Звезда авангарда Семен Кирсанов

          К 120-летию со дня рождения поэта, военкора, прозаика  Семёна Исааковича Кирсанова
                (1906 —  1972 г.г.)

         Словно грозовой ливень в русскую поэзию однажды ворвался поэт — новатор и глубокий лирик Семен Кирсанов, визитной карточкой которого можно считать очень светлое и жизнеутверждающее стихотворение «Эти летние дожди»

Эти летние дожди,
эти радуги и тучи –
мне от них как будто лучше,
будто что-то впереди.

Будто будут острова,
необычные поездки,
на цветах – росы подвески,
вечно свежая трава.

Будто будет жизнь, как та,
где давно уже я не был,
на душе, как в синем небе
после ливня – чистота...

Но опомнись – рассуди,
как непрочны, как летучи
эти радуги и тучи,
эти летние дожди.
      
                В Одессе родился поэт - футурист

       Семён Исаакович Кирсанов, при рождении носивший фамилию Кортчик, рос в Одессе, в семье известного в городе модельера женской одежды.    Свою родину он воспел, как никто другой в знаменитой песне об: «Есть город, который я вижу во сне… О, если б вы знали, как дорог…»
       Уже  в классической гимназии, мальчик начал писать стихи, которые сначала прятал в тетрадях, а позже, в 1920-е годы, примкнул к одесскому «Коллективу поэтов» под руководством  Юрия Олеша и Эдуарда Багрицкого. Однако юного Кортчика уже тогда больше привлекал Велимир Хлебников и его идеи словотворчества. Его увлекал также мир революционных битв, просторов и скоростных локомотивов. Когда в 1924 году Маяковский приехал в Одессу, молодой поэт прочел ему свои стихи и получил одобрение. Маяковский увидел в нем достойного бойца левого фронта поэзии.   Существует легенда, что однажды, когда его протеже после выступления долго не отпускали со сцены, Маяковский воскликнул: «Ну какой ты Кортчик? Ты настоящий Кирсан!», что в переводе с калмыцкого означает «ловкий», «быстрый». Отсюда родился псевдоним, ставший впоследствии и фамилией: Кирсанов.

Маяковскому
Быстроходная яхта продрала бока,
растянула последние жилки
и влетела в открытое море, пока
от волненья тряслись пассажирки.

У бортов по бокам отросла борода,
бакенбардами пены бушуя,
и сидел, наклонясь над водой, у борта
человек, о котором пишу я...

Я вижу – у мачты стоит капитан,
лебедкой рука поднята,
и голос, как в бурю взывающий трос,
и гордый, как дерево, рост...

Я счастлив, как зверь, до ногтей, до волос,
я радостью скручен, как вьюгой,
что мне с командиром таким довелось
шаландаться по морю юнгой.

     В 1926 году Кирсанов переехал в Москву, где его приняли в лефовскую среду. Жизнь в столице была непростой: он голодал, спал на скамейках у Кремлевской стены, но уже в 1926 году вышла его первая книга «Прицел. Рассказы в рифму», а за ней последовали «Опыты» и нашумевшая поэма «Моя именинная», которую Маяковский часто напевал наизусть. Так начался путь одного из самых ярких и противоречивых поэтов советской эпохи, человека, чье творчество всегда балансировало на грани между официальным признанием и обвинениями в формализме.
        Его ранние стихи полны футуристического пафоса, игры со словом, звукоподражаний и неологизмов. Вспомним хотя бы его знаменитое стихотворение «Буква М», написанное в 1935 году в честь открытия московского метро, где практически все слова начинаются на эту букву: «Мчимся, метём, мимо метелей...», — это был настоящий поэтический трюк, демонстрация безграничных возможностей языка. В виде геометрической фигуры выстроено его стихотворение «Ад».

Иду
в аду.
Дороги —
в берлоги,
топи, ущелья
мзды, отмщенья.
Врыты в трясины
по шеи в терцинах,
губы резинно раздвинув,
одни умирают от жажды,
кровью опившись однажды.
Ужасны порезы, раны, увечья,
в трещинах жижица человечья.
Кричат, окалечась, увечные тени:
уймите, зажмите нам кровотеченье,
мы тонем, вопим, в ущельях теснимся,
к вам, на земле, мы приходим и снимся.
Выше, спирально тела их, стеная, несутся,
моля передышки, напрасно, нет, не спасутся.
Огненный ветер любовников кружит и вертит,
по двое слипшись, тщетно они просят о смерти.
За ними! Бросаюсь к их болью пронзенному кругу,
надеясь свою среди них дорогую заметить подругу.
Мелькнула. Она ли? Одна ли? Ее ли полузакрытые веки?
И с кем она, мучась, сплелась и, любя, слепилась навеки?

Франческа? Она? Да Римини? Теперь я узнал: обманула!
К другому, тоскуя, она поцелуем болящим прильнула.
Я вспомнил: он был моим другом, надежным слугою,
он шлейф с кружевами, как паж, носил за тобою.
Я вижу: мы двое в постели, а тайно он между.
Убить? Мы в аду. Оставьте у входа надежду!
О, пытки моей беспощадная ежедневность!
Слежу, осужденный на вечную ревность.
Ревную, лететь обреченный вплотную,
вдыхать их духи, внимать поцелую.
Безжалостный к грешнику ветер
за ними волчком меня вертит
и тащит к их темному ложу,
и трет меня об их кожу,
прикосновенья — ожоги!
Нет обратной дороги
в кружащемся рое.
Ревнуй! Эти двое
наказаны тоже.
Больно, боже!
Мука, мука!
Где ход
назад?
Вот
ад.               

                Как рождалась поэзия из суровой прозы жизни

        В середине 1930-х годов в его поэзию врывается глубокий, пронзительный лиризм, связанный с личной трагедией — смертью первой жены, актрисы Клавдии Бесхлебных, которую он ласково называл Золушкой. Туберкулез унес ее жизнь в 1937 году, когда ей было всего тридцать лет. Это горе перевернуло душу поэта. Он писал стихи, полные боли и отчаяния, и лучшим из них стала «Твоя поэма». Даже Константин Симонов, который прежде не принимал Кирсанова, признался, что эта поэма глубоко его взволновала и перевернула привычные представления об ее авторе. В ней не было формальных ухищрений — только голос человека, потерявшего самый важный ориентир в жизни. Простые и  пронзительные стали одним из самых сильных лирических откровений в русской поэзии XX века.

Сегодня июня первый день,
Рожденья твоего
число.
Сдираю я
с календаря
ожогом ранящий
листок...
О, раньше!
Как меня несло
с цветами
в тишь,
пока ты спишь,
с охапкой лепестков
и лент
будить губами,
тронуть лишь
вопросом
"сколько тебе лет?"
И на руку
надеть часы:
"Красивые они,
носи"...
Не будет больше
лет тебе!
Часам
над пульсом
не ходить!
Но я ж привык
будить,
дарить,
вывязывая вензеля
из букв:
Ка, Эл, А, Вы и А...
Как быть?
Что подарить теперь,
чтоб ты взяла?..
— Стихи одни,
где мы с тобой
сквозь плач видны,
где "ты!"
в слезах воскликну я, —
твоя поэма!
В горький срок я,
как с ожога бинт,
сорвал
с календаря
листок,
даря
запекшиеся в ночь слова.

        Никогда прежде он не писал так сердечно, с оголенным нервом. Тогда Кирсанов открылся для многих читателей как глубокий лирик -  поэт неимоверной силы.
        Вторым после «Твоей поэмы» прорывом в «неслыханную простоту» чувств стал для Кирсанова цикл «Больничная тетрадь». Это собрание стихотворений за восемь лет, которые хочется перечитывать опять и опять.

Опять пуста скамья,
опять закат лиловат,
и перед всеми я
кругом-кругом виноват.
Опять пустует сад,
где осень ждет конца,
лишь два листка висят,
как высушенные сердца.
Одних — не так любил
и разобидел их,
одними — не понят был,
не понял сам — других.
А если — подход не тот?
И не велика вина?
Но жизнь — как этот вот
пустой стакан вина.

                Семен Шило

     Когда началась Великая Отечественная война, Кирсанов прошел прифронтовые километры как военкор.  Он участвовал в тяжелых боях под Новгородом, попал в окружение, был контужен, но продолжал писать. Именно в это время он создал свой знаменитый солдатский лубок «Заветное слово Фомы Смыслова, не похожего на Василия Теркина Твардовского, но  такого же популярного в окопах. Поэма, написанная раешником — смесью поэзии и прозы, сочетающиеся  с фольклорным наигрышем, издавалась тогда  миллионными тиражами. Поэтические листовки Кирсанов выпускал под псевдонимом Семен Шило: «Не желаем фашистской власти! Как галушки, в фашистские пасти не полезем, — пасть врагу исколем железом. Я скажу от имени части, как солдат старшой: «Будет суд большой над гитлеровской бандой, над фашистской сволочью жадной. За наших убитых людей, за слезы вдов и детей жизнью заплатит злодей, зачинщик кровавых затей», «А пока суд да дело — время боя приспело. Вставай, товарищ, иди — фашиста в бою суди! Поддай, артиллерия, жару, полную высшую кару! Заканчивай разговор — пора исполнять приговор. Обсудили фашистское дело, — не уйти врагам от расстрела».

Писал он и классические стихи, по мастерству не уступающие творчеству Константина Симонова.

Е С Т Ь  Д О Р О Г А
Не на год окопы рыты
у сожженного села,
не на век бойцами виты
загражденья в три кола.
И землянка на болоте —
никакое не жилье,
а снаряды лишь в полете
дело делают свое,
И пора — в большой охоте
пулям стаями свистеть,
н пора — вставать пехоте,
а землянкам опустеть.
Когда Родина зовет —
из окопов всё встает,
подымается по знаку —
все в атаку, все в атаку,
нет привала, нет стоянки
у бойцов передовых,
перематывать портянки
нету времени у них!
Мост ложится через Друть,
в дно вбиваются опоры,
говорят бойцам саперы:
«Е сть дорога, в добрый путь!»
По траншеям, по воронкам
всё торопится вперед,
только женщина с ребенком
на восток одна бредет.
«Т ы куда спешишь, мамаша?»
«Я из лагеря бегу.
Вон сгоревши веска наша,
три избенки на лугу...»
«К ак ты выжила, мамаша,
как мальчонка донесла?»
«В самый раз победа ваша
нас от Гитлера спасла.
Уж мы ждали вас, как бога!»
«Е сть дорога? — «Е сть дорога!»
Е сть дорога! Вражьи трупы —
переехать, перейти!
И сапер поводит щупом,
будто удит на пути.
Дым у танка из отдушины,
стаи гончне катюшины,
фары ночью не потушены!
Несмолкающая ширь!
Г ром орудий — поводырь!
Н аш а кровь не застоялась,
наш огонь поверх голов,
наша ненависть и ярость
вылетает из стволов.
Немцу худо, будет горше,
взяли Витебск, будем в Орше,
будем в Минске и за Минском,
там, где Вислы берега...
М ы прикладом исполинским
вдарим в логово врага!
Пусть шумит пора расправы,
и солдатский орден Славы
пусть колотится о грудь.
Торопи, боец, соседа!
Видишь Запад — там победа,
там дорога! В добрый путь!
1944

Пусть победители пройдут
Пусть победители пройдут
по нашим светлым площадям!
Те, что прошли по минам — там,
да прошагают ныне тут
по хвойным веткам и цветам!
Отвоевавши мир и труд,
пусть победители пройдут, —
те, что прошли потоп огня,
циклон осколков, мрак и дым, —
пусть по московским мостовым
пройдут, медалями звеня,
под ливнем лепестков цветным!
Достойных радостного дня,
достойных песен и легенд, —
пусть их встречает вся страна!
Пусть расцветают ордена
на полосатых листьях лент!
Столица древняя! Дивись!
Созвездья движутся Москвой.
Пусть звездочет глядит не ввысь,
а на героев гордый строй,
на грудь с Звездою Золотой!
Пусть победители пройдут
и пусть помедлит бег минут,
и остановится тот час,
когда под триумфальный марш
на мавзолее встретит вас
Главнокомандующий наш!..
1945
               
                Поэзия — скорая помощь для души

         После войны Кирсанов продолжал творить, несмотря на постоянные обвинения в формализме.. Он написал поэму «Вершина», где в форме короткого, чеканного двустопного ямба рассказал о восхождении альпинистов на Пик Коммунизма. Семён Исаакович стал признанным мэтром. В 1951 году он получил Сталинскую премию третьей степени за драму «Макар Мазай», что, безусловно, укрепило его официальный статус. Но, даже получив практически все регалии, он не переставал искать. В годы хрущевской оттепели он снова обратился к сложным поэтическим формам: палиндромам, анаграммам, фигурным стихам. Он печатал свои эксперименты в журнале «Наука и жизнь», удивляя и  шокируя читателей. Так, в стихотворении «Икар снов…», написанном за год до смерти, двадцать четыре строки представляют собой анаграммы его псевдонима:

Икар снов —
Кирсанов.
— Красив он?
— Рискован!
В крови нас,
вон — искра!

       Он умел быть разным: то серьезным философом, рассуждающим о жизни и смерти, как в цикле «Больничная тетрадь», то легким и ироничным, как в песнях, написанных на его стихи. Кто не знает мелодию Его стихи «У Черного моря» в исполнении Леонида Утёсова или песня «Эти летние дожди» на музыку Марка Минкова стали шлягерами, они звучали с эстрады и по радио, делая его имя известным даже тем, кто не интересовался серьезной поэзией. Леонид Утёсов как-то сказал Кирсанову: «Твоя песня сделала меня большим и счастливым певцом. Я никогда не смогу с тобой расплатиться», — на что поэт с улыбкой ответил: «Так уж и быть, будете у меня в вечном долгу».

         У Кирсанова учились мастерству Евгений Евтушенко, и Андрей Вознесенский. Евтушенко вспоминал, как Кирсанов наставлял его: «У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложнённый, но он должен быть необходим людям! Настоящая поэзия — это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль «скорой помощи», который несётся, чтобы кого-то спасти».  Часто современники напевали песню на его стихи «Строки в скобках». Приведу фрагмент стиха:

   Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо...)
   Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
   Сон как мох
в древних колоннадах.
   (Жил-был я...)
Вспомнилось, что жил.
Хоть бы эту зиму выжить,
пережить хоть бы год,
под наркозом, что ли, выждать
свист и вой непогод,
а очнуться в первых грозах,
в первых яблонь дыму,
в первых присланных мимозах
из совхоза в Крыму.
Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл.)
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.

         Именно от Кирсанова Вознесенский воспринял тот самый «стремительный ритм», который стал визитной карточкой поэзии шестидесятников. Кирсанов умел разглядеть талант в других, не боялся соперников и всегда был открыт для нового. Его дом в Лаврушинском переулке был местом притяжения для многих известных деятелей искусства, но, несмотря на внешний блеск и признанный успех, он всегда оставался одиноким в своей внутренней трагедии. Поэт тяжело пережил расставание со второй женой, а затем, в 1963 году, у него обнаружили рак горла. Последние девять лет жизни Кирсанов жил с осознанием близкой смерти, но это не сломило его творческий дух. Наоборот, он работал с невероятной интенсивностью, как будто пытался наверстать упущенное время. В то время были изданы сборники «Зеркала», «Дельфиниада», подготовлено к печати четырехтомное собрание сочинений, которое вышло уже после его смерти. В «Больничной тетради» Семён Исаакович писал о болезни, о боли, о прощании с жизнью, но даже в этих стихах сохранял мужество и ту самую «словесную акробатику», за которую его ругали и хвалили. Он играл словами, но эти игры звучали не легкомысленно, а пронзительно-трагично: «С тихим смехом „навсегданьица!“ — никударики летят…», «Боль больше, чем бог», — писал он, цепляясь за последнее живое слово. Даже в самом конце он оставался верен себе, утверждая, что «смерти больше нет», потому что остаются его стихи.

Жизнь моя, ты прошла...
Жизнь моя,
        ты прошла, ты прошла,
ты была не пуста, не пошла.

И сейчас еще ты,
            точно след,
след ракетно светящихся лет.
Но сейчас ты не путь,
                а пунктир
по дуге скоростного пути.

Самолет улетел,
                но светла
в синеве меловая петля.
Но она расплылась и плывет...
Вот и все,
        что оставил полет.