потом словно взорвался.
В первых рядах, где сидели промышленники и директора заводов ВПК, раздался дружный хохот. Кто-то из военных инженеров громко хрюкнул, пытаясь сдержать смех, а молодой директор оборонного концерна буквально утер слезу: — Ну вы даете, Алексей Викторович! «Лекции друг другу по очереди» — это же готовый академический кружок самодеятельности!
Однако научные чиновники и ректоры гуманитарных вузов юмора не оценили совсем. Они загрустили еще сильнее, опустив плечи и бледнея на глазах. До них окончательно дошло: эпоха бесконечного перекладывания бумажек, написания методичек «для галочки» и удушливых пятичасовых лекций по устаревшим учебникам бесповоротно умерла. В новом мире ценились только реальные навыки, живое наставничество и чистая польза для общества.
 
Глава 20. Граница времен
Я отошел от окна, все еще держа в руках остывшую кружку с чаем. Город за стеклом жил своей размеренной, гармоничной жизнью: без шума ДВС, без смога и суеты, под мягким сиянием естественного эфирного неба. В душе царило редкое умиротворение.
И тут прямо за моей спиной раздался резкий хлопок.
Я резко обернулся.
Пространство прямо посередине моего кабинета ощутимо дрогнуло и исказилось. Воздух пошел зыбкими, переливающимися волнами, став похожим на вертикально поставленную водяную гладь, по которой от центра к краям подрагивали светящиеся круги. Этот овальный, вибрирующий и излучающий мягкий синеватый свет портал буквально разрывал ткань привычной реальности.
Поверхность «воды» натянулась, и из светящегося проема уверенным шагом вышел он — тот самый офицер хронополиции. Его строгий костюм из плотного, небликующего материала выглядел абсолютно монолитно, а на груди едва заметно пульсировал индикатор хронального смещения.
Портал за его спиной бесшумно схлопнулся, оставив в воздухе лишь легкий запах озона и свежести.
Арбитр молча окинул взглядом маркерную доску, где всё еще красовались нарисованная мной спираль материи, схемы атомов и галактических воронок, а затем перевел спокойный, проницательный взгляд на меня.
— Ну что, Алексей Викторович, — заговорил он, и его голос прозвучал удивительно объёмно. — Кажется вам удалось посеять зерно прогресса.
— Вы про школьников? — я с легкой ухмылкой поставил кружку на край стола. — Им просто не хватало честной, логичной картины. Без квантовых тупиков и выдуманных математических костылей.
— Не только про них, — арбитр слегка наклонил голову, и на его лице проскользнула едва уловимая, одобряющая улыбка. — Вы дали им главное — понятную систему координат. Вибрация, эфирное давление, спираль, отталкивание отрицательных зарядов... Когда четырнадцатилетний подросток видит истинную механику Вселенной, его уже невозможно загнать в морок искусственных ограничений.
Он сделал шаг ближе к доске, с интересом рассматривая нарисованную спираль материи и центростремительную воронку.
— Вы справились с задачей, Алексей Викторович. После того как я перебросил вас из будущего назад, в этот ваш 2026 год, вы сделали то, зачем вас вернули — вы переломили старую временную линию. Вы посеяли зерно, которое уже не заглушить. Вероятностный вектор сменился: этот 2026 год больше не скатится в тот кошмар с бестолковым сжиганием углеводородов и глухой безысходностью.
Я замер, чувствуя, как в груди поднялась волна волнения:
— Значит... ветка истории окончательно изменилась?
— Окончательно, — арбитр обернулся ко мне, и его взгляд стал предельно серьезным. — Потоки стабилизировались. И теперь, когда ваша миссия по балансировке выполнена, у вас есть законное право выбора.
Он указал рукой на вибрирующий, переливающийся овальный портал:
— Первый вариант: вы остаетесь здесь, в 2026 году. В этом времени вы уже создали точку отсчета. Вы можете продолжить лично строить этот новый мир с самого фундамента — учить людей, внедрять БТГ, развивать эфирные технологии и шаг за шагом вести общество к процветанию. Вы здесь человек – легенда.
Арбитр сделал небольшую паузу, и его голос мягко изменил интонацию:
— Второй вариант: вы прямо сейчас шагнете со мной в этот портал и вернетесь назад, в 2226 год. В тот самый прекрасный, устроенный мир, который вы увидели и изучили своими глазами. Мир, где вас, возможно, ждет ваша Кира.
Я молча посмотрел на портал, в глубине которого переливался свет далекого, гармоничного будущего, а затем перевел взгляд на окно — на свой родной 2026 год, который только-только начинал просыпаться от долгого сна.
— Каково ваше решение, Алексей? — тихо спросил хронопатрульный.
— «Возможно»? — переспросил я, цепляясь за это слово и чувствуя, как внутри всё сжалось. — Почему вы так сказали — «возможно»?
Арбитр вздохнул, и его строгое лицо на мгновение показалось уставшим.
— Потому что в хронодинамике не бывает абсолютной стопроцентной гарантии, Алексей Викторович.
— А я точно вернусь в ту же самую ветку 2226 года, откуда ушел? — спросил я, вспомнив свой недавний сон. — Или там из-за моих действий в 2026-м вероятности тоже сдвинулись?
— Вы задаете правильные вопросы, — произнес хронопатрульный, сделав полшага к вибрирующему овалу. — Изменяя прошлое, вы неизбежно переписываете будущее. Тот 2226 год, из которого я вас извлек, был миром, построившим гармонию после веков ошибок. Но здесь, в 2026-м, вы заложили зерно раньше.
Он указал взглядом на маркерную доску.
— Эта новая ветка 2226 года будет еще совершеннее, ещё чище. Но в ней... Кира могла вырасти другой. Или встретить вас при иных обстоятельствах. А может, она прямо сейчас ждет именно того Алексея, который прошел весь этот путь от замерзших строительных бытовок до великого озарения.
Я снова посмотрел за окно. Там, в моем родном 2026-м, утреннее солнце освещало скромный город. Здесь я был нужен прямо сейчас — людям, потерянным в мороке догм, этим школьникам, у которых сегодня впервые загорелись глаза, всей этой застрявшей на перепутье цивилизации. А там, за гранью двух веков, переливался свет мира, где все уже было построено, и где меня ждала — или не ждала — та единственная, чей образ я пронес сквозь эпохи.
— Значит, стопроцентной гарантии нет... — тихо проговорил я.
— Гарантий нет нигде, — мягко ответил арбитр. — Кроме одной: выбор, сделанный по совести, всегда создает самую сильную вероятностную линию.
— Здесь я учитель, а там — ученик, — тихо произнёс я, и эти слова отозвались во мне абсолютной, звенящей откровенностью. — Здесь я могу учить, а там мне придётся учиться снова. Моя любимая классная руководительница когда-то говорила: «Лучше быть головой мухи, чем хвостом слона». И вроде бы логика понятна: здесь, в 2026-м, я уже основа, я голова, я достиг признания и статуса человека-легенды. А там, в 2226-м, я оказываюсь на самом старте.
Я сделал паузу, переведя взгляд с сияющего овала портала на окно, а затем снова посмотрел на арбитра.
— Но знаете, в чём суть? Мне никогда не нравилось греться в лучах восхищения. Всю жизнь мне было бесконечно интереснее общаться с теми, кто добился большего, чем я сам, кто видит дальше и мыслит шире, чем с теми, кто просто заглядывает мне в рот и ждёт чуда. В роли вечного учителя легко застрять в гордыне. А вот статус ученика перед лицом огромного, гармоничного мира — это единственный настоящий двигатель.
Я улыбнулся и сделал шаг вперёд, к вибрирующей водяной глади портала.
— Там, в 2226 году, меня ждёт не просто Кира. Там меня ждёт мир, у которого мне есть чему учиться каждый день. А учить... Учить я буду тем, как умею задавать вопросы и искать ответы.
Арбитр молча кивнул, и в его строгом взгляде впервые промелькнуло глубокое уважение. Он отступил на полшага в сторону, освобождая путь.
Я взглянул на доску со спиралью материи, затем на остывшую кружку чая, вдохнул на полную грудь свежий, заряженный озоном воздух будущего и шагнул прямо в светящийся центр овального проёма.
— Хватит спать, засоня. Ты обещал, мы сегодня должны поехать в космопорт. Просыпайся!
Она начала мягко, но решительно трясти меня за плечо.
Я зажмурился от яркого, пробивающегося света, а потом медленно открыл глаза. Пространство портала, запах озона и сухая строгая фигура арбитра рассеялись, как предрассветный туман. Вместо них перед глазами проявилась светлая, наполненная свежим воздухом комната, а прямо надо мной склонилась Кира. Её глаза лучились той самой теплой, знакомой подлинностью, а на губах играла легкая, чуть лукавая улыбка.
Она перевернула меня на спину и с невероятной, почти невесомой грацией запрыгнула сверху, прижавшись всей грудью. Ее дыхание было теплым и родным. Кира принялась покрывать мое лицо быстрыми, ласковыми поцелуями — губы, щеки, лоб, закрытые веки, кончик носа... В этом порыве искренней радости не было и тени искусственности — только чистая, живая эмоция человека, который наконец-то дождался.
Смеясь, она так же легко спрыгнула с кровати и пальцем поманила за собой. Убегая из комнаты, Кира на ходу лишь мельком каснулась пальцами края дверного проема.
И в то же мгновение стены, потолок и привычные границы комнаты буквально растворились в воздухе.
Пространство вокруг меня распахнулось. Я непроизвольно сделал глубокий вдох — и легкие наполнились невероятно свежим воздухом, пропитанный тончайшим ароматом хвои и снега.
Я резко сел на кровати. Под ней не было пола в привычном понимании. Передо мной, насколько хватало глаз, развернулась грандиозная панорама заснеженных Альпийских пиков. Ослепительно белые вершины, пронзающие глубокую лазурь неба, тонули в мягком утреннем тумане, а далеко внизу, сквозь прозрачную дымку, угадывались зеленые долины.
А из-за прозрачного угла проема, уперев руки в бока и задорно хохоча, на меня смотрела Кира, с наслаждением оценивая мою немую, ошеломленную реакцию.
— Ну как тебе вид на новый мир? — с лукавой ухмылкой спросила она.
Я посмотрел на бескрайние горные хребты, затем на Киру, и понял: да, я сделал единственный правильный выбор. Мое обучение в этом грандиозном мире только что началось…
Мы с Кирой сидели в обнимку на широком, невероятно мягком кресле. Перед нами стоял матовый полупрозрачный столик, на котором возвышался изящный чайник. Из него струился тонкий, аппетитный пар, наполняя пространство кухни пряным ароматом альпийской чабреца, дикой мяты и каких-то редких трав.
— Алиса, — легко произнес я, прижимая Киру к себе и ощущая ее ласковое тепло. — Курс на космопорт Бельбека. Только не торопясь. Сделай так, чтобы мы оказались там примерно через полчаса. И по пути покажи нам самые красивые места.
Стены нашей кухонной зоны плавно становились абсолютно прозрачными. Исчезло ощущение замкнутого пространства — остался только парящий модуль, несущийся в тишине над заснеженными пиками Альп.
Сначала вимана набрала небольшую высоту, прорезая пушистые, похожие на сахарную вату утренние облака. Под нами вспыхнули в лучах восходящего солнца вершины Монблана и Церматта. Они казались совсем близкими — протяни руку, и ощутишь морозную свежесть гигантских ледников. Но эфирный кокон дома удерживал внутри идеальный микроклимат: уютное тепло, аромат травяного чая и абсолютную тишину.
Затем модуль бесшумно пошел под уклон, огибая величественные скалистые массивы, и устремился к югу. Буквально за пару минут ландшафт сменился: заснеженные кручи уступили место бархатным изумрудным холмам и лазурному зеркалу Адриатического моря.
— Смотри, — тихо шепнула Кира, указав пальцем вниз и сделав глоток из парящей чашки.
Вода под нами была настолько прозрачной, что с высоты птичьего полета просматривалось рельефное дно, украшенное коралловыми рифами и пестрыми стаями глубоководных рыб. На глади моря не было видно привычных старых судов с дымящими трубами — лишь редкие овальные капсулы-виманы плавно скользили над водой, не оставляя следа.
Вимана набрала плавный ход и перевалила через Апеннины и Динарское нагорье. Под нами распахнулись дикие, нетронутые леса Балкан. В 2226 году природа полностью забрала свое: там, где раньше тянулись серые автострады и стояли бетонные монстры мегаполисов, теперь раскинулись бесконечные густые дубравы, прорезанные чистейшими горными реками. Кое-где среди изумрудной зелени проглядывали органические, похожие на капли жилые модули, идеально вписанные в ландшафт. Человечество больше не вырубало леса — оно училось жить внутри них.
— Какой же он огромный и живой... этот мир, — пробормотал я, невольно сжимая ладонь Киры. — В мое время мы только и делали, что жгли нефть и строили заборы. А здесь... здесь Земля просто дышит.
Кира улыбнулась, положив голову мне на плечо и прикрыв глаза от удовольствия: — Потому что мы научились слушать её. Когда понимаешь желание ближнего, тебе больше не нужно ничего выдумывать.
И вот впереди забликовала бескрайняя, густая синева Черного моря.
Вимана снизилась почти до самого уреза воды, развивая мягкое скольжение. Под нами со шлейфом серебристых брызг проносились морские волны.
Вдалеке, сквозь утреннюю золотистую дымку, начали вырисовываться знакомые, до боли родные очертания Крымских гор. Мы приближались к Севастополю.
Черноморские скалы, с детства въевшиеся в мою память, выглядели величественно и торжественно. Никаких хаотичных застроек, никаких ржавых пирсов. Белоснежные инкерманские высоты тонули в сочной зелени кипарисов и можжевельника, а в районе Бельбека, прямо на плато над морем, развернулся грандиозный ансамбль космопорта 2226 года.
Это не был привычный аэродром с бетонными полосами и запахом керосина. Бельбек представлял собой многоярусный, парящий над землей белый амфитеатр из плавных, обтекаемых конструкций. Десятки серебристых и золотистых челноков всех форм и размеров бесшумно поднимались и опускались.
— Ну что, красавица, идём прогуляемся, посмотрим, как у нас тут люди живут!
Я допил последний глоток ароматного чая, поставил парящую чашку на полупрозрачный столик и поднимался с мягкого кресла. Кира, накинув на плечи лёгкую, переливающуюся ткань, задорно улыбнулась и первой шагнула к выходу из летающего модуля.
Вимана мягко зависла над одной из верхних ярусных платформ космопорта Бельбек. Стены нашей парящей кухни снова обрели приятную полупрозрачную плотность, а передний сегмент бесшумно разошелся в стороны, уступая место тёплому, наполненному морским озоном и ароматом можжевельника крымскому бризу.
Мы вышли на широкую променаду, вымощенную гладким, словно отполированным волнами светлым камнем. Нога ступала по нему с удивительным чувством упругости — казалось, само покрытие слегка подпружинивало, снимая усталость с ног.
По периметру платформы прогуливались люди: кто-то неторопливо беседовал с голографическими проекциями, кто-то встречал прибывшие челноки, а группы детей с восторгом наблюдали за стаей дельфинов, резвившихся в море прямо под прозрачным основанием нижнего яруса.
Солнце Крыма ласкало лицо знакомым с детства телом. Я замер на краю платформы, всматриваясь в лазурную гладь Чёрного моря.
— Ты задумчив, Алексей, — Кира подошла со спины и мягко обняла меня за талию, прижавшись щекой к плечу. — О чём думаешь? Вспоминаешь свой 2026-й?
— Вспоминаю, — тихо ответил я, накрыв её ладони своими. — И знала бы ты, как странно осознавать, что вся та борьба, все те сомнения были лишь первым шагом к этому моменту.
Я повернулся к ней и взглянул в её лучистые, бесконечно родные глаза.
Быть учеником великого учителя... это самое лучшее чувство на свете.
Кира улыбнулась — так тепло и лучезарно, что все сомнения и призраки прошлого окончательно рассеялись в ярком крымском солнце.
— Ну что ж, ученик Алексей... Урок первый: прекрати смотреть на мир как на чудо. Это просто наш дом. И теперь ты — его полноправная часть. Пойдём, я покажу тебе, куда нужно стремиться.
Мы пошли вперед по светящейся платформе навстречу ветру, морю и бесконечному будущему, которое мы создали своими руками.
 
«В природе нет ничего невозможного, кроме того, что мы сами считаем невозможным». — Джон Серл
Дорогие читатели! Отнеситесь к этой книге не просто как к художественной выдумке или фантазии, а как к одной из вполне осязаемых страниц нашего близкого будущего. Попробуйте почувствовать этот мир как настоящую реальность.
Не бойтесь и не стесняйтесь мечтать о её скором пришествии. Ведь именно наша сфокусированная мысль рождает первые действия, а искренняя вера притягивает в жизнь те самые события и озарения, о которых мы думаем чаще всего. Наше будущее создается прямо сейчас — в головах, в мыслях и в смелости заглянуть за привычный горизонт.