Флорентийский синдром

Есть люди, которые заболевают от красоты. Не в переносном смысле. Иногда достаточно одного взгляда на картину, от которой невозможно отвести глаза, на фреску, пережившую столетия, на величественный собор, на мраморную статую или на целый город, слишком прекрасный для того, чтобы казаться настоящим, и человеческое тело вдруг перестаёт понимать, что происходит. Сердце начинает биться чаще. Воздуха становится мало. Руки дрожат, в ушах появляется шум, а мир вокруг словно теряет привычные очертания. Человека может охватить внезапная тревога, головокружение, ощущение нереальности происходящего. Иногда появляются видения, странные звуки, навязчивые мысли. В самых тяжёлых случаях человек уже не может отличить то, что происходит с ним внутри, от того, что происходит вокруг. Это называют Флорентийским синдромом. Или синдромом Стендаля.
Считается, что особенно часто он возникает там, где слишком много красоты собрано в одном месте. В музеях, наполненных великими произведениями искусства. В старинных соборах. Среди фресок и скульптур. На улицах Флоренции, где прошлое до сих пор живёт так близко, что порой, кажется, достаточно протянуть руку, и оно коснётся тебя в ответ. Обычно это проходит. Человек выходит на улицу, делает несколько глубоких вдохов, садится на ближайшую скамью, выпивает воды и постепенно возвращается в реальность. Но что, если дело не в красоте? Что, если некоторые люди видят в произведениях искусства нечто такое, чего не должны видеть? Но что, если прекрасное способно не только лишить рассудка, но и открыть дверь туда, куда человеку лучше никогда не заглядывать? Что, если человек, переживший Флорентийский синдром, на самом деле уже не может вернуться к прежней жизни? Он возвращается домой. Разговаривает с близкими. Ходит на работу, встречается с друзьями, улыбается, отвечает на вопросы. Внешне всё остаётся по-прежнему. Только вот люди, которые знают его давно, начинают замечать странности. Сначала совсем мелкие. Он смотрит на привычные вещи так, словно видит их впервые. Иногда надолго замирает посреди разговора, будто прислушивается к чему-то, чего больше никто не слышит. Может неожиданно назвать человека по имени, которого тот никогда ему не говорил. Может рассказать о месте, где никогда не был. А иногда просто становится другим. Не настолько, чтобы сразу испугать окружающих. Но достаточно, чтобы однажды близкий человек посмотрел ему в глаза и подумал: «Это точно он?»
Что происходит с человеком, который пережил это загадочное явление? Почему некоторые из них уже никогда не возвращаются к прежней жизни? Почему их близкие начинают замечать перемены, которым не могут найти объяснения? И самое главное, что именно они видят в тот момент, когда прекрасное становится настолько невыносимым, что человеческий разум перестаёт справляться с увиденным?
Я расскажу вам, что на самом деле происходит с людьми, пережившими Флорентийский синдром. Потому что, возможно, дело вовсе не в том, что красота способна свести человека с ума. Возможно, красота - это лишь место, где граница между мирами становится тоньше. Потому что другой мир не находится где-то далеко. Он пронизывает нашу реальность, проходит сквозь неё, словно невидимая паутина. Но бывают случаи, иногда эта граница между мирами истончается и может даже лопнуть. Бывает человек смотрит на картину, статую, фреску или старый собор, и видит не просто произведение искусства. Он видит то, что находится за ним. И в этот момент по ту сторону тоже могут увидеть его.

Я посетил Флоренцию в марте 2024 года. И всем, кто когда-нибудь захочет насладиться этим городом, я настоятельно советую приезжать именно в это время. Особенно если вы действительно хотите что-нибудь увидеть, а не провести весь отпуск в поисках тени, холодной воды и свободного места в ресторане. Потому что бывают среди моих знакомых такие люди, которые почему-то додумываются посетить Италию в самый разгар лета. Как раз тогда Флоренция превращается в раскалённую печь. По улицам слоняются толпы туристов, все красные, потные и слегка обезумевшие от жары. Люди пытаются спрятаться от солнца под любым выступом стены, толкаются, наступают друг другу на ноги, бесконечно пьют воду и всё равно хотят пить. У музеев выстраиваются такие очереди, что, пока дождёшься входа, можно успеть состариться, умереть и вернуться обратно уже в качестве музейного экспоната. А потом, наконец попав внутрь, эти несчастные обнаруживают, что перед картиной невозможно даже остановиться. Вокруг тебя ещё двадцать человек. Кто-то фотографирует. Кто-то фотографируется. Кто-то фотографируется на фоне того, кто фотографирует картину. Кто-то обязательно встанет прямо перед тобой и будет минут десять снимать один и тот же потолок. А ты в это время пытаешься хотя бы одним глазом посмотреть на Микеланджело. И потом такие люди возвращаются домой и рассказывают, что Флоренция - ужасный город. Что там всюду воняет. Что в ресторанах нет мест. Что везде толкаются. Что у них украли кошелёк. Что постоянно хочется пить. Что негде спрятаться от солнца. И вообще зачем было ехать в эту Италию, если там невозможно нормально отдохнуть? Ну а что вы хотели? Флоренция - это город созерцания, а не пляжное место. Здесь нужно ходить медленно. Смотреть по сторонам. Заходить в музеи. Сидеть на площадях. Рассматривать фасады домов, которым по несколько сотен лет. Иногда просто стоять посреди улицы и смотреть вверх, пока какой-нибудь турист не врежется в вас своим чемоданом. Поэтому для посещения Флоренции я бы всё-таки выбирал прохладное время года.
Итак, я был там в одно из самых приятных времён года. Март. Людей уже было достаточно, чтобы город не казался пустым, но ещё не настолько много, чтобы приходилось пробираться сквозь человеческую массу. Погода стояла чудесная. Солнце иногда выглядывало из-за облаков, воздух был прохладным, но не холодным. Можно было часами ходить по улицам и не чувствовать, что твоя одежда внезапно превратилась в мокрое полотенце. Я посетил кучу музеев. Сделал множество фотографий. Наверное, слишком много фотографий. Фотографировал здания, площади, мосты, соборы, статуи и какие-то совершенно бессмысленные куски старых стен, которые почему-то казались мне невероятно красивыми. Слушайте, я могу прямо сейчас сесть и бесконечно описывать этот город в мельчайших деталях, впадая в какое-то совершенно неприличное грёбаное умиление и кайфуя от воспоминаний о Флоренции. Но зачем? Если вы там не были, просто откройте YouTube. Там полно видео с прогулками по городу. Есть фотографии практически каждой улицы, каждого собора, каждого фасада и каждого мало-мальски интересного камня. Так что я действительно сдерживаю себя, чтобы не броситься в длинные описания Флоренции.
Поверьте, мне есть что рассказать.
Но я снова отвлёкся. Итак, случилось всё у музея Уффици. Я купил билет и, поскольку до моего времени входа оставалось ещё достаточно много, решил немного отдохнуть. Сел прямо на тёплую бетонную ступеньку рядом с музеем. Там многие так сидят. Причём иногда действительно кажется, что половина Флоренции собралась на этих ступеньках как бездомные. Кто-то сидит с кофе. Кто-то ест бутерброд. Кто-то разговаривает. А кто-то рисует. И вот это последнее почему-то особенно интересно. Рисуют все. Кто мелками, кто акварелью. Некоторые фломастерами. У кого-то профессиональный набор художника, кисти, палитра, какие-то тюбики с красками, которые выглядят так, будто стоят дороже моего флоринтиского стейка. И в воздухе прямо витает какой-то странный психоз: возьми и рисуй. Просто возьми кисть и рисуй. Как будто сами эти старые стены, статуи и флорентийские призраки нашёптывают тебе: «Ну давай. Попробуй». Но я человек настойчивый и гипнотизировать себя не позволяю. Поэтому рисовать я, конечно, не собирался. Правда, признаюсь, под влиянием этих городских приведений я всё же купил себе пару профессиональных кистей и палетку с красками. Зачем, спрашивается? Я никогда не рисовал. И не собирался рисовать. Подарю потом кому-нибудь. Есть у меня коллега Сабрина. Та ещё интровертка. Может, она любит рисовать. Подарю ей.
Посмотрим, что скажет. Не то чтобы она мне была особенно дорога. Мы просто работаем вместе уже третий год. Ну, бывает иногда между нами... Время от времени мы переходим в горизонтальное положение. Но это просто чистая физиология. Никаких там чувств. Во всяком случае, с моей стороны. Ладно. Я не собирался здесь долго рассказывать о Сабрине. Я опять отвлёкся.
Сижу я себе тихо на ступеньках рядом с музеем и жду времени, когда смогу войти.
Передо мной Уффици. Величественное здание, каменные стены, высокие окна, колонны. Вокруг постоянное движение людей. Кто-то приходит, кто-то выходит, кто-то фотографирует фасад, кто-то пытается разобраться в билете, а кто-то уже в третий раз спрашивает, где здесь вход. У самого входа толпится огромное количество людей. Всех проверяют. Заставляют открывать сумки, что-то осматривают, сканируют людей с ног до головы. Посетители проходят через рамки, а сотрудники музея внимательно следят, чтобы внутрь не пронесли ничего, чем можно случайно или намеренно испортить произведение искусства. Отбирают всё колющее и острое: пилки для ногтей, кусачки, острые заколки для волос. Какие-то металлические предметы. Даже крупные ключи с заострёнными концами. Я, конечно, уже успел прочитать про Флорентийский синдром. И про то, что люди, подвергшиеся этому странному явлению, иногда действительно способны вести себя совершенно непредсказуемо. В том числе попытаться испортить бесценную картину или фреску.
Лично по мне — полный бред. Ну не может же человек посмотреть на картину и внезапно решить, что ему необходимо проткнуть её пилкой для ногтей. Хотя... Как раз в тот момент, когда я об этом подумал, я увидел женщину. Она появилась у выхода из музея. Сначала я даже не обратил на неё внимания. Потом заметил, что она почти не стоит на ногах. Двое работников музея держали её под руки и осторожно выводили наружу. Женщина была в каком-то странном состоянии. То ли в полуобмороке, то ли уже почти без сознания. Она что-то говорила, но слова путались. Голова безвольно опускалась, волосы падали на лицо. Сотрудники вывели её на улицу и усадили на лавочку. К ней сразу начали подходить люди. Спрашивали, нужна ли помощь. Пытались выяснить, что произошло. Работники музея относились ко всему происходящему довольно холодно: не грубо, а именно холодно. Так, будто подобное они уже видели и, возможно, не раз. Один зевака что-то спокойно говорил женщине по-итальянски, другой стоял рядом и наблюдал, чтобы она не упала. А вокруг продолжала жить обычная Флоренция. Раздавался смех, щелчки фотоаппарата, характерный звонок айфона. По каменной мостовой проезжала машина. Мимо проходили туристы с картами и аудиогидами. И только эта женщина сидела на лавочке, совершенно не вписываясь в окружающий мир. Я сначала не собирался вмешиваться. Мне вообще было всё равно. Мало ли что с человеком случилось. Но потом сквозь шум до меня донеслось её бормотание. Я прислушался. Она говорила по-русски. Причём явно была в таком состоянии, что почти не контролировала, что именно говорит. Я не разобрал всех слов. Только отдельные фразы. И почему-то мне показалось, что она просит о помощи. Не то чтобы мне было особенно интересно. Просто я подумал, что, возможно, этой женщине действительно может понадобиться кто-нибудь, кто говорит с ней на одном языке. Я посмотрел на часы. До начала моего сеанса оставалось добрых сорок минут. Достаточно времени. Я немного подождал. Толпа вокруг женщины постепенно начала редеть. Самые любопытные уже потеряли к ней интерес и разошлись. Я поднялся со ступеньки. Несколько секунд постоял, глядя на женщину. А потом всё-таки подошёл к ней.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я. — Вам нужна помощь?
Услышав знакомую речь, она подняла глаза и протянула мне руку.
— Да... пожалуйста, помогите, — чуть слышно выдохнула она.
Мне всегда в такие моменты тяжело говорить, что я врач и могу быть чем-то полезен. Потому что я травматолог. И если у человека нет явных признаков перелома, вывиха или какого-нибудь другого увечья, я, честно говоря, не всегда понимаю, чем именно могу помочь. Особенно если дело касается реанимации. В таких случаях, если рядом со мной нет знакомых, которые знают, кем я работаю, я сам начинаю вместе с толпой орать: «Нужен врач! Нужен врач!»
В общем, когда эта женщина потянулась ко мне, я снова немного растерялся.
— Что с вами? — спросил я.
В её тёмно-серых зрачках вспыхнул ужас, граничащий с безумием.
— Уведите меня отсюда, — прошептала она сухими, бледными губами, всё время оглядываясь по сторонам.
После этих слов она резко вскочила на ноги и вцепилась мне в локоть. Меня немного смутила её настойчивость, но ничего не поделаешь. Сам вызвался помочь. Я взял её под руку, и мы побрели в сторону набережной. Вернее, сначала я думал, что мы побрели. На самом деле она почти сразу перешла на быстрый шаг. И чем дальше мы удалялись от музея, тем увереннее и поспешнее становились её движения. Она несколько раз оглянулась назад, словно боялась, что кто-то идёт за нами. Я тоже пару раз посмотрел. Никого. Только Флоренция. Каменные стены, узкие улицы, туристы, велосипеды, шум голосов. Тёплый ветер кружил над рекой. Мы миновали редкую толпу и вскоре забрели в небольшой парк. Между деревьями было тихо. Где-то неподалёку слышались голоса, но здесь они уже казались приглушёнными.
Наконец женщина отпустила мою руку. Я посмотрел на неё и с некоторым облегчением заметил, как постепенно проясняется её взгляд. С лица медленно отползала тень ужаса. В глазах снова появлялся смысл. Будто какое-то безумие, похожее на короткое замыкание, постепенно сходило с неё, оставляя после себя только усталость. И когда оно окончательно исчезло, я вдруг обнаружил, что передо мной сидит совершенно обычная молодая женщина. Даже очень симпатичная. Короткие рыжие волосы беспорядочно вились вокруг лба, будто она только что выбежала из ветра.
Я посмотрел на часы. Свой сеанс я уже пропустил. Скорее всего, сегодня попасть в Уффици мне больше не удастся. Деньги, конечно, уже никто не вернёт. Но впереди у меня оставалось ещё пять дней. Успею.
— Как тебя зовут? — спросила она, продолжая смотреть куда-то вдаль, туда, где над крышами виднелись пики башен.
— Азар. А тебя?
Раз она сама первая перешла на «ты», наверное, мне тоже можно было не изображать из себя английскую королеву.
— Женя.
— Как себя чувствуешь?
Она немного помолчала.
— Уже лучше.
Я покачал головой.
— Так что с тобой случилось?
Наверное, зря я это спросил. В ответ повисла самая неудобная на свете пауза. Я ненавижу такие паузы. Так же, как терпеть не могу, когда передо мной кто-нибудь начинает плакать, а я сижу как дурак и не знаю, что говорить и как себя вести.
Женя смотрела перед собой. Потом опустила глаза.
— Если я расскажу, ты поверишь?
Я пожал плечами.
— Ты попробуй. А там увидим.
Женя ещё несколько секунд молчала.
А потом начала рассказывать. А я расскажу вам.

***
Итак, Женя оказалась внутри Уффици. Вдоль длинных галерей и коридоров тянулась толпа туристов. Почти у каждого к уху был прижат аудиогид. Некоторые туристы были одеты в одинаковые яркие жилетки и следовали за своим экскурсоводом, который поднимал над головой длинную указку, а на конце этой указки торчал нелепый искусственный подсолнух. Зачем именно подсолнух, я не знаю. Могли бы уже тогда мягкую панду прикрепить. Впрочем, среди нескольких сотен людей, медленно передвигающихся по музею, я бы и за настоящей пандой уже не уследил.
Женя была одна. Она приехала во Флоренцию, чтобы отвлечься от недавно пережитой трагедии. У неё умер любимый кот Абрикос. Он прожил с ней всего пять лет. Казалось бы, не так уж много. Но за эти пять лет Женя успела полюбить его всем сердцем. Поэтому во Флоренцию она приехала не ради искусства, не ради архитектуры, и даже не ради Италии. Ей просто хотелось куда-нибудь уехать. Туда, где всё вокруг будет новым и где хотя бы на несколько дней не придётся смотреть на пустое место в квартире, где раньше спал её кот.
В музей она тоже попала тоже от делать нечего. Она пробиралась через толпу, заходила в залы, оглядывала фрески и картины. Взгляд скользил от одного полотна к другому без особого любопытства. Красиво. Очень красиво. Но ничего такого, от чего хотелось бы остановиться. Пока она не оказалась в просторном зале с золотистыми молдингами. Огромные картины возвышались почти до самого потолка.
Свет падал на позолоту, на рамы, на лица людей, давно умерших и всё ещё смотревших на посетителей с полотен. Женя осмотрела зал и уже собиралась переходить дальше, как вдруг её взгляд зацепился за небольшую фреску. Она была совсем не такой внушительной, как остальные. На ней была изображена женщина. А у неё на коленях сидел рыжий кот. Женя остановилась. Сначала она просто посмотрела на животное. Потом сделала шаг ближе. И сердце у неё болезненно сжалось. Кот был очень похож на Абрикоса. Та же рыжая шерсть, те же белые полосы на мордочке, те же широко расставленные уши с чуть заметными тёмными кисточками на концах. Даже взгляд казался знакомым. Женя грустно улыбнулась. И вдруг почувствовала, как внутри снова что-то болезненно кольнуло. Она попыталась отвернуться. Но взгляд почему-то снова вернулся к картине. На этот раз к женщине. И именно тогда произошло то, чего Женя до сих пор не могла объяснить. Ей показалось, что женщина на фреске смотрит прямо на неё. Не так, как смотрят нарисованные люди. Не застывшим взглядом, который художник однажды оставил на стене. Нет. Она смотрела на Женю. Она была живая. Жене вдруг показалось, что она не созерцает картину. Картина созерцает её. Она хотела отойти. Голос внутри нее шептал: "не смотри". Но Женя сама не понимала, почему продолжает смотреть. Она знала, что должна уйти, но глаза будто перестали ей подчиняться. С каждой секундой взгляд женщины на фреске становился всё живее. И чем дольше Женя смотрела, тем сильнее ей казалось, что происходит что-то совершенно невозможное. Она уже не была уверена, где заканчивается она и начинается картина. Ей вдруг показалось, что её собственное тело становится плоским. Что кожа превращается в краску. Что окружающий мир отдаляется, словно его медленно затягивает в туман. А потом она увидела, как женщина на фреске пошевелилась. Совсем немного. Сначала дрогнули пальцы, потом наклонилась голова. Женя оцепенела. Женщина медленно приближлась к ней. И внезапно рыжий кот у неё на коленях тоже поднял голову. Он прыгнул. Женя увидела, как он буквально вырвался из картины. На долю секунды перед ней оказался настоящий рыжий кот. Он взмахнул лапой и ударил Женю прямо по лицу. Женя вскрикнула и упала на пол.
А дальше всё произошло очень быстро. К ней тут же подскочили работники музея. Кто-то что-то закричал по-итальянски. Ей помогли подняться. Люди в белых перчатках принялись осматривать картину, ища повреждения.
Женю поспешили вывести наружу, подозревая очередной приступ или, возможно, попытку вандализма.
— Так ты испытала на себе Флорентийский синдром, — заключил я, с таким видом, будто поставил диагноз.
Женя горько усмехнулась. Она посмотрела на меня как на идиота, и с горячностью выпалила;
— Не существует никакого Флорентийского синдрома.
— Но ведь с тобой это произошло.
— Нет.
Она произнесла это настолько тихо, что я едва расслышал. А потом посмотрела на так пристально, что у меня в миг похолодела вся спина. В её серых глазах больше не было прежнего ужаса. Там было нечто другое: убежденность в существовании того ужаса, который она перенесла
— Когда я на несколько минут потеряла сознание, — прошептала Женя, — я увидела это.
Я скептически повёл бровями, а Женя принялась рассказывать. Но рассказывала она это так страшно и эмоционально, что я боюсь передавать вам всё именно так, как услышал сам. Мало ли. Вдруг ваша душа сейчас тоже немного эмоционально ослаблена. А я не хочу потом отвечать за последствия.
Короче говоря, по словам Жени, потусторонний мир находится не где-то над верхними слоями атмосферы и не под землёй. Он здесь. Прямо рядом с нами. Духовный мир переплетается с реальным, словно две прозрачные плёнки, наложенные одна на другую. Мы видим только одну из них и поэтому уверены, что вокруг нас ничего больше нет. А на самом деле по этому миру постоянно кто-то шныряет. Духи. И, как выяснилось, это далеко не одинаковые существа. Иногда это прислужники ада какие-то мелкие, низшие сущности, выполняющие свою работу. Иногда рядовые ангелы. А иногда умершие души, которым каким-то образом удалось сбежать из ада. Последним, понятное дело, возвращаться обратно совершенно не хочется. Поэтому они прячутся. И самое надёжное убежище для души - чужое тело. Да и вообще, по словам Жени, любому бесплотному существу, чтобы по-настоящему вырваться в наш мир, необходима тело. И вот здесь начинается самое интересное. Сбежавшие из ада души ищут себе оболочку. Но не всякое тело им подходит. Они выбирают людей, которые недавно пережили сильное эмоциональное потрясение. Почему? Потому что в такие моменты душа испытывает боль. А боль, оказывается, ослабляет связь между душой и телом. Чем сильнее душевное потрясение, тем слабее эта связь. И тем шире становится брешь между человеком и его собственной плотью.
Именно эту брешь и замечают духи. Они видят её так же ясно, как мы видим открытую дверь. И тогда они могут войти. Именно это, по словам Жени, люди и называют одержимостью. Но это ещё не всё. Оказывается, некоторые души умеют прятаться внутри произведений искусства. В картинах, в полотнах, во фресках. Особенно в тех, которые выглядят почти как живыми. Такие души могут находиться там годами. Иногда десятилетиями. Сидеть внутри краски, смотреть сквозь нарисованные глаза и ждать. Ждать человека, который окажется достаточно слабым.
Эмоционально нездоровым. Сломленным каким-нибудь несчастьем. Человека, который уже не слишком крепко держится за этот материальный мир. Потому что самое дорогое, что есть у каждого из нас, - это наше собственное тело. А человек, переживший сильную утрату, болезнь, зависимость, иногда начинает отпускать даже его, делая это неосознанно, постепенно. Он перестаёт цепляться за жизнь так, как цеплялся раньше. И именно таких людей, по словам Жени, притягивают призраки. Они заставляют человека смотреть. Долго смотреть. Сначала просто привлекают внимание. Потом удерживают взгляд. Заставляют забыть обо всём вокруг. Человек созерцает картину и постепенно перестаёт замечать, где заканчивается он сам и начинается изображение. И в какой-то момент происходит самое страшное. Душа человека отделяется от тела. Граница между мирами лопается, и призрак выскальзывает из картины. Он входит в освободившееся тело, а настоящая душа человека оказывается запертой внутри картины. А потом остается только одна деталь. Призрак, оказавшись внутри чужой плоти, должен уничтожить картину. Он набрасывается и уничтожает её: разрывает, крошит, режет. Неважно как, главное, чтобы картины больше не существовало. Чтобы душа, которая оказалась внутри неё, никогда не смогла выбраться наружу. Никогда не смогла вернуться в своё законное тело. Окружающие принимали это за помешательство. Люди кричали, что он сошёл с ума. Охрана хватала его за руки. Врачи потом объясняли всё нервным срывом, эмоциональным потрясением или каким-нибудь другим расстройством. Даже название этому приступу придумали. И даже привязали к этому возвышенные мотивы. Потому что так было гораздо проще. Гораздо удобнее считать, что человек просто не выдержал красоты. Только никто не спрашивал, почему именно эту картину он пытался уничтожить. И никто не задумывался, почему после таких приступов некоторые люди начинали вести себя так, словно внутри них действительно что-то изменилось. И вот в этом, как я теперь понимаю, заключалась настоящая тайна Флорентийского синдрома. Красота была не причиной. Красота была приманкой.
Я слушал всё это и очень старался не показывать, насколько мне не по себе. Мне было даже немного стыдно признаться самому себе, что рассказ Жени действительно навёл на меня ужас. Потому что я человек рациональный, взрослый, образованный, врач, в конце концов. Я привык искать объяснение всему, что происходит. И всё же, несмотря на всю мою рациональность, я никак не мог остановить появившееся внутри меня леденящее чувство. Конечно, это всё выдумки. Женя просто устала. Пережила смерть любимого животного, приехала одна в чужой город, пошла в музей, эмоционально отреагировала на картину, а потом у неё случился обморок, и небольшая галлюцинация. Такое бывает. А люди, которые когда-то тоже пытались испортить фрески или картины, просто поддавались эмоциям. Тоже бывает. Некоторые вообще могут симулировать подобные приступы, чтобы показать себя более одухотворёнными, чем остальные. Мало ли на свете странных людей. Этого не может быть. Мы ведь взрослые люди. Мы понимаем, как устроен мир. Мы знаем, что мёртвые не возвращаются. Знаем, что картины не смотрят на людей. Знаем, что душа не может выскользнуть из тела и переселиться в чужую плоть. Мы это знаем. Правда?
И всё-таки... А что, если она говорила правду? Лично мне, конечно, ничего не грозит. Я крепко держусь за своё тело. Эмоционально стабилен. Не испытывал никаких особенных потрясений. Не собираюсь растворяться в какой-то картине и тем более отдавать кому-нибудь своё тело. Так что мне бояться нечего. Но вот моя коллега Сабрина... Вот она иногда ведёт себя странно. С виду совершенно невозмутимая. Такая вся из себя крутая стерва, которой вообще никто не нужен и которой на всё наплевать. А на самом деле... Не знаю. Мне иногда кажется, будто она что-то прячет: какую-то боль глубоко внутри. Может, я ошибаюсь. Скорее всего, ошибаюсь. И почему я вообще должен об этом беспокоиться? Сама знает.
Не маленькая. Но, может быть предупредить её? Как-нибудь между делом рассказать про Флорентийский синдром. Про то, что сказала Женя. Не то чтобы я действительно в это верил. Просто на всякий случай. Хотя, надеюсь, никакого «случая» у Сабрины никогда не будет. И вообще, какое мне до этого дело? Но, наверное, именно поэтому я и решил написать эту историю. Для всех вас, а не только для Сабрины. В смысле, вообще не для Сабрины. В любом случае, пожалуйста, будьте осторожны. Если вы недавно пережили трагедию, потеряли кого-то дорогого или чувствуете, что ваша душа слишком сильно устала от этого мира, не стоит пока ходить по всяким прекрасным музеям. Особенно во Флоренции.