Баадер...

Он был уверен, что мир ему подмигивает. Не то чтобы регулярно — так, как иногда подмигивает люминесцентная лампа на лестничной площадке.

Утром он мог вспомнить одноклассника, которого не видел десять лет, а вечером бывший школьный товарищ по перекуру за гаражами звонил, чтобы занять денег. Собирался купить джинсы — и именно в этот день кто-то вывешивал свои возле мусорных контейнеров.

Он не искал тайного смысла. Мистик — это человек, который покупает свечи и думает, что торгуется с космосом. А ему просто нравилось ощущение, что жизнь иногда замечает его присутствие.

Не Бог, не судьба, не карма, не летающие тарелки. Просто мир, который время от времени говорит:

— Ага. Ты это тоже заметил?

Об этом маленьком открытии он рассказал приятелю, который всё знает и потому ни во что не верит.

— Это эффект Баадера — Майнхофа, — диагностировал тот.

— Это кто? Учёные?

— Нет, террористы германские. Но дело не в них. Мозг как лампочку включает слово, а выключить забывает. Частотная иллюзия и селективное внимание...

Он немного расстроился. Но человеком был разумным, а разумные люди, как известно, не спорят с наукой. Они просто становятся несчастнее.

После этого жизнь стала скучнее.  Он научился гасить чудеса быстрее езды на велике. Оказалось, это совсем не трудно.

Потом пришла старость, а вместе с ней деменция. Первыми потерялись очки, вторым — смысл похода на кухню, потом — имя соседки. Потом перепутались дни недели, истории, телефонные разговоры. 

Вместе с тем вернулись совпадения. Он хотел было по привычке вызвать из глубин усыхающей памяти спасительное заклинание «эффект Баадера — Майнхофа», но буквы не сложились. Немецкие фамилии когда-то казавшиеся надежным научным щитом, выветрились первыми, оставив после себя лишь смутное ощущение чего-то, связанного с колбасой и пивом. Защищаться стало нечем. Наука ушла вместе с зубами и способностью помнить, какой сегодня год, обнажив старый скелет реальности.

Мир больше не пытался казаться сложным многомерным пространством. Он обветшал и сузился до размеров одной-единственной квартиры, где декорации использовались по третьему и четвертому разу за неимением новых.

По телеканалу "Ностальгия" показывали старый парад на Красной площади. Брежнев на трибуне Мавзолея медленно поднимал руку в каракулевой перчатке. Он вышел покурить на балкон. На лоджии соседнего дома старик, похожий на генсека точно так же поднимал руку, видимо приветствуя соседа.

— Ага, — тихо сказал кто-то за его спиной. — Ты это тоже заметил?

Он обернулся, но увидел только стену с пожелтевшими обоями в цветочек. Рисунок обоев, кстати, в точности повторял траекторию трещин на потолке, которые он разглядывал по ночам. Как будто у Того, Кто Всё Это Придумал, кончилась фантазия и Он просто скопировал один слой редактора на другой.

Старость оказалась не увяданием тела, а постепенным истончением обоев реальности. Пьяные грузчики-нейроны, про которых когда-то говорил покойный приятель, окончательно спились. Вместо них в пустых коридорах его головы теперь сидел один-единственный сонный вахтер. Вахтер лениво крутил ручку настройки старого радиоприемника, ловя одну и ту же волну.

Вечером он пошел на кухню, напрочь забыв, зачем — то ли за валидолом, то ли поставить чайник не успевший ещё остыть. 

Он вынул спичку из коробка с  изображением силуэта летящего самолета. В этот момент за окном, низко над панельными девятиэтажками, с тяжелым утробным гулом пошел на посадку, а может на взлёт, авиалайнер, медленно проваливаясь в сумерки.

В коридор вошла соседка, чье имя он никак не мог вспомнить последние полгода. Она держала в руках синее пластиковое ведро.

— Забыли закрыться-то, — и её голос прозвучал точь-в-точь как шипение остывающей глазуньи. — Всё ищете чего-то. Имя-то моё хоть помните?

— Баадер, — уверенно сказал он, чувствуя, как внутри разливается блаженная, детская легкость человека, который наконец-то разгадал правила игры. — Уж вас-то я ни с кем не перепутаю.

Соседка как-то странно, по-птичьи наклонила голову, и на мгновение её левый глаз дернулся в коротком, едва заметном тике.