Добро пожаловать домой 2

«Иди за мной», — сказала 113. Её голос звучал ровно и спокойно, будто она вела не пленника, а послушного ребёнка.
Я плелся сзади, с трудом волоча ноги, которые будто налились бетоном и не хотели меня слушаться. Каждый шаг отдавался в висках тупой, тягучей болью, как будто кто-то сжимал череп мощными железными пальцами.
Мерцающий свет ламп бил прямо в глаза, выхватывая из темноты то облупившуюся краску, то ржавые петли дверей, то тёмные пятна на полу, похожие на засохшую кровь. Этот свет не разгонял тьму — он делал её более плотной и тяжёлой.
«Мы пришли. Теперь ты будешь жить здесь», — спокойно произнесла 113, будто сообщала расписание маршруток.

Комната встретила меня запахом сырости и плесени. Из мебели был лишь старый матрас, покрытый бурыми разводами. Стены словно дышали холодом. Я шагнул внутрь и рухнул на пол, не чувствуя ни матраса, ни пола — только пустоту, расползающуюся внутри.
«Мы рады, что теперь ты один из нас. Добро пожаловать домой»,— с улыбкой сказала женщина, закрывая дверь на замок.
Я слышал, как она брякала связкой ключей, и еле слышные шаги, которые постепенно растворились в  тишине коридора. Тишина здесь была неспокойной — она давила, как давление на дне океана.

Спустя время я пришёл в себя, лёжа в пустой комнате и глядя в потолок, где висела старая побелка, похожая на шелушащуюся кожу. В коридоре раздался приятный, почти беззаботный свист. И шаги. Они становились ближе и ближе, размеренные, неторопливые, будто тот, кто шёл, никуда не спешил. Будто знал, что бежать мне некуда.
В замочную скважину вставили ключ. Два поворота. Огромная дверь с диким рёвом распахнулась, будто сама стена застонала.

В проёме стоял 335. В руках у него был поднос с едой. Запах горячего мяса ударил в нос, пробуждая не голод, а что-то звериное, в нутрии меня.
«Братишка, пора покушать», — сказал 335, и в его голосе прозвучало что-то, от чего по спине пробежал ледяной холод. Слишком заботливо. Слишком фальшиво.
Я сделал шаг навстречу. Поднос вылетел из его рук, звякнув металлом, и всё вокруг будто замедлилось. Одной рукой я схватил его за шею, второй вцепился в голову, и начал бить о стену. Глухие удары разносились по коридору, как удары молота по железу. Хруст. Редкое, захлёбывающееся дыхание. Я не слышал криков — только этот хруст, который становился всё глуше, пока часть его головы не осталась на стене.
Отбросив тело в сторону, я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Один коридор сменялся другим, одинаковые, бесконечные, как лабиринт. Внезапно я почувствовал запах еды — тот самый, густой, мясной, от которого желудок сжимался не от голода, а от отвращения.

В конце коридора была приоткрытая железная дверь, из щели тянуло паром и этим запахом. Подойдя ближе, я заглянул внутрь. Кухня. Десятки собачьих останков. Головы лежали на одном столе, лапы — на втором, а на третьем — их распотрошённые туловища. На плите стояли кастрюли, в которых варилось мясо. Бульон медленно варился, будто ничего особенного не происходило.
В кухню вошла 113.

«Что ты тут делаешь? Где 335?» — вскрикнула она, но в её голосе не было настоящего испуга. Только раздражение, как у хозяйки, у которой испортили ужин.
«Я убил его», — ответил я, делая шаг ей навстречу. Мои руки дрожали, но не от страха — а от ярости. «Зачем вы сделали из меня урода?»
Она протянула руку к столу, где среди собачьих останков лежал разделочный нож — длинный, тяжёлый, с тёмной ручкой. Движения её были спокойными, почти изящными. И это спокойствие пугало сильнее крика.

«Ты не урод, Коля. Ты — эксперимент. И ты слишком много себе позволяешь», — произнесла она ровно, прежде чем накинуться на меня.
Не успев увернуться, я почувствовал, как нож чётко вошёл мне в горло. Холод металла, мгновенная тишина, а потом — жар, разливающийся по телу. Кровь хлынула на пол, заливая плитку, попадая и на неё. Она смотрела на меня с каким-то отстранённым интересом, будто проверяла гипотезу.
«Похоже, 696;й в тебе ошибался», — сказала она, кладя нож обратно на стол и направляясь к плите.

А рана на моей шее начала затягиваться. Медленно, болезненно, слой за слоем, как будто тело отказывалось умирать, даже когда разум этого хотел. Я чувствовал, как кожа стягивается, как мышцы срастаются, и это было страшнее любой боли.
Когда я встал на ноги, пальцы сами сомкнулись на рукояти того самого ножа. Шаги были тихими, почти бесшумными. Она стояла у плиты, помешивая верящие мясо, будто ничего не произошло. Я подошёл сзади, схватил её за голову и прошептал на ухо:
«Убить меня хотела? Сука».
Лезвие вошло ровно. Мгновенно. И спустя мгновение её голова была отделена от тела. Я взял её в руки, посмотрел в пустые мёртвые глаза, в которых застыло не удивление, а какое-то холодное принятие.
«Ты сделала меня монстром», — сказал я и бросил голову в кастрюлю к мясу.
Коридоры тянулись бесконечно, одинаковые, серые, будто вырезанные из одного куска камня. Я шёл, не чувствуя усталости, только эту странную, звенящую пустоту внутри. Наконец, я вышел к огромным воротам, где всё так же лежали разлагающиеся тела старых сторожей.

Поднявшись на улицу, я увидел тот самый дом — мрачный, угловатый, будто он поднимался из самого ада. А на крыше — тот самый силуэт. Неподвижный. Ждущий.
«696;й…» — еле слышно шепнул я.
Силуэт не шевельнулся. Он знал, что я приду.
Шаги сменились на бег. Лёгкие наполнял свежий воздух, такой чистый, что он казался чужим, неправильным после затхлой вони коридоров. А душу наполняла ярость.
И вот я стою на крыше, смотрю на того, кто изувечил всю мою жизнь. Ветер усилился, но лицо 696;го остаётся неподвижным.

«Ты! Ты забрал у меня всё: мою жизнь, мою любовь!» — яростно закричал я, голос сорвался на хрип. «Посмотри на меня! Ты сделал меня монстром!»
«У каждого из нас свой путь, и нам свойственно спотыкаться. Иногда даже сбиваться с пути», —  ответил 696;й. В его словах не было ни сожаления, ни оправдания — только сухая констатация факта. «Как я ошибся с тобой».
Он накинулся на меня быстрее, чем я успел подумать. Удар кулаком в колено — и сустав хрустнул, рассыпавшись, как упавший хрустальный бокал. Боль взорвалась внутри, ослепляя, заставляя кричать. Этот крик эхом разлетелся по крышам, и его услышал сторож. Заметив движение на крыше, он сразу направился к заброшенному зданию, тяжёлой, уверенной походкой.

Тем временем 696;й приволок меня к краю крыши. Ветер здесь был сильнее, он пытался сбросить меня вниз, будто хотел избавиться от ошибки.
На крышу забежал сторож:
— Отойди от него, быстро! — выдохнул сторож, хватаясь за перила, будто они могли удержать не только его, но и весь этот кошмар.
696;й оставил Колю и медленными шагами направился в сторону сторожа.
«Что за чертовщина тут происходит?!» — крикнул  сторож —мысли кололи високи, как раскалённые иглы.

Он увидел безобразное лицо: веки отсутствуют, ушей и носа нет, а всё лицо покрыто жуткими шрамами, будто кто;то раз за разом стирал черты его лица. 696;й подошёл к сторожу, схватив его за голову, начал давить пальцами на глаза. Два небольших хлопка — и кровь хлынула из глазниц, стекая по пальцам 696-го. Мужчина закричал от  боли, после чего обмяк и потерял сознание.


В этот момент Коля, подошёл сзади. Собрав всю свою силу, он ударил 696;го между лопаток, перебив позвонки. 696;й с хриплым криком рухнул на пол. Коля наступил ему на спину, прижимая к бетонной плите, и отволок к краю крыши.
— Прощай, — прошептал он, и в его словах не было ни злобы, ни торжества.


Столкнув 696;го с крыши, Коля замер на секунду, слушая, как звук падения растворяется в свисте ветра мертвого городка. Потом он подошёл к сторожу, перекинул его через плечо и направился к бытовке.


После он положил сторожа на раскладушку и вызвал помощь по рации.




 Когда ночь окутала все вокруг, Коля часто приходил к своему дому и видел силуэт своей любимой Лиды в окне их квартиры.


Однажды, возвращаясь с работы, Лида обнаружила письмо в почтовом ящике без обратного адреса. Открыв его, она увидела знакомый почерк:
«Дорогая Лида, я так хочу сейчас обнять тебя и больше никогда не отпускать. Я так скучаю по тебе, по нашим разговорам до утра. Скучаю по твоему взгляду, скучаю по твоим прикосновениям. Пойми, из;за того, что случилось со мной, я не могу вернуться к тебе. Я не хочу, чтобы ты видела то, чем я стал. Я всегда буду любить тебя!»


Слёзы стекали по её щекам и капали прямо на строки, размывая чернила.