Сын

Тяжёлые звуки хруста снега шли с конца той аллеи. Жёлтый, густой свет из фонарей бился оземь. Было очень туманно, будто город находился рядом с каким-либо водоёмом. Туман окутывал аллею, обнимал её со всех сторон и делал её с виду загадочной.
  В конце этой аллеи виднелась фигура, спереди она казалась довольно широкой и низкой. Шёл он спокойно, а скорее вальяжно. Когда тусклый свет осветил часть его одежды, он остановился. Будто забыв что-то, он начал выворачивать и искать в карманах вещь. Высунув что-то из кармана, он долго осматривал вещицу. И сделав один шаг, он встал прямо под фонарь. Свет осветил чётко человека. Он был одет в зимнее пальто, у которого отсутствовала одна пуговица. А на голове была ушанка из бобрового меха. Вещицей, которую он достал, были очки. Надев очки, он начал смотреть вдаль. Будто штурман, высматривая вражеские корабли.
   Встав в позу, как обычно стоят люди пожилых лет, а именно скрестив руки сзади, он пошёл уже к рядом стоящей лавочке. Присел, достал пачку сигарет и закурил. Дым от сигареты вперемешку с туманом делал запах тяжёлым. Достав из кармана брошюру с портретом его сына, он глубоко задумался. Смотрел на его лицо, на это, как ему казалось, живое, родное во всех его чертах. Нос его был от мамы. Уши — от папы. А глаза широкие, карие, с густыми бровями, корчили гримасу недовольства.
— Когда ты вернёшься, Мукан... — тихо бормотал про себя несчастный отец.
— Ойбай, если ты приедешь! Я зарежу айгыра, и у нас такой большой той будет, прямо пир на весь мир!
    Сын Касыма служил в армии, в пограничной службе. Имел довольно высокий погон лейтенанта. Для отца он был гордостью семьи, кормильцем и всем смыслом его жизни. Сам работал шофёром, возил людей из города в аул либо из аула в город.
— Кой болды! Надо домой идти, — сказал про себя Касым. Потушив сигарету об снег, бросил бычок в мусорку. И потопал он быстрым шагом домой.
Придя к дверям подъезда, он набрал номер своей квартиры. Ответила его жена, нежным голосом говоря: «Кто это?».
— Это я, твой муж! — отвечал с воодушевлением Касым. Для него жена была вторым смыслом жизни.
Зайдя в подъезд, он включил свет на всех этажах. Сам он жил на пятом этаже. Зайдя домой, снимая обувь, он сказал жене:
— Гульжан, как там сын наш? Ничего не писал?
Гульжан, доставая из кармана телефон, говорила, что сын не писал уже как одну неделю.
— Может, у них на полигоне учения? — с досадой говорила она.
   Оба родителя сидели в довольно маленькой кухне. На стенах кухни были старые обои с рисунками Эйфелевой башни. Они были пожелтевшие, стёртые, старые, одним словом. Тусклая лампочка светила над ними. И с крана капала вода. Наливая чай, Гульжан спрашивала Касыма о делах на работе, кого он возил. Говорили даже о смешных ситуациях в молодости. Но главной темой у них стало возвращение сына. Уже как три года не был он дома.
    Гульжан говорила с иронией, что вещи сына стали святыми. Она убиралась во всём доме каждое воскресенье. Убиралась она всегда тщательно в комнате своего сына, протирая медали, книжки, домбру и компьютер. Она хранила в комоде в коридоре альбом, в котором были изображения сына в детстве.
— Ути какой нахмуренный. Таптати бала! — говорила всегда она, разглядывая альбом.
Наконец допив последний чай, Касым встал, сказал: «Аллах бир», — и пошёл в комнату спать. Гульжан, помыв всю посуду, тоже пошла вслед за мужем.
   Оба лежали на двуспальной кровати и думали о сыне. Настолько много и непрерывно, что во сне он являлся к ним в образе пророка Исы. А мерное тиканье часов постепенно убаюкивало их обоих.
   Утро настало. Касым проснулся первым. Он привстал с кровати, нащупал ногами тапочки и встал своим тучным телом. Шёл он по квартире как сонная муха. Чистил зубы, глядя на себя, взял расчёску и расчесал свои волосы. У него вечно был хохолок прямо сзади волос. Ему это нравилось. Он всегда его пытался разгладить, но всё тщетно, и всегда же сдавался. В то время как он готовит из пяти яиц омлет, просыпается и Гульжан. В охапку кладя себе в рот куски омлета, он успевал почитать в телефоне всякие новости. Сын его когда-то научил пользоваться смартфоном.
Гульжан, стоя возле двери, провожала его. Целуя мужа в щёку, говорила на уход каждый раз:
— Аллага тапсырдым, — и ходила довольная весь день, делая свои домашние дела.
   Спокойно, несуетливо она собирала вещи на работу. Гульжан работала обычной акушеркой в поликлинике. Когда она собиралась положить хирургический костюм в пакет, в дверь кто-то постучался. Тихо подойдя к двери, посмотрев в глазок, — там стоял мужчина со строгим взглядом. Одет был по-армейски, в руках была табличка с бумагой, в которую он что-то смотрел. Гульжан громко сказала:
— Кто там?
— Это шестидесятая квартира? — донёсся голос неизвестного армейца.
— Да, а что вы хотели? — взволнованно сказала Гульжан.
— Это вы же мама Ускембаева Мукана?
— Ойбай, айналайн, что случилось?! — голос её стал встревоженным и нетерпеливым.
  Она открыла дверь. Армеец дал какой-то документ в руки ей. Было несколько секунд молчания. И армеец что-то сказал и ушёл. Гульжан упала в    безмолвии. На работу сегодня она не пошла...
Касым пришёл где-то к вечеру. Он был уставший и голодный. Зайдя в квартиру, он не увидел былую реакцию жены на его прибытие. Обычно она его встречала возле двери, а он покупал ей различные десерты к чаю. В особенности она любила зефир.
Удивившись такому обстоятельству, муж зашёл в спальню, не снимая пальто. Он застал картину: жена сидела и плакала, смотря спиной к мужу. На кровати лежал документ. Он громко спросил:
— Уй, катым, не болды? — встревоженно спросил скороговоркой он жену.
   Жена молча указала на документ. Когда он взял документ в руки и кое-как разобрал буквы — а у него была сильная дальнозоркость, — читая, он произнёс:
— Извещение о гибели... — зачитав это, он до ужаса побледнел. И выговорил имя усопшего:
— Мукан Ускембаев... — он встал в ступор. Будто его парализовало что-то, и он стоял так минуту. Поняв всё, он громко заплакал, а вместе с ним жена.
— Шанырагымызга кайгы келди! Ой, Алла, что я тебе сделал? — потекли слёзы и слова с уст Касыма.
    В день похорон мать испекла много шелпеков. Они никого особо не звали. Да и не было у них родственников. Лишь бабушка по маминой линии, и то она была очень больна. Не хотели, чтобы она горевала. Было несколько людей. Ими были друзья усопшего. Мукан оставил за собой авторитет. Он был старшим братом для них и наставником жизни. Они тоже горевали, как Касым и Гульжан. Весь подъезд знал, что в семье Ускембаевых случилось великое горе. Касым начал читать суру «Аль-Фатиха». Все сидели молча. Когда он закончил, все поставили руки, будто набирают воду в ладони, чтобы умыться. Под конец все встали и сказали: «Ауымин!».
   Они сели в машины и поехали на кладбище. Приехав, они уже закапали тело в землю. Могила была ограждена кирпичной кладкой. На одной стороне был портрет Мукана. Гульжан нежно прикоснулась к ней и сказала нежно:
— Меним балам...