Известный арестант

     I. КОЛЫБЕЛЬ.

     Императором всероссийским он стал, когда ему было два месяца и пять дней.

     Он не знал об этом. Он лежал в колыбели из резного дуба, обитой малиновым бархатом, и сосал палец. Над колыбелью стояли министры в напудренных париках, генералы в лентах, послы иностранных дворов, и все они кланялись ему в пояс. Кланялись свёртку в кружевах, который морщил нос и пускал пузыри.

     Государыня Анна Иоанновна, умирая, назначила его наследником. Он был её внучатым племянником, правнуком царя Ивана, брата Петра Великого. Его звали Иоанн Антонович. Иоанн Третий, как писали в указах. Иван Шестой, как напишут потом историки, считая иначе.

     Кормилица, крестьянка из-под Ярославля, баюкала его по ночам и шептала:
     — Царь ты мой. Царёночек. Самодержец мой маленький.

     И смеялась. И он смеялся в ответ, беззубо, не понимая, над чем.

     Год он правил империей, раскинувшейся от Балтики до Тихого океана. За этот год от его имени вышли сотни указов. От его имени казнили, миловали, объявляли войну. Его портрет чеканили на монетах: пухлое детское личико в короне.

     А он в это время учился ходить.

     II. НОЧЬ.

     Двадцать пятого ноября тысяча семьсот сорок первого года, в два часа ночи, в спальню ворвались гвардейцы.

     Он проснулся от шума. Ему был год и три месяца. Он заплакал — громко, как плачут все дети, когда их будят. Кругом были чужие люди, с факелами, с ружьями, в снегу на сапогах. Кормилица кричала. Мать кричала где-то за стеной.

     Дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета, вошла в комнату последней. Она была в кирасе поверх платья, румяная от мороза, красивая. Она взяла мальчика на руки.

     Он перестал плакать. Посмотрел на неё удивлённо. Потрогал пальчиком блестящую кирасу.

     Говорят, она тогда долго смотрела на него. И сказала что-то вроде того, что он, бедный, ни в чём не виноват. Что виноваты взрослые.

     Говорят, у неё были слёзы на глазах.

     Потом она отдала его солдатам.

     III. ДОМ БЕЗ ОКОН.

     Семью возили по России четыре года. Рига. Динамюнде. Раненбург. Везде — караул, запертые двери, скудная еда. Мать, Анна Леопольдовна, почти перестала вставать с постели. Отец, принц Антон Ульрих, тихий и растерянный немец, сидел у окна и смотрел на дорогу, как будто по ней кто-то мог приехать за ними.

     В тысяча семьсот сорок четвёртом их привезли в Холмогоры, в бывший архиерейский дом на Северной Двине. Там было холодно, сыро, и половину года там не было солнца.

     Там Ивана отняли у родителей.

     Ему было четыре. Он плакал, цеплялся за материну юбку. Солдат оторвал его пальцы по одному, не грубо, но твёрдо. Мать не кричала. Она уже не могла кричать. Она только смотрела.

     Его поселили в той же усадьбе, в отдельных комнатах, за глухими стенами. Родители не знали, где он. Им сказали: увезли далеко. А он жил в нескольких десятках шагов от них. Может быть, иногда слышал сквозь стены, как плачут его младшие братья и сёстры, родившиеся уже здесь, в ссылке. Может быть, отец иногда проходил во дворе мимо его заколоченного окна.

     Они больше никогда не увиделись.

     Через два года мать умерла от родильной горячки. Ивану не сказали. Он ещё долго думал, что она где-то есть. Что просто далеко.

     IV. СОЛДАТ.

     Из всех караульных он любил одного. Старого солдата Никифора, седого, с рассечённой ещё под Очаковом бровью.

     Никифор был единственный, кто с ним разговаривал. Остальные молчали: таков был приказ. Не называть по имени. Не говорить, кто он такой. Не отвечать на вопросы.

     Никифор приказ нарушал. Тихо, по вечерам, когда другие караульные уходили играть в кости.

     — Как меня звать? — спросил однажды мальчик. Ему было лет семь.

     Никифор долго молчал. Потом оглянулся на дверь.

     — Иваном тебя звать, — сказал он. — Иванушкой.
     — Иванушка, — повторил мальчик, пробуя слово на вкус. — А кто я?

     Никифор снова помолчал.

     — Человек ты, — сказал он наконец. — Божья душа. Остальное — не моё дело, и не спрашивай.

     Никифор выучил его читать. По Псалтырю, единственной книге, которую разрешили. Водил заскорузлым пальцем по строчкам, и мальчик повторял за ним, по складам. Он оказался способным. Скоро он читал сам, по многу часов в день, при сальной свече, потому что больше делать было нечего.

     Он полюбил один псалом, где говорилось про птицу, которая нашла себе дом, и про ласточку, которая свила гнездо. Перечитывал его снова и снова. Спрашивал Никифора, какие бывают ласточки.

     — Маленькие, — объяснял Никифор. — Чёрные, с белой грудкой. Хвост вилкой. Летают быстро-быстро, над самой водой. Весной прилетают, осенью улетают.
     — Куда?
     — На юг. Где тепло.

     Мальчик долго думал.

     — А мне можно на юг?

     Никифор ничего не ответил. Отвернулся к стене и долго кашлял.

     Однажды весной Никифор принёс ему в шапке перо. Чёрное, узкое, с синеватым отливом.

     — Ласточкино, — сказал он. — Под стрехой нашёл.

     Иван хранил это перо всю жизнь. Прятал в Псалтыре, между страниц.

     А Никифора через год перевели. Кто-то донёс, что старый солдат разговаривает с арестантом. Он ушёл, не попрощавшись: не дали. Иван долго ждал его по вечерам. Потом перестал.

     V. КРЕПОСТЬ.

     В шестнадцать лет его тайно перевезли в Шлиссельбургскую крепость. Ночью, в закрытой кибитке, с завязанными глазами.

     Здесь у него не было даже имени. В бумагах он значился так: «безымянный колодник». Или: «известный арестант». Караульным офицерам — капитану Власьеву и поручику Чекину — дали строжайшую инструкцию. Никого к нему не пускать. Ни с кем не давать говорить. А если кто попытается его освободить — арестанта живым не отдавать.

     Камера была узкая, с одним окном, закрашенным до самого верха. Сквозь краску пробивался только мутный свет, и по нему Иван угадывал время: утро, день, вечер, ночь.

     Он был высокий, худой, светловолосый. Немного заикался. Много молился. Караульные потом рассказывали, что он знал, кто он такой. Кто-то всё-таки сказал ему — может, ещё Никифор, может, кто-то после. Иногда он говорил им:
     — Я принц Иоанн. Я был императором.

     Они смеялись. Или делали вид, что не слышат. Или записывали его слова в рапорт.

     Однажды, в тысяча семьсот шестьдесят втором году, к нему пришёл важный гость. Молодой человек в военном мундире, с тонким нервным лицом. Он долго разглядывал Ивана, задавал вопросы. Иван отвечал сбивчиво, волнуясь.

     Это был новый император, Пётр Третий. Он приехал посмотреть на того, кто когда-то был императором до него.

     Уходя, Пётр обернулся и спросил:
     — Чего ты хочешь?

     Иван подумал. Долго. Потом сказал:
     — Воздуха. Мне бы хоть раз на воздух.

     Пётр ничего не пообещал. А через полгода его самого свергли и убили.

     Потом приезжала новая императрица, Екатерина. Тоже смотрела. Тоже ничего не обещала.

     VI. ОКНО.

     Той зимой Иван заболел, и его на несколько дней перевели в другую камеру, пока в его собственной перекладывали печь. В новой камере окно было не закрашено. Просто грязное стекло в решётке.

     Он подошёл к нему и замер.

     За окном была Нева. Широкая, серая, живая. По ней шли льдины. Над ней было небо — огромное, бледное, февральское. А на другом берегу стояли деревья, чёрные, голые, и на них сидели вороны.

     Он не видел неба почти двадцать лет. Он забыл, что оно такое большое.

     Он простоял у окна весь день. Караульный солдат, молодой парень, хотел было его отогнать, но посмотрел на его лицо — и не стал.

     Вечером, когда солнце садилось и небо стало розовым, Иван вдруг повернулся к солдату. По щекам у него текли слёзы, а он улыбался.

     — Смотри, — сказал он. — Смотри, как красиво. Это для всех? Это каждый день так?
     — Каждый, — ответил солдат, растерявшись. — Ну, когда не облачно.

     Иван снова повернулся к окну.

     — Каждый день, — повторил он тихо. — И никто не плачет.

     Через три дня печь переложили, и его вернули обратно, в камеру с закрашенным окном.

     Он больше никогда не просил о воздухе. Он всё уже увидел.

     VII. ПЯТОЕ ИЮЛЯ.

     Летом тысяча семьсот шестьдесят четвёртого года в крепости служил подпоручик Василий Мирович. Молодой, обедневший, озлобленный. Он узнал, кого держат в секретной камере. И решил освободить законного императора, возвести его на престол и получить за это всё, чего ему не хватало в жизни.

     В ночь на пятое июля он поднял солдат гарнизона и повёл их к каземату.

     Иван спал. Ему было двадцать три года.

     Он проснулся от выстрелов, от криков в коридоре. Сел на кровати, в одной рубахе, не понимая. Может быть, в первую секунду ему показалось, что это та ночь, самая первая, из детства, когда тоже были факелы, крики и снег на сапогах. Может быть, он даже подумал, что сейчас снова войдёт красивая женщина в кирасе и возьмёт его на руки.

     Вошли Власьев и Чекин. У них был приказ. И штыки на ружьях.

     Когда Мирович ворвался в камеру, всё уже было кончено.

     Говорят, Мирович опустился перед телом Ивана на колени. Долго стоял так. Потом сказал своим солдатам: вот он, наш государь. Мы опоздали.

     А в Псалтыре, раскрытом на столе, между страниц лежало чёрное ласточкино перо.

     VIII. МОГИЛА.

     Его похоронили тайно, где-то в крепости, без отпевания, без имени, без креста. Где именно — не знает никто до сих пор.

     Отец, принц Антон Ульрих, ещё десять лет прожил в Холмогорах, в том самом архиерейском доме. Он ослеп к концу жизни. Он так и не узнал, что все те годы, пока его старший сын был мальчиком, их разделяла одна стена.

     А над Невой, над крепостью, над безымянной могилой каждую весну пролетают ласточки. Маленькие, чёрные, с белой грудкой. Хвост вилкой. Летают над самой водой, быстро-быстро.

     Прилетают с юга. Где тепло...