Портрет в полный рост

О том, почему Роквелл — это про меня

Странная сцена, которую он бы выбрал

Если бы Норман Роквелл пришёл ко мне в дом и сказал: «Стань так, чтобы я тебя написал», — я бы, наверное, занервничал. Потому что не знал бы, куда деть руки. А он бы посмотрел на это и сказал: «Вот так и стой. Ты уже стоишь».

Именно в этом всё дело. Роквелл никогда не просил позировать. Он ловил человека в тот момент, когда человек забывает, что на него смотрят. Вот и меня он бы поймал не в какой-то особенный момент. А в самый обычный вечер: я стою в комнате, одна рука в кармане, другая — на спинке стула. Куртка чуть помятая, потому что день был длинный. За спиной — полка с книгами, частично уходящая в тень. Сбоку — окно с задёрнутой шторой и торшер, от которого идёт тёплый свет. Я смотрю куда-то в сторону — то ли на полку, то ли в себя. И самое главное: я не позирую. Я просто стою. А Роквелл — уже пишет.

Вот почему из всех художников он мне ближе всех. Он писал не «человека вообще» и не «человека на службе». Он писал человека, каким тот бывает в промежутке между важными делами. И это, если подумать, вся наша жизнь. Мы живём не в великих событиях. Мы живём в паузах между ними. А их-то никто и не замечает. Кроме Роквелла.

Почему именно Роквелл

Я думал об этом довольно долго. Есть много художников, которые мне нравятся, — и русских, и западных. Но ни к одному я не чувствую такого личного родства, как к Роквеллу. И вот к чему пришёл.

Во-первых, он писал обыкновенных людей и не вышучивал их. В его картинах есть мягкая ирония — но она никогда не переходит в насмешку. Он рисует моряка, который неумело завязывает галстук; мальчика, который подглядывает за взрослыми; старика, читающего газету в кафе. И во всех них узнаёшь себя. И ни в одном нет презрения. Это редкая способность — видеть смешное в человеке и одновременно любить его. Вот это и есть моя позиция в жизни.

Во-вторых, он верил, что маленькое важнее большого. Он не писал битвы и катастрофы. Он писал, как мать укладывает ребёнка, как отец учит сына рыбачить, как целуются на пороге дома. Всё это кажется мелочью. Но именно из этого складывается жизнь. Я сам так живу: руковожу спорткомплексом, воспитываю внука, собираю книги, пишу сказки. Ничего великого. А вместе — целая жизнь.

В-третьих, он не стыдился простоты. Он был популярен, его печатали в журналах, его любили миллионы — и критики всю жизнь считали его «недостаточно серьёзным». А он не спорил. Он просто продолжал писать то, что писал. Вот это я понимаю лучше всего. Потому что я тоже не пишу ради славы и признания. Я пишу ради самого процесса. Мои герои живут своей жизнью, и мне жаль с ними расставаться. То же самое было у Роквелла. Он не рисовал «шедевры». Он просто каждый день выходил на работу и делал своё дело. А потом оказалось, что это и есть искусство.

Что он увидел бы во мне

Роквелл всегда писал людей лучше, чем они сами о себе думают. Это важная его черта. Он видел в человеке не то, что тот демонстрирует, а то, что тот прячет от самого себя: тихую доброту, скрытую нежность, спрятанный страх.

Если бы он написал меня в полный рост — вот что он увидел бы:

Человек среднего роста, почти метр восемьдесят. Он бы не стал прятать это. И не стал бы подчёркивать. Просто написал бы меня таким, какой я есть. В масштабе комнаты, в масштабе мебели, в масштабе полки с книгами. И в этом было бы что-то честное: человек в маленькой комнате, привыкший занимать столько места, сколько дают, и ни на сантиметр больше.

Помятая куртка. Она бы сказала больше, чем лицо. Потому что куртка у человека, который долго работал и только что вошёл домой, — это не одежда, это след дня. Роквелл это умел: написать старый пиджак так, чтобы стало видно всю трудовую биографию человека.

Руки. Он всегда писал руки так же подробно, как лицо. И это правильно. Потому что наши руки знают о нас больше, чем мы сами. Мои руки работали в науке, строили что-то в девяностых, сейчас — держат планшет в спортивном комплексе и нажимают на клавишу, когда пишу про Ньюка. И всё это — в них. По пальцам, по ладони, по чуть согнутым суставам. Я не люблю фотографироваться, но руки написал бы с удовольствием. Они честнее.

Одна рука в кармане, другая — на спинке стула. Это не поза. Это состояние. Человек, который не знает, куда деть руки, потому что они привыкли что-то делать. Роквелл бы понял. Он всю жизнь писал руки, которые не знают, куда себя деть. И это, если честно, самая человеческая поза на свете.

Взгляд в три четверти — не в лицо зрителю. Так Роквелл писал почти всех своих самых уважаемых людей. Не потому, что они прячутся. А потому, что когда человек смотрит прямо в камеру — он уже позирует. А когда в сторону — он просто думает. Вот это и есть правда.

Почему рамка — для домашней стены, а не для музея

Роквелл не любил музеев. Точнее, он никогда не работал «для музея». Он работал для того, чтобы его картины висели на домашних стенах. Над диваном, в коридоре, на кухне, между фотографией деда и дипломом внука. И поэтому его картины такие тёплые. Они не требуют поклонения. Они требуют узнавания.

Мой портрет в стиле Роквелла должен висеть именно так. Не в галерее. Не в кабинете начальника. А дома, на стене, рядом с фотографиями семьи. И когда Андрюха вечером пройдёт мимо, он должен остановиться на секунду и, может быть, улыбнуться. Не потому, что там какой-то великий человек. А потому, что там его дед. Такой, какой он есть. С одной рукой в кармане и другой на спинке стула.

Вот в этом и весь Роквелл. И вот почему он мне больше всего подходит.

Он никогда не рисовал великих людей. Он рисовал людей, которых любят. И это — единственная галерея, где мне было бы приятно оказаться.

Вместо заключения

Знаете, что я понял, пока об этом думал? Роквелл — это не стиль. Это взгляд. И этот взгляд можно разделять, не будучи художником. Можно писать сказки про Карлсона и его внука Ньюка. Можно руководить спорткомплексом так, чтобы туда хотелось ходить. Можно собирать библиотеку в тысячу томов и говорить: «Страшно становится». Можно снимать на телефон, как Андрюха играет в баскетбол, и потом смотреть это по вечерам. Всё это — одно и то же. Всё это — мягкий, честный, не насмешливый взгляд на обычную жизнь.

Роквелл однажды сказал: «Я не могу нарисовать человека, которого не люблю». Вот и весь секрет. Он не мог — а я и не хочу.

Если меня когда-нибудь нарисуют в его стиле и повесят на домашнюю стену — я буду счастлив. Не потому, что это я. А потому, что это значит: кто-то посмотрел на мою жизнь и увидел в ней что-то стоящее. Роквелл умел так смотреть. И научил этому взгляду — не художников, а всех нас.

Сергей Диковинный

Москва, конец сентября. Тот же вечер. Та же полка с книгами. Та же рука на спинке стула.

Портрет в полный рост. В раме. Домашний.