Ключ от перехода. Гл. 28

начало: http://proza.ru/2026/09/15/1969


   Дни текли через завесу скуки и безделья. Нет, конечно же я не бездельничал - ходил в магазин и даже не думал, насколько мне понравится выбирать продукты, зная, что вечером вся семья соберётся за столом и мы будем наслаждаться едой, приготовленной моими руками. Я делал уборку по дому и мне доставляло удовольствие ступать босиком по полу, поскрипывающему от чистоты или смотреть в надраенные до блеска окна и зеркала. Я даже умудрился заменить истерзанную на кухне плитку, чем несказанно порадовал Настю. Но всё это было не то. Нужное, важное, но не то. Я смотрел на свои руки и видел в них, не руки домохозяйки, я знал, что они способны на большее, нежели чистить картошку и варить борщи. Нет, я не вышивал и не вязал, у меня не было к этому желания. Какая-то сила толкала меня в кабинет, к книгам, к записям и пометкам Серафима.
Только здесь я чувствовал себя по-настоящему при деле, в этом кабинете, с особым рабочим духом, с совершенно другой аурой, отличной от той, вялой, царящей в других комнатах. И эмоции… Тут, казалось, уживались одновременно увлеченность и опустошённость, боль и радость, оживление и отрешённость… Это была его стихия…Серафима.

   Я «новый» всё больше нравился мне. Он стал каким-то своим, сроднились мы с ним, что ли… Того «себя» я называл по имени, не «я», а – «Борька», словно чужого. Вот только тоска по семье, моей бывшей семье терзала меня, и даже не столько по Светке, сколько по сыну. И…отец… Я нужен ему сейчас, пусть даже в качестве друга.

* * *
Утром я возвращался из детского сада, куда отвёл Маечку и уже подходя к дому заметил у «Подсолнуха» Пежо Павлика. Я быстро поднялся в квартиру, и подошёл к окну, но успел захватить только Павлика с большим пакетом в руках и Димку, садящегося в машину. Стекла были тонированы, и разглядеть, есть ли кто-то в машине ещё, мне не удалось. Павлик положил пакет в багажник, сел в машину, и они уехали.

«Куда он его повёз? Была ли с ними Светка? Или дома осталась?» - ломал я голову.
И тут меня словно током ударило. «Сорок дней!»
Я лихорадочно пересчитал дни, с того времени, когда меня не стало.
«Ну, конечно же, сорок дней! Значит, Светка тоже поехала… А Димка в школу не пошёл… Почему не пошёл?» - я заволновался.

Мысль о том, что я могу увидеть сына, вот так, запросто, быть рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, а, может даже коснуться его, случайно коснуться, будто нечаянно, будто оступился… Пожалуй, и поздороваться даже, почему нет? Я протяну ему свою большую руку, а он в ответ протянет свою, мальчишескую ладошку, родную и тёплую. Я скажу, что знаю его отца, нет, скажу, что я - друг и лечил Борькиного отца, его деда. И что навещал его совсем недавно, и, что он очень одинок и скучает…
Я вызвал такси и не успел толком одеться, как мне позвонили, что машина ждёт у подъезда.

Быстро сбежав по лестнице, у выхода я в очередной раз налетел на Эмму Францевну, а проклятый пёс вновь меня облаял. «Вечно её черти несут мне навстречу», - подумал я с досадой.

- Oh mon Dieu (о, мой Бог!, фр.), Серафим Петрович! – заголосила она, - Чуть Грандика не убили! Неужели можно вот так носиться, рискуя искалечить бедное животное?

Я раздражённо поморщился: «Эмма Францевна, простите, я очень тороплюсь! А перед Грандиком я вечером извинюсь. Куплю ему свиное ухо и…надеюсь, он будет доволен.»

Мои слова вызвали целую бурю негодования: «Доволен? Да вы ж его до смерти напугали!»
Она наклонилась к бившемуся в истерике псу: «Mon cher (мой дорогой, фр.), да он просто hooligan (хулиган, фр.)! Свиное ухо! Ты слышал, mon petit ami (мой дружочек, фр.)? Тебя хотят купить свиным ухом!

Эмма Францевна сделала шаг в сторону, но не ушла, а проследила, как я сел в такси, и крикнула напоследок: «Собакам не дают свинину!».

«Кажется, она терпеть меня не может… Впрочем, не всё ли равно? Тоже мне, «дама с собачкой»: «Ах, Грандик! Ах, мон шер, сю-сю-сю…»».
* * *
Я попросил водителя остановиться у ближайшего цветочного ларька, где выбрал шесть роскошных белых роз – две для мамы, остальные – для себя и той девочки с удивительными глазами. Ехали мы быстро, и я был уверен, что ещё застану свою семью, если, конечно они поехали на кладбище, а не в другое место. И всё же я надеялся, что Светка не забыла про сегодняшнюю дату и если мне повезёт, то я успею увидеться с ними прежде, чем они уедут.

Кладбищенский сторож снова был пьян. С "пустым" лицом он "висел" на калитке, но всякий раз оживлялся при виде посетителя и словно швейцар в ресторане, суетливо распахивал перед ним дверцу и закрывал, когда тот уходил.

«Интересно, насколько его хватит? - брезгливо подумал я, пересекая кладбищенский «порог», – «Надо будет нажаловаться администрации на это безобразие. Превратили место скорби в чёрт знает, что! Хоть и лежат здесь бессловесные, а всё ж…»

Их я увидел издалека. Светка была в красном пальто, которое она купила в Дании. «Как мясник на бойне.» Да, так я ей и сказал, когда она впервые надела его, и за это Светка, насмерть разобидевшись, полдня со мной не разговаривала.

«Кремовые полусапожки на шпильке и кашемировый шарф в тон… Вырядилась, как на свадьбу, а «боевую» раскраску за километр видно. И это – вдова? Похоже не сильно-то она и убивается по мне. А Димка? Димка пинает камешек и держится подальше от могилы. Никто не скорбит, не рвёт волосы и не посыпает голову пеплом. Они ходят в красном пальто, румянят щёки и пинают камешки. А этот…Павлик…всё вертится возле «меня», всё гвоздички пристраивает, чтоб лежали красиво. Меня порадовать. Да не суетись ты, Павлик, мне давно на всё наплевать, ты ж для Светки стараешься, чтоб заботу твою оценила. Гвоздики… Мои-то цветочки, получше будут.»

Мне было одновременно и удивительно, и обидно то, как живые легко вычёркивают из своей жизни мёртвых. Они, как ни в чём ни бывало, продолжают жить дальше - смеются, едят, гуляют, смотрят телевизор, влюбляются, рожают детей… Тебя нет, а чья-то жизнь идёт… Почему она смеет идти для кого-то дальше, а для тебя – путь завершён?!

Я не смог подойти к ним. Моё страстное желание быть рядом я подавил и прошёл мимо. Тяжело мне дались эти шаги, но я сделал их. Свернул на соседнюю аллею и нашёл мамину могилу.
Стеклянная банка с засохшими цветами. Выцветший и истрёпанный ветром венок. Сухие былинки мёртвой травы…
Она смотрела на меня с любовью, с этой фотографии на памятнике. Она видела то, что не видели другие. Сквозь чужое лицо она видела во мне Борьку. Её чуткое сердце было мертво для всех, но не для меня.

«Когда же я был здесь в последний раз? Год назад? Нет, это было, как раз на родительский день, кажется, полтора прошло … или больше…».

 Я вырвал сухую траву, вынес на кладбищенскую помойку старые венки и мусор и направился в сторожку, чтобы набрать в банку воды для роз.
Сторож встретил меня, как родного. Наверное, вспомнил, как в прошлый раз я отвалил ему полтыщи за проход. Набрав воды, я вернулся к матери, специально выбрав другую тропинку, чтоб не травить душу.

* * *
Направляясь к могиле Арины, я уже издали заметил перемены и только подойдя поближе, обнаружил рядом свежий холмик с крестом и венками. Я прочёл дату на кресте. Она ушла за Ариной спустя месяц, эта женщина, что приходила со своим спутником на могилу дочери.
Свет померк… Внутри меня что-то ухнуло вниз и мгновенно пересохло во рту.

«Я убийца всех этих людей! Если бы тогда, сразу, вопреки…по чести… Они обе были бы живы. Убийца! Его можно было десять раз упрятать, этого подонка Гагика… Но я всякий раз давал ему жить, за деньги давал. Господи, сколько же я всего натворил!»

Я положил на каждую могилу по две розы, это всё, что я мог для них сделать. Боковым зрением я заметил среди жидкой листвы деревьев тёмное облако, которое двигалось вслед за мной, низко, почти над землей. Я резко повернул голову, но ничего не было. Никакого облака, ни тёмного, ни светлого. Были только полулысые деревья, с застывшими чёрными птицами на ветках. Они сидели зловеще молчаливо, вперив в меня строгий взгляд, и мне казалось, что и они осуждают меня. От этой мысли я даже как-то съёжился, но мгновенно отогнал её, как бредовую, рассудив, что у меня от потрясения просто потемнело в глазах. А птицы? Ну что птицы... Сейчас не лето, довольно прохладно, вот они и нахохлились. А молчат, либо от сытости, либо «сказать» нечего. Да и куда им смотреть, как не на того, кто маячит перед глазами, ведь известно, что вороны – птицы любознательные. Хотя я немного и успокоился, ощущение чертовщины не покидало меня, и я решил поскорее сделать ноги из этого неуютного места.

Не останавливаясь, я прошёл мимо своей могилы, хотя к тому времени Светка с Димкой уже уехали. В другой раз… И я уже знал, кого возьму с собой.

* * *
 «Кончено. Впрочем, надо быть реальным остолопом, чтобы ещё верить во что-то. Например, что я снова стану Борькой. А почему, нет? Я же стал тем, кем никогда не был! Почему бы мне снова не «обернуться» тем, кем был? Послушал бы меня кто сейчас… До самой смерти упрятали бы в психушку. До самой смерти…хмм…м…
Всякая ерунда в голову лезет, самому тошно. Это нервное у меня. Эта история или, как там её назвать, сделала из меня настоящего невротика. Хирург-невротик. Н-да… Не хотел бы я к такому под нож…»

Лёжа в кровати, я размышлял над сегодняшним днём и над «вчерашним», и над тем, что каким бы ни было болезненным моё прошлое, нужно найти в себе силы идти дальше, даже, если этот путь будет тернистым.

* * *
Оно появилось из темноты, это белое пятно. Оно приближалось и увеличивалось, пока не превратилось в Борькино лицо, моё бывшее лицо. Борька посмотрел осуждающе и покачал головой, а потом лицо снова превратилось в пятно и исчезло.

- Ты что кричишь? – она тронула меня за плечо. – Рюмки, что ли снятся?

Спросонья я не разобрал слов, и уставился на Настю непонимающим взглядом.
- Что ты сказала? - переспросил я.

- Орёшь, говорю, во сне. – раздражённо ответила она. – Как с перепоя. Или ты пил вчера? Кстати, куда это ты вчера ездил, ещё и на такси? У нас что, денег навалом?

«Францевна доложила…», - со злости я скрипнул зубами. – Слушай, давай чуть позже. Хочу ещё немного поспать.

- И что за ухо лежит в твоём кармане? Закуска? – она будто не слышала меня.

- В смысле, в кармане? – сон, как рукой сняло. - Ты что, по моим карманам шарила?

- Ну и шарила, так что?! – с вызовом ответила Настя. – Не шарила б, не нашла ухо! Ты что, совсем уже головой двинулся? Зачем у тебя в кармане собачья еда?

- Это для Эммы Францевны.

- Замечательно! Для Эммы Францевны! – она закатила глаза в потолок, при этом картинно раскинув руки.

- Для Грандика, - мне это уже начинало надоедать.

- Для Грандика? Ну-ну… Через собаку подкупить решил, да? Чтоб молчала? – съехидничала Настя.

- Хватит!
«Как с цепи сорвалась… Может, я во сне сболтнул лишнего?» От этой мысли мне стало неуютно.

- «Хватит» скажешь, когда человеком станешь! Найди работу для начала. Кстати, не подскажешь, где такая халтура, чтобы потом месяцами дурака валять и делать дорогие покупки, я бы тоже не прочь подзаработать?

- Настя, но ведь всё хорошо было… Что случилось? В чём я опять провинился? Ты хочешь, чтобы я ушёл насовсем?

Она закусила губу и опустила глаза.
«Ресницы подкрасила…губы… Хмм…м..»

- Так в чем дело, Настя? Так и будешь отравлять нашу семейную жизнь?

- А что, у нас семья?

- А по-твоему, что?

- По-моему, ты просто – сосед! – она резко поднялась и вышла из комнаты, а я остался невыспавшимся, злым и обруганным, и ни черта не понимающим. И только одно я понял, что пора браться за дело.

* * *
Великан в белом халате и медицинской шапочке стремительно шёл по коридору. Его шаг был широк и твёрд, как шагают сильные духом люди. Кисти его рук, согнутых в локтях, выписывали смешные детские «фонарики», я знал, что таким образом он сбрасывал напряжение после проведенной операции. Он весело бубнил под нос: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Пу-рум, пум-пум, пуру-пурум-пум-пум…» Очевидно, операция прошла удачно…


продолжение следует...