Сцена Скандал в городе жёлтого дьявола

СЦЕНА Скандал в городе жёлтого дьявола
Действующие лица:

ГОРЬКИЙ — 38 лет, разгневан, взвинчен до предела, ходит из угла в угол, как раненый тигр.

БУРЕНИН — 32 года, соратник Горького, заместитель руководителя Боевой технической группы, "на которого партией была возложена обязанность заботиться о благополучии и безопасности Горького", -  пытается сохранить хладнокровие, перелистывая ворох американских газет.

ЧАЙКОВСКИЙ — 55 лет, лидер эсеров, «живой памятник революции», благостный старец с повадками шантажиста.

Место действия: Нью-Йорк, апрель 1906 года. Конспиративное, наглухо зашторенное помещение клуба молодых писателей. На полу в беспорядке валяются полуоткрытые чемоданы, из которых торчат вещи.

ГОРЬКИЙ (резко шагает по комнате, в руках у него измятый номер «Нью-Йорк Уорлд», он потрясает им в воздухе)


Ну, Коля, ты напророчил! Типун тебе на язык! Такой хайп, такая газетная шумиха... Разразился такой скандал, совершенно неожиданный! Мы ведь оба считали Америку передовой страной! Передовой, Коля! Свободной! Тьфу! Да у нас в Сибири, в глухом скиту у кержаков, у староверов неграмотных свободы больше, чем в этой грёбаной Америке!

БУРЕНИН

Хозяйка отеля, конечно, была карикатурная матрона, позеленела вся от благородного негодования... Но вот то, что нас теперь ни в одну другую гостиницу Нью-Йорка не пускают, — это уже система.

ГОРЬКИЙ (потрясая газетой, тычет пальцем в огромные буквы, кричит, брызгая слюной)

Это лицемерие капиталистическое! Смотри, крупным шрифтом на первую полосу вынесли: «ДВОЕЖЁНЕЦ ГОРЬКИЙ ВЫСЕЛЕН ИЗ ОТЕЛЯ»! Это надо же — Марию Фёдоровну, актрису Художественного театра, культурнейшую женщину, как какую-то б**дь вышвырнуть среди ночи на панель! Сундуки незапертые покидали, вещи перерыли, часики эмалевые с бриллиантами — и те сперли! Воры! Ханжи проклятые! Я же ехал сюда как в самую свободную страну мира! Думал — цитадель демократии! А они? Стоило русскому послу цыкнуть, стоило эсерам свои грязные сплетни в желтую прессу слить — и всё, растаяла американская свобода! Обличу! Обличу их всех до единого! Я такой памфлет накатаю, камня на камне от их Нью-Йорка не оставлю! «Город Жёлтого Дьявола» — вот им моё писательское слово!

БУРЕНИН (переворачивает страницу)

Памфлет — это хорошо, это паблисити. Только вот... Рузвельт нас в Вашингтоне теперь точно не примет. И с деньгами на революцию, похоже, выходит швах. Ну да ладно. Я на это и не рассчитывал.  А вот и Марк Твен. Отрекся он от тебя, Максимыч. Официально. И помоями облил перед всей американской публикой. Пишет, что мистер Горький глубоко оскорбил обычаи нашей страны и его убедительность навсегда обесценена. А ведь ещё вчера нам все вокруг говорили: «Твен — друг! Твен наш искренний американский друг!». На банкете тебя обнимал, в вечной любви клялся. Помнишь, как у него глаза восторженно блестели из-под густых бровей?

ГОРЬКИЙ (почти задыхаясь от ярости, хватается за голову)

Помню?! Да он мне вчера лично за столом в ухо под брызги шампанского шептал: «Алексей, главным заветом во всех монархических странах должно быть восстание, восстание и еще раз восстание против церкви и государства!» Шептал, что он сам в душе старый большевик! А сегодня?! Стоило разразиться газетному скандалу — старик внезапно занемог, на телефонные звонки не отвечал. А потом и вовсе переметнулся!
 
(лицо багровеет)

Иуда!.. Тварь старая, бесхребетная! Да как у него язык повернулся?! Ханжа! Лицемер! Флакон с касторкой! Буржуазная шкура! Испугался, что его тиражи упадут, если напечатают фото с банкета, где он за одним столом с «растленным типом, бесстыжим нигилистом, сокрушителем морали, подрывателем устоев, осквернителем американского семейного очага, бродягой-многожёнцем без стыда и совести под маской литератора» … Это всё обо мне, обо мне, Коля! Это всё Мария Фёдоровна была вынуждена переводить, не краснея!  «Циничный разрушитель священных христианских традиций», «наглый проповедник полигамии» …

БУРЕНИН 

 Каково заворачивают? Квакерское перо, сразу видно!

ГОРЬКИЙ

Тьфу! Лицемеры! Зато теперь мы точно знаем цену их свободе.

БУРЕНИН

Скроемся пока в глубинку, подальше от этих нью-йоркских репортёров-ищеек. Ты, Максимыч, в тишине сядешь, напишешь твою «Мать», как следует вдаришь по мировому капиталу, и плюнем мы на эту сраную Америку! Закатимся потом в Италию, на Капри. Там тепло, море, солнце, и никому дела нет, кто с кем живёт — только плати чаевые пощедрее! И памфлет пиши, Максимыч. Злее пиши, с пролетарской ненавистью. Чтоб желтый дьявол своей же блевотиной захлебнулся!

ГОРЬКИЙ (на его лице появляется мстительная, жесткая улыбка; берет перо и с яростью макает его в чернильницу)

Я им такой «Город Жёлтого Дьявола» покажу, такую кузькину «Мать»!..

(Горький склоняется над столом и начинает со злостью, размашисто скрипеть пером)
.
(Вдруг без стука распахивается входная дверь. На пороге снова картинно возникает Николай Чайковский. Борода расчесана, взгляд библейский, скорбный, но в глазах горит торжество).

ЧАЙКОВСКИЙ (проникновенно, разведя руки в стороны)

Ну что, Алексей Максимович... Почувствовали, каков он — оскал американской буржуазной морали? А я ведь предупреждал! Пресса у квакеров под контролем.

ГОРЬКИЙ (вскакивает со стула, усы топорщатся от ярости)

Вы?! Да как вы смеете сюда являться после того, как слили эти грязные сплетни в желтые газеты? Убирайтесь вон!

ЧАЙКОВСКИЙ (невозмутимо проходит в комнату, аккуратно обходя чемоданы)

Полноте, Алексей Максимович. Зачем горячиться? Мы люди дела, революционеры. Политика — искусство компромиссов. Мы пришли протянуть вам руку помощи в этот тяжелый час. Мы можем всё уладить. Газеты замолчат, отели снова откроют двери, сам Марк Твен чудесным образом «выздоровеет». Но при одном маленьком условии... Все деньги – в наш «Фонд русской революции». Ваша доля – двадцать пять процентов, согласитесь, мы же должны были сделать выводы из вашего высокомерного поведения.   

ГОРЬКИЙ

Какая потрясающая эсеровская наглость! Сами подожгли дом, а теперь продаете нам воду для тушения? И не стыдно вам, «дедушка революции»? Что бы на это сказала Сонечка Перовская?

ЧАЙКОВСКИЙ (сухо, теряя благостный вид)

Сонечка Перовская понимала, что революция требует расходов! Ну так что, Горький? Будешь делиться?

ГОРЬКИЙ (выпрямляется во весь рост, указывает пальцем на дверь)

Повторяю для тупых и эсеров: ВСЕ средства пойдут большевикам! Ни копейки вымогателям! ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА!

ЧАЙКОВСКИЙ

Тридцать процентов?

(Буренин запускает руку под полу, достает вороненый «Браунинг» и кладёт перед собой на стол)

ЧАЙКОВСКИЙ (быстро)

Тридцать пять?


БУРЕНИН

ПРОВАЛИВАЙТЕ, ДЕДУШКА! АУДИЕНЦИЯ ОКОНЧЕНА!

Чайковский пятится к выходу, испуганно косясь на дуло, путается в полах пальто, круто поворачивается и пулей вылетает за дверь, громко хлопнув ею.