Алхимик

Всё началось в пятницу, часа за два до конца рабочего дня, когда люди, у которых ещё сохранялась какая-то личная жизнь, уже незаметно закрывали на мониторах лишние окна и всё чаще поглядывали на часы. Наш шеф вошёл в лабораторию с распечатанной статьёй, положил её на стол между осциллографом и недопитой чашкой кофе и, не снимая пальто, сообщил, что появилась новая установка для автоматизированного поиска материалов. По цифровому рецепту она формировала структуры с точностью почти до атомного слоя, тут же измеряла их свойства и возвращала результаты алгоритму, чтобы каждый следующий образец создавался уже с учётом предыдущего.
На картинках всё выглядело безупречно: чистые технологические блоки, вакуумная камера, источники прекурсоров, система позиционирования, аккуратные стрелки обратной связи, красивый график в конце и почти философская фраза о переходе от вычислительного проектирования вещества к его физической реализации.
Шеф особенно любил проекты, которые можно было изобразить стрелками. Он схватил маркер и принялся рисовать на доске собственную версию установки, быстро превратив строгую схему из статьи в заросли кружков, линий, индексов и вопросительных знаков. Потом обвёл один из блоков и сказал, что повторять чужое бессмысленно, пора думать о следующем шаге: о машине, которая брала бы набор доступных компонентов, формировала из них заранее рассчитанные структуры, испытывала их, перестраивала процесс и, насколько позволит физика, приближалась бы к управлению веществом уже не на уровне слоёв и областей, а на уровне отдельных атомов.
Я спросил, понимает ли он, что между контролем толщины в несколько ангстрем и произвольным размещением нужного атома в нужном месте лежит технологическая пропасть.
– Именно поэтому это и интересно, – ответил он, не переставая рисовать.
В центре доски появилось слово MATERIAL. От него потянулись стрелки к словам STRUCTURE, TEST и FEEDBACK. Поверх формул, оставшихся после утреннего совещания, легли новые формулы, затем несколько восклицательных знаков, и наконец шеф сообщил, что к понедельнику неплохо бы иметь хотя бы архитектуру концепта. Первые результаты, разумеется, требовались как можно скорее.
К семи вечера здание опустело. Уборщица дважды проехала мимо моей двери с тележкой, а на третий раз посмотрела на меня так, словно я был не только бездельником, пялившимся целыми днями в экран, но и её личным врагом.
Кофемашина в коридоре перестала работать, в соседних кабинетах погас свет, а на моих двух мониторах теснились статьи по атомно-слоевому осаждению, таблицы прекурсоров, описания методов анализа поверхности, схемы манипуляторов и несколько файлов, чьи названия ничего мне не говорили.
Чем дольше я на всё это смотрел, тем заметнее реальная инженерная задача расползалась в сторону другой мысли, почти детской по своей простоте. Если действительно научиться обращаться с веществом как с конструктором, не выращивать слой и не наносить область заданного состава, а брать отдельные атомы и ставить их туда, куда нужно, то где заканчивается материаловедение? И что начинается за его пределами?
Домой я приехал поздно. Бросил ключи на тумбу, несколько секунд постоял в прихожей, не снимая куртки, потом вспомнил, что почти ничего не ел с утра, и открыл холодильник с той неоправданной надеждой, с какой иногда второй раз заглядывают в пустой почтовый ящик, будто за прошедшие десять секунд там могло появиться что-то хорошее.
На верхней полке стояла банка горчицы. В ящике для овощей лежала одинокая луковица, на дверце обнаружились три оливки в банке, больше половины бутылки портвейна и кусок пармезана в упаковке, дату на которой я предпочёл не смотреть. Я срезал подсохший край, понюхал сыр и решил, что настоящий пармезан, вероятно, принадлежит к тем немногим продуктам, которые способны пережить своего владельца. Потом поставил на стол тарелку, бокал и зачем-то ту самую статью, машинально принесённую с работы.
Сначала я просто листал страницы, потом нашёл карандаш и набросал на полях схему камеры. Рядом появились источник, позиционирование, контроль, обратная связь. Когда сыр закончился, а бутылка заметно опустела, я поймал себя на том, что давно уже думаю не о машине, которую от нас хотело начальство.
Атом можно передвинуть, соединить с другим атомом, заставить занять место в кристаллической решётке. Можно изменить структуру, создать метастабильное состояние, получить соединение, которое природа почти не производит сама, однако углерод при этом останется углеродом, железо – железом, ртуть – ртутью. Настоящая граница между элементами проходит не по электронной оболочке и не по характеру химической связи. Она лежит глубже, там, куда обычная химия не добирается.
Не знаю почему, но именно тогда я написал на полях:
Hg – 80.
Ниже:
Au – 79.
Некоторое время я смотрел на эти две строки, всё больше забавляясь простотой задачи, над которой несколько тысячелетий ломали голову люди, ничего не знавшие ни о протонах, ни об изотопах, ни о ядерной энергии. Ртуть и золото находились почти рядом. Между ними стояла всего одна единица атомного номера, и на уровне кухонной магии всё выглядело до смешного просто: возьми ртуть, убери один протон, получи золото.
Почти сразу в эту стройную картинку полезли нейтроны, массовые числа, устойчивость ядер, каналы распада и энергия связи. После этого операция «убери один протон» перестала казаться проще полёта на Луну, но сама мысль неожиданно меня развеселила. Если отбросить мистику, алхимики стремились к вещи, которая физически возможна: превратить один элемент в другой. Они ошиблись не столько целью, сколько уровнем, на котором пытались работать. Столетиями они грели, растворяли, смешивали и перегоняли вещества, ковыряясь в электронной оболочке, тогда как дверь, которую они искали, находилась в ядре.
Я представил средневекового старика с подпаленной бородой. Двадцать лет он травится парами ртути, жжёт уголь, портит серебро, спорит с астрологами, разоряется на селитре и всё равно чувствует, что золото где-то совсем близко. Ему не хватает одной фразы, всего нескольких слов, которые избавили бы его от бесконечных опытов:
«Ты делаешь это химией, а химией это не делается».
Кажется, я даже сказал вслух:
– Тебе в ядро, старик.
После этого я допил оставшийся портвейн, поставил стакан в раковину, бросил статью на столе и пошёл спать.
Несмотря на усталость, сон не приходил. Перед глазами продолжали двигаться схемы, стрелки с доски, решётки, кружки атомов и бессмысленно простые числа: восемьдесят и семьдесят девять. Постепенно всё это расплылось в серой пелене, не похожей на сон, скорее на нечто видимое сквозь закрытые веки.
Я отчётливо помню, что считал себя бодрствующим. Слышал редкие машины за окном, гул холодильника из кухни, лёгкий шорох из батареи, а потом все звуки разом исчезли. Тишина стала такой, что я невольно настожился. Воздух вокруг тоже изменился.
Сначала запахло дымом, потом к нему примешались воск, горячий металл, что-то кислое и резкое, затем сера и тяжёлый сладковатый дух, заставивший меня открыть глаза. Я не лежал в кровати, а стоял в носках на холодном каменном полу огромной комнаты, где всё пространство, от пола до потемневших потолочных балок, было забито вещами.
Полки прогибались под книгами в кожаных переплётах, банками с порошками, пузатыми бутылями, свёртками, минералами и сосудами, в которых плавали настолько странные предметы, что я решил не вглядываться. Между книгами стоял человеческий череп. Над ним, на балке, сидела сова и без малейшего беспокойства следила за мной огромными жёлтыми глазами. Внизу, почти у пола, из-за тяжёлой каменной ступки выглядывал чёрный кот, худой, длинный и явно недовольный появлением в доме незваного ночного гостя.
В дальнем углу горела печь. Перед ней лежала охапка дров, и часть поленьев была настолько сырой, что под ними уже собралась небольшая лужа. Над огнём стоял медный перегонный аппарат с изогнутыми трубками и большим стеклянным шаром, внутри которого медленно кипела красноватая жидкость. На протянутой рядом верёвке сушились две тряпки и пара шерстяных носков. Именно эти носки сильнее всего убедили меня, что передо мной не музейная декорация, а настоящий дом.
Здесь жили. На скамье у стены стояла деревянная миска с засохшими остатками похлёбки, в ней лежала ложка. Рядом валялся надкушенный кусок тёмного хлеба, на краю стола темнела кружка с отколотой ручкой, в углу была брошена старая обувь. Прямо среди тиглей, весов, металлических щипцов, ножей, маленьких гирек, стеклянных трубок и исписанных пергаментов стоял котелок, и внутри него что-то негромко постукивало о стенки.
Центральный стол был завален так плотно, что столешницы почти не было видно. Там лежали куски руды, серые и золотистые кристаллы, металлические пластинки, стеклянные палочки, пестики, ступки, свёрнутые рукописи, песочные часы, медные чашки и маленькие тигли. Посреди этого хаоса стояла широкая плоская чаша, наполненная ртутью. Её серебристая поверхность отражала пламя свечей с такой ясностью, словно кто-то налил в металл жидкое зеркало.
Я смотрел на чашу, когда под столом шевельнулся кот. Он неторопливо выбрался наружу и направился к миске с похлёбкой, но не успел сунуть туда морду.
– Нет, я тебе уже давал рыбу, – раздражённо донеслось из соседней комнаты.
Через мгновение в лабораторию влетел человек, почти в точности такой, каким несколькими часами раньше я представлял себе алхимика, только гораздо более настоящий и значительно менее забавный.
Ему могло быть пятьдесят, а могло семьдесят. Спутанные седоватые волосы, ожоги, копоть и постоянное недосыпание делали возраст неопределимым. Борода торчала во все стороны и слева была заметно короче, словно её недавно ожгло пламенем. На лбу сидели круглые линзы в металлической оправе. Белая рубаха покрылась пятнами, тёмный жилет был прожжён в многих местах, а с пояса свисали многочисленные кожаные сумочки, инструменты, цепочки и какие-то медные приспособления, звеневшие при каждом шаге.
Он поставил на стол две колбы, отогнал кота от миски и наконец заметил меня. На короткое мгновение алхимик замер, затем глаза его расширились с таким торжеством, что я почувствовал себя не незваным гостем, а подтверждением чего-то давно им ожидаемого.
– Вы, – сказал он и тут же схватил меня за рукав. – Идите сюда. Скорее. Я должен вам показать.
Я попытался спросить, где нахожусь, какой сейчас год и ещё несколько вещей, которые в обычной ситуации показались бы важными, но он уже тащил меня к дальней стене, на ходу отодвинув ногой табурет и едва не опрокинув небольшую жаровню.
Стена была сплошь закрыта огромными листами пергамента. На них теснились геометрические построения, алхимические знаки, изображения Солнца и Луны, схемы сосудов, планет, металлов и человеческих фигур. Сначала я видел именно то, что ожидал увидеть в доме средневекового учёного. Потом взгляд зацепился за рисунок, которого здесь быть не могло.
В центре нескольких концентрических окружностей находилась группа маленьких шаров. По окружностям шли линии с отмеченными на них точками, рядом стояли знаки положительного и отрицательного заряда. Ниже была изображена другая группа шаров, разделённых на два вида. Между рисунками тянулись стрелки, а над ними чужим почерком были выведены обозначения, среди которых я без труда узнал Hg и Au.
Я подошёл ближе, и внутри возникло пустое, холодное ощущение. Передо мной был атом: примитивный, во многом неверный, нарисованный человеком, для которого ещё не существовало слов «электрон», «протон», «нейтрон» и «атомный номер», но всё-таки атом.
Алхимик выхватил мел и лихорадочно заговорил. Внешние отрицательные части почти ничего не весили и легко меняли положение; внутри находилось тяжёлое положительное начало, а рядом с ним должно было быть ещё нечто тяжёлое, но лишённое заряда, иначе расчёты не сходились. Он говорил быстро, перескакивая от одного рисунка к другому, так что вскоре я перестал следить за словами и сосредоточился на формулах. В них с неприятным чувством узнавания проступали не только вещи, которых в этой комнате не должно было быть, но порой и фрагменты той самой схемы, которую вечером рисовал наш шеф.
Может быть, мозг сам дорисовывал знакомое, а может быть, передо мной и вправду были те же круги и стрелки, только нанесённые мелом на грубую доску несколько столетий назад. Спросить я не успел: алхимик снова схватил меня за рукав и потащил к другому столу.
Там одна жидкость после нескольких капель другой мгновенно почернела, вторая зашипела и выпустила белое облако, а третья оставила на дне красноватый осадок.
– Видите? – повторял он, склоняясь над сосудами так низко, что я ожидал нового пожара в его бороде. – Здесь вещество соединяется. Здесь распадается. Здесь металл исчезает, а здесь возвращается. Значит, его можно изменить. Нужно только понять, насколько глубоко.
Из очередной чашки поднялся едкий дым. Я отступил и спросил, что это за газ.
Он посмотрел на меня с недоумением, будто сам вопрос был странным, затем понюхал воздух и признал, что газ неприятный и лучше его не вдыхать. В ту же секунду он вскрикнул, вспомнив о котелке на огне.
Внутри лежали два яйца.
– Сколько они варятся? – спросил я, потому что к тому времени был готов интересоваться чем угодно.
Он задумался.
– трудно сказать.
Мы оба посмотрели на яйца. Одно треснуло с сухим хлопком. Кот дёрнулся, сова повернула голову, а алхимик пожал плечами.
– готовы, наверное.
Не прерывая объяснений о строении вещества, он выловил яйцо, очистил, разрезал старым ножом и протянул мне половину. Это было самое переваренное яйцо, какое мне доводилось есть. Но именно тогда, стоя у средневековой печи с куском резинового белка в руке и слушая, как человек с подпаленной бородой рассуждает о заряде невидимых частиц, я окончательно перестал считать происходящее обычным сном.
Алхимик отломил немного белка коту, пояснив, что желток тот получает редко, потому что потом его тошнит. Остаток яйца он отправил себе в рот и сразу бросился к доске. Там одно под другим появились два числа.
80.
79.
Первое он обвёл.
– Ртуть.
Он постучал мелом по второму.
– Золото.
Я долго смотрел на цифры. Это не могло быть совпадением, сном - да.
– Между ними одна, – почти торжественно произнёс алхимик. – Одна положительная частица. Если убрать её, ртуть должна стать золотом.
Мне хотелось возразить, что всё гораздо сложнее, заговорить об изотопах, нейтронах и устойчивости ядер, но в тот момент важнее было другое.
– Да, – сказал я. – В принципе вы правы.
Он закрыл глаза, и на мгновение вся его исцарапанная, закопчённая физиономия стала неподвижной, почти спокойной. Затем он рассмеялся, ударил ладонью по столу и принялся вытаскивать из стопок старые пергаменты. Оказалось, он много лет нагревал ртуть с серой, испортил невообразимое количество серебра, пытаясь заставить металлы обменяться «внутренними началами», и построил вторую печь после того, как первая весной взорвалась и пробила крышу. Дождь потом два месяца капал прямо на шкаф с книгами.
Обо всём этом он говорил буднично, время от времени подкладывая дрова, поправляя фитиль свечи или разыскивая мел, который однажды обнаружился у него за ухом. От этой деловитой суеты, от жалоб на дождь, сырые поленья и неточные весы экзотическая фигура средневекового безумца постепенно становилась знакомой. Передо мной был человек, настолько одержимый задачей, что вся бытовая жизнь давно превратилась для него в череду помех между опытами.
Он мог забыть поесть, зато точно знал, в какой банке лежит порошок, полученный три года назад; мог ходить в прожжённом рукаве, но часами сетовал на погрешность весов. Он ругал сырость дров, экономил свечи, подкармливал кота со своей тарелки и неизменно возвращался к ртути и золоту, потому что всё остальное давно отодвинулось на край одной огромной мысли.
Не знаю, сколько мы проговорили. За окном всё время стояла ночь, а единственными часами в доме были песочные, и никто не вспоминал, что их надо переворачивать. Наконец я понял, что должен сказать ему то, о чём думал ещё у себя на кухне.
Я подошёл к доске и указал на внешние точки его схемы.
– Все ваши кислоты, соли, нагревание, осаждение, перегонка, всё, что вы делаете здесь, меняет главным образом это.
Он нахмурился.
– Отрицательные части?
– Электроны, – сказал я.
Алхимик несколько раз повторил незнакомое слово, прислушался к его звучанию и кивнул, соглашаясь пока просто принять новое название.
Я перевёл палец к центру рисунка.
– Но ртуть отличается от золота не электронами. Пока в ядре восемьдесят протонов, это ртуть, как бы вы её ни растворяли, ни нагревали и с чем бы ни соединяли. У золота их семьдесят девять. Химической реакцией это число не изменить.
Тогда он впервые за всё время перестал двигаться. До этой минуты руки его постоянно были чем-то заняты, взгляд перебегал с доски на стол, пальцы перекладывали инструменты, поправляли фитили, касались колб. Даже слушая меня, он успевал помешать жидкость в сосуде или бросить полено в печь. Теперь алхимик стоял неподвижно и медленно переводил взгляд с рисунка на ожоги на своих руках, потом на полки с сотнями сосудов, на кипящие колбы, книги, чашу с ртутью и снова на два числа.
– Значит, – тихо, но звеняще произнёс он, – я всё это время воздействовал не туда.
В этих словах слышались годы, проведённые среди дыма и металлов. Мне не хотелось отвечать резко.
– Вы работали с оболочкой, – сказал я. – А менять нужно ядро.
Он медленно провёл пальцем по нарисованному центру атома.
– Ядро, – повторил он.
Потом он поднял глаза, и я понял, что разочарование длилось всего несколько секунд. Стена, в которую он упирался половину жизни, не исчезла, но теперь он узнал, где искать путь дальше.
– Но если химия туда не достаёт, – спросил он, делая шаг ко мне, – то что достаёт?
Я промолчал.
Он подошёл ближе.
– Есть что-то ещё?
Взгляд его снова ожил, но прежней лихорадочной суеты в нём уже не было. Алхимик смотрел на меня ясно и сосредоточенно, с пугающей готовностью немедленно взяться за невозможное.
– Кроме химии?
– Есть, – ответил я. – Ядерная физика.
Оба слова были ему незнакомы, особенно второе. Он повторил их медленно и раздельно. В тот же миг мне показалось, что в комнате стало темнее.
Сначала я решил, что гаснут свечи. Потом почувствовал странную лёгкость, посмотрел на свою руку и увидел сквозь пальцы край стола. Я подумал о дыме, моргнул, поднял ладонь выше, но книги на дальней полке по-прежнему просвечивали сквозь неё.
Алхимик тоже это заметил, и лицо его мгновенно изменилось.
– Что с вами?
Я хотел ответить, но голос уже звучал откуда-то издалека. Стены лаборатории теряли цвет, словно между нами медленно натягивали мутное стекло.
Алхимик бросился ко мне и попытался схватить за рукав. Его пальцы прошли сквозь ткань, или мне только показалось, что прошли, потому что я почти перестал чувствовать собственное тело.
– Нет, – сказал он, и впервые в его голосе появился настоящий страх. – Нет, подождите.
Руки его дрожали.
– Не уходите. Постойте. Вы не можете сейчас уйти.
Он снова попытался удержать меня. Где-то позади опрокинулась колба, кот выскочил из-под стола, сова расправила крылья, но алхимик ничего не замечал.
– Кто вы? – закричал он.
Я хотел назвать хотя бы своё имя, но уже не понимал, слышит ли он меня.
– Не уходите! Постойте! Кто вы? Откуда вы? Куда вы?
Последним я увидел его лицо и протянутые ко мне руки, тонкие, обожжённые, дрожащие, а потом всё исчезло.
Я очнулся за кухонным столом.
Некоторое время я сидел, не двигаясь. Всё вокруг было настолько знакомым, что мозг словно не мог принять увиденное сразу. За окном светало, холодильник негромко гудел, по улице прошуршали шины первой машины. На столе лежала вчерашняя статья, рядом стояли пустая бутылка портвейна и пустой стакан.
Странным было только одно: я совершенно точно помнил, что лёг в кровать. Помнил, как выключил свет, устроился на подушке и долго не мог уснуть. Теперь же я сидел на кухне, полностью одетый, будто вообще никуда отсюда не уходил.
Я провёл ладонями по лицу, посмотрел на бутылку и довольно быстро нашёл подходящее объяснение. Усталость, рабочая задача, алкоголь, вечерние мысли о трансмутации, средневековые алхимики, числа восемьдесят и семьдесят девять. Из всего этого мозг собрал необычайно подробный сон, добавив туда кота, сову, печь, яйца, запах серы и смешного старика, которому я с важным видом говорил про ядерную физику.
Объяснение меня вполне устраивало. Я уже собирался встать за водой, когда заметил предмет, лежавший прямо передо мной.
Не знаю, как я не увидел его сразу. Наверное, он так явно не соответствовал всему остальному, что сознание сначала отказалось включать его в картину.
Это был золотой слиток.
Не современный банковский брусок с ровными гранями и штампом, а тяжёлый неровный кусок металла, словно отлитый вручную в грубой форме. На краях застыли потёки, поверхность покрывали мелкие вмятины, а в центре был выдавлен знак Солнца: круг с точкой посередине.
Я видел этот знак ночью.
То есть во сне.
Долго я не двигался. Потом осторожно протянул руку, испытывая нелепый страх перед прикосновением к металлу, и уже почти коснулся его, когда заметил, что сквозь пальцы просвечивает стол.
Я резко отдёрнул руку и посмотрел на вторую.
И она тоже была полупрозрачной.
Контуры кожи, ногти, складки на суставах оставались на месте, но под ними ясно проступали древесина столешницы, рисунок бумаги и золотой слиток. В отличие от всего вокруг он казался удивительно плотным, тяжёлым и настоящим.
Кухня дрогнула, хотя ни стены, ни пол не сдвинулись с места. Всколыхнулось само пространство: поверх холодильника на мгновение проступила каменная кладка, на месте шкафа возникли деревянные полки с бутылями, в отражении окна вспыхнула свеча. Где-то совсем рядом коротко мяукнул кот.
У меня никогда не было кота.
Я поднялся и увидел сразу две комнаты: мою кухню с холодным утренним светом, кофеваркой, выключенным чайником и вчерашней статьёй, а сквозь неё – лабораторию с печью, ртутью, книгами, медными кольцами под потолком и чёрным котом, сидевшим на краю стола.
Один мир просвечивал сквозь другой, как стол сквозь мои руки.
Я больше не понимал, где нахожусь и какое из этих мест мне снится. Может быть, я всё ещё лежал в кровати. Может быть, вообще не ложился. Может быть, портвейн стоял сейчас на столе в средневековом доме и снился человеку, который никогда не видел стеклянной бутылки такой формы.
Сквозь шум холодильника донёсся голос, сначала далёкий, потом всё более ясный.
– Не уходите!
Я повернулся.
Возле стены, где только что висел календарь, проступила его фигура. Алхимик стоял по другую сторону двух наложившихся миров и смотрел прямо на меня.
– Вы меня слышите?
– Слышу, – ответил я, хотя уже не был уверен, произнёс ли это вслух.
Он сделал шаг вперёд, и я шагнул ему навстречу.
Между нами оказался стол, одновременно мой и его. На столе лежал золотой слиток.
Алхимик заметил его. Я ожидал восторга, но на его лице появилась лишь растерянность. Он медленно посмотрел на меня, потом снова на золото.
– Это не моё, – сказал он.
Я не понял.
– Что?
– У меня не было этого золота.
Мы оба смотрели на слиток, и по спине медленно разлился холод.
Если он не положил золото на стол, а я не принёс его из лаборатории, оставался вопрос, на который ни у одного из нас не было ответа.
Я снова протянул руку.
Алхимик испуганно вскинул голову.
– Не трогайте.
Но мои пальцы уже коснулись холодного металла.
На мгновение слиток оказался совершенно настоящим: тяжёлым, твёрдым, гораздо реальнее кухни, лаборатории и даже моей собственной руки.
Потом свет погас.
Я не знаю, сколько прошло времени: секунда или несколько часов.
Когда зрение вернулось, передо мной снова лежала статья о машине, способной создавать новые материалы. На полях были написаны два знакомых числа, а рядом холодно поблёскивал золотой слиток со знаком Солнца.
Я долго переводил взгляд с него на свои руки. Теперь они выглядели совершенно обычными.
Я вспомнил лохматого человека среди свечей и книг, его доску с невозможными формулами, его уверенность в том, что природу можно заставить раскрыть устройство вещества, если достаточно долго и упорно задавать ей один и тот же вопрос. Тогда мне впервые пришло в голову, что, возможно, всё случившееся я понял неправильно.
Я считал алхимиком его. Он искал способ превратить ртуть в золото, смешивая вещества среди дыма, печей и старых рукописей.
Но несколькими часами раньше я сам сидел перед схемой машины, которая должна была собирать материю по придуманным нами рецептам, переставлять атомы, создавать вещества, которых прежде не существовало, и всё дальше отодвигать границу между тем, что можно найти в природе, и тем, что можно заставить её сделать.
Я смотрел на золото, которого не должно было быть ни у него, ни у меня, и не мог отделаться от простой, почти неприятной мысли.
Я больше не понимал, кто из нас был алхимиком.
Он.
Или я.