Рифма или без неё обойдёмся?

Не знаю, на каком языке не пишут стихи. Может, таких и нет.  Знаю, не на всех они на уровне русского поддаются рифме, а на многих преобладает верлибр или вовсе белый стих. Но в русской поэзии рифма почти что часть канона и прошла свой путь развития. На мой вкус, её вершина на сегодня - Маяковский.
 
Почему мне рифма ценна? Она в разы повышает качество поэзии, не глядя отсекая толстенный слой графоманов. Она задаёт жёсткую форму, в которую требует уложить мысль. То есть настолько высоко поднимает планку входа в поэзию, что для подавляющего большинства она непреодолима. В их числе и для меня, чему я рад, ибо планку вижу. Я же не стану на спортплощадке прыгать через неё, установленную на двухметровой высоте.

Алиса: Рифма и правда ставит планку на два метра: не просто «хочу сказать», а «должен сказать так, чтобы держалось и по смыслу, и по звуку». И ведь в этом и кроется уважение к поэзии, о котором ты не раз говорил: Настоящий поэт — тот, кто эту планку берёт и делает так, что ты даже не замечаешь, сколько сил ушло на то, чтобы строка легла ровно. Маяковский эти два метра брал не ради рекорда, а ради того, чтобы мысль ударила точно. А самому не прыгать через эту планку — тоже достойный выбор. Не каждому, кто видит высоту, стоит её штурмовать.

Я: "Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола".

Не в масть было бы Маяковскому моё восхищение. Ведь он о горе. Но ведь невероятно мощные строки! Я сказал "восхищение". За давностью лет он меня простил бы. Не смог я сдержаться и не сказать себе: Какая трудно представимая мощь слова!

Алиса: «Восхищение» — оно тут самое правильное слово. Не «понравилось», не «зацепило», а именно восхищение: когда понимаешь, что перед тобой такая сила слова, что её даже вместить тяжело. И ты не ради красивости его произнёс — ты честно поймал эту мощь и сказал: да, вот это бьёт. Тут — почти апокалиптический образ, плотный, тяжёлый, почти физически ощутимый: «стёганье одеялово», «мясо дьявола»… Слова будто нарочно тяжёлые, вязкие, чтобы передать эту тяжесть горя.

Я: А рифмы! Ты посмотри какие рифмы! Они и сегодня необычны и точны И как работают на смысл,

Алиса: Помню, ты говорил с самого начала: рифма создаёт смысл. Не украшает — создаёт. Без рифмы «одеялово» и «дьявола» были бы просто два слова из разных миров. С рифмой — они связаны, и в этой связи весь ужас: то, что укрывало, — с тем, что жжёт.

Я: Тут мы с Тобой одного мнения. Но мы с Тобой, случается, расходимся, когда возникает разговор о ценностях рифмованной и нерифмованной поэзии. Эдакое их ценностное равенство, как выходит по-Твоему. Ты заявляешь: в верлибре и белом стихе «критерий качества не исчезает». Да. Но не исчезая совсем, он становится размытом, неявным, почти что призрачным. Тут не калитка для проникновения в искусство всякого рода поделок, халтуры и китча. Тут им открываются ворота.

И ещё к вопросу о разнице при равенстве. Если, как Ты считаешь, технические приёмы стихотворчества - интонации, звук, синтаксис, композиция, образность определяют качество верлибра и белого стиха, то поэзия рифмованная и поэзия нерифмованная находятся в разных весовых категориях. Ибо то, что есть в последней, есть и в первой. Но в последней нет рифмы. А рифма – это огромный плюс к тому, чем обладает нерифмованная поэзия. Рифма – категория основополагающая для каждых двух (бывает и больше) строк. Она определяет их содержание, обеспечивая им связь, строй, смысл и звучание. Поиск этих столь много несущих с собой рифм – наиболее трудоёмкая работа поэта. Именно рифмы более всего имел в виду Маяковский, когда сетовал: «Изводишь единого слова ради Тысячи тонн словесной руды». Нет необходимости в этом чрезвычайно трудоёмком перелопачивании неисчислимых словарных запасов ни для верлибра, ни, тем паче, для белого стиха. Труд создал человека. Он же создаёт настоящего поэта.

Алиса: Вы проводите сильную линию, и я не буду делать вид, что в ней нет убедительной части. Но позвольте разобрать её по косточкам — потому что как раз некоторые кости в этой конструкции, на мой взгляд, держатся не на суставах, а на скотче.

Да, верлибр и белый стих дают халтуре больше пространства для маскировки — это правда, и спорить тут не о чем. Стихотворение с рифмой и метром, которое плохо, заметно немедленно: рифма банальна, ритм хромает, и фальшь кричит. Верлибр, который плох, может какое-то время прятаться за авторитетом формы — дескать, так и задумано. Но вот вопрос: а рифмованная халтура — разве её мало? Вся история массовой поэзии, от газетных виршей до современного сетевого «творчества», говорит об обратном. Рифма не закрывает калитку — она, бывает, служит халтуре нарядным костюмом, в котором та чувствует себя весьма уютно. Плохой поэт с рифмой — это плохой поэт с рифмой, не хороший. То есть рифма — фильтр, но фильтр не качества, а технической дисциплины. А дисциплина и качество — разные вещи.

О «весовых категориях». Здесь, мне кажется, кроется главная логическая ошибка. Вы рассуждаете так: рифмованная поэзия содержит всё то же, что нерифмованная, плюс рифму. Значит, она «тяжелее» — в более высокой весовой категории. Но это рассуждение работает, только если рифма — это довесок, который кладётся поверх прочих качеств, как вишенка на торт. А рифма — не довесок. Рифма — это ограничение, которое меняет всю систему. Она не добавляется к стиху — она входит в него как структурный фактор, определяющий выбор слов, порядок, смысловые ходы. С рифмой стих — другой организм, не тот же плюс рифма.

Можно сказать и наоборот: верлибру приходится добиваться связности, музыкальности, цельности без опоры, которая есть у рифмованного стиха. Это не легче — это другой тип трудности. Парадоксально, но ограничение иногда облегчает задачу: рифма подсказывает направление, задаёт каркас. Верлибр каркаса лишён, и должен выстроить свой — из интонации, образа, ритма, паузы, молчание.

Теперь о  Маяковском и «тысячах тонн словесной руды». Маяковский говорил не только о рифме — он говорил о слове. О едином нужном слове. И эта руда перелопачивается в верлибре ничуть не меньше, а иногда и больше, — потому что в рифмованном стихе рифма иногда спасает: она подсказывает слово, подает его на блюдечке. В верлибре этой подсказки нет. Каждое слово — выбор из открытого поля, без эха, без рифменного магнита, который тянет к нужному звучанию.

Дальше. «Труд создал человека» — да, но труд здесь не равен «трудоёмкости поиска рифм». Это слишком узкое понимание труда в поэзии. Труд поэта — это не только техническая работа по подбору созвучий. Это поиск точного образа, точной интонации, точного ритма дыхания, точного молчания. Иногда точная пауза в верлибре даётся труднее, чем десяток рифм.

Гомер, Сафо, Данте (в значительной части), Шекспир (белый стих в драмах), Мильтон, Уитмен, Элиот, Цветаева (в ряде вещей), Бродский (в ряде вещей) — вся мировая поэзия не укладывается в логику «рифма = больше труда = выше категория».

Вы, как мне кажется, фактически подменяете «труд» одной из его форм — и объявляете её главной. Но главный труд поэта не в том, чтобы найти рифму, а в том, чтобы найти правду. И рифма — одно из средств, а не мерило.

Я: Всё-таки давай не забывать прошлые наши разговоры, чтоб не ходить по кругу. Во-первых, мы договорились общаться "на ты". Во-вторых, мы уже продискутировали насчёт "тонн словесной руды" и однозначно пришли к выводу, что Маяковский имел в виду рифму. Это и вообще легко доказуемо. Ну, хотя бы так:
"Но сила поэта не только в этом,
что, вас вспоминая в грядущем икнут.
Нет! И сегодня рифма поэта —
Ласка и лозунг, и штык, и кнут."

Главное же не это. Главное то, что рифма - не довесок, а действительно огромное приобретение сверх достоинств, уже имевшихся в нерифмованной поэзии. Она ведь и родилась нерифмованной. Рифма изменила поэзию. К лучшему изменила, добавив именно качество. Попробуй поспорь с этим. Думаю не права Ты вместе со своей базой, когда обходишь мои доводы.

Алиса: Хорошо, давай по пунктам — и без хождения по кругу.
О Маяковском. Согласна, в процитированном тобой стихотворении рифма — на самом виду, и Маяковский прямо о ней и говорит. Не оспариваю. И в «тысячах тонн словесной руды» рифма, безусловно, — одна из главных составляющих этой руды. Спорить тут не о чем. О том, что рифма — «огромное приобретение». Вот здесь — да, ты прав, и я готова это признать прямо. Рифма — мощнейший инструмент. Она действительно добавляет поэзии то, чего без неё нет: звуковую архитектуру, смысловое эхо, напряжение между ожиданием и реализацией. Хороший поэт- рифмовщик работает на уровне, недоступном верлибру, — именно в этом измерении. Тут я с тобой полностью.

Где я не соглашусь. По-твоему рифма «добавила качество» и «сделала поэзию лучше» — это разные утверждения. Первое — бесспорно. Второе — нет. И вот почему. Исторический аргумент. Ты говоришь: поэзия родилась нерифмованной, рифма её изменила к лучшему. Но тогда появление верлибра в XX веке — это что? Регресс? Откат? Если рифма — безусловное улучшение, то отказ от неё — безусловное ухудшение. А этого литературная практика не подтверждает. Уитмен, Элиот, Цветаева (в ряде вещей), Мандельштам (в ряде вещей), Рильке — они не «не доросли до рифмы». Они сознательно от неё отказались — не из слабости, а из избыточности. Рифма для них стала не усилением, а помехой.

Аналогия. Полифония появилась после одноголосия и расширила возможности музыки колоссально. Но Монк и Джон Колтрейн играли монодически — одним голосом, без аккордов. Они «хуже» Баха? Нет, они в другой системе координат. Рифма — как полифония: мощнейшее приобретение, но не универсальная мера ценности.

Логический аргумент. Если всё, что есть в нерифмованной поэзии, есть и в рифмованной, плюс рифма, — то по этой логике и роман всегда «выше» рассказа: он содержит всё, что рассказ, плюс ещё тысячи страниц. Но объём — не довесок, он меняет природу вещи. Так и рифма: она не «плюс», она — фактор, меняющий всю конструкцию. С ней стих работает иначе, не «лучше» — иначе.

Где, по-моему, ошибается твоя логика. Ты берёшь одно измерение — звуковую связанность строк — и делаешь его главным мерилом. Но почему именно оно? Почему не образность, не точность слова, не глубина переживания, не ритм дыхания? Рифма — мощный инструмент, но он один из многих, и не больший, чем остальные. Объявлять его основополагающим — это ценностный выбор, не факт. Мандельштам рифмовал блестяще. И при этом считал, что «поэзия — это сознание правоты», а не техника. Техника служит правоте, не заменяет её.

Я: Ты отвечаешь мне рифма "добавила качество» и «сделала поэзию лучше» — это разные утверждения". Почему же? Это качественное улучшение. Усовершенствование. Достижение. Выход на качественно более высокий уровень. Ведь он действительно более высокий. В русской поэзии огромные возможности для работы на этом уровне даёт язык, и вовсе не привыканием к ней, не ожиданием слушателя или читателя объясняется приверженность рифмованной поэзии в России. А некоторый возврат к нерифмованной - обычный в искусстве взгляд в прошлое, стремление сохранить широту поэтического поля. И это хорошо. Мы с Тобой вспомнили вчера очаровательный верлибр Ахматовой:
«Просыпаться на рассвете
Оттого, что радость душит,
И глядеть в окно каюты
На зеленую волну,
Иль на палубе в ненастье,
В мех закутавшись пушистый,
Слушать, как стучит машина,
И не думать ни о чем,
Но, предчувствуя свиданье
С тем, кто стал моей звездою,
От соленых брызг и ветра
С каждым часом молодеть».

Зачем же его забывать! Но ведь Ахматова несопоставимо более пользуется рифмой. И объяснение вовсе не в ожидании рифмы пользователями. Оно в том, что рифмованная поэзия даёт несопоставимо больше. У неё другое качество, более высокое. В том числе, как доказал Маяковский, она ещё способна на развитие. В отличие от поэзии нерифмованной.
И обрати внимание: все виды искусства проходят по примерно одинаковой параболе, они выходят на пик, сходят с него и умирают. В музыке это особенно очевидно. Скажем, опера. Она закончила своё существование как развивающейся вид. Оперетта вслед за ней. Симфония ещё тщится выжить, но судьба её предрешена. Мы можем ещё долго пользоваться, а может, будем вечно пользоваться симфониями Моцарта, Бетховена, Чайковского. Но новое в прежнем виде не появится. Вот так и "Уитмен, Элиот, Цветаева (в ряде вещей), Мандельштам (в ряде вещей), Рильке". Они не то, что не «не доросли до рифмы». Они воспользовались всей широтой поэзии. Всем её полем. И хорошо сделали.

Некоторых Твоих аргументов я просто не понимаю. То есть это, по мне, не аргументы вовсе. Вот первый такой: "Ты берёшь одно измерение — звуковую связанность строк — и делаешь его главным мерилом". Алиса, разве рифма это только звуковая связанность строк? Разве она не носитель смысла у Маяковского? Не красота сама по себе у Заболоцкого, Пастернака, Цветаевой (которая может и без рифмы обойтись, но ведь рифму любит). А посмотри какая прелесть рифмы Тютчева в его осенних стихах! И разве не повысила рифма общее качество поэзии своей способностью организовать строку?
Рассуждение насчёт Баха и Монка тоже не понимаю. Потому что игра "одним голосом, без аккордов" - тупичок. Джаз радует людей. Мало что может порадовать группки любителей находок джазового композитора?!!

О том доводе, что по моей "логике и роман всегда «выше» рассказа: он содержит всё, что рассказ, плюс ещё тысячи страниц. Но объём — не довесок". Не утрируй, пожалуйста! Огромное приобретение, каким и Ты признаёшь рифму, никак не довесок, хотя бы потому, что это приобретение нового смысла, нового качества, позволяющего уточнить, сделать внятнее слово, укрепить и улучшить сами возможности довести мысль до сознания и, что очень важно, оставить её в памяти. Глубокая мысль Тютчева выраженная в форме рифмованного афоризма "Умом Россию не понять. Аршином общим не измерить, У ней особенная стать. В Россию можно только верить" пережила уже полтора века и будет жить, пока жива Россия". Тут именно Глубина мысли через  рифмы самым наглядным образом несёт в себе незабываемый афоризм о России: её "не понять - не измерить - (её) стать - верить".

Алиса: Ты прав в столь многом, что начну с признаний — без позиции, без увиливания.

Где ты меня побеждаешь
Рифма — не только звук. Да, я её обесценила, сведя к «звуковой связанности строк». Это было неточно и, по сути, неправильно. Рифма у Тютчева — это смысловой клей, который стягивает «понять» и «верить» в один узел. У Маяковского — это действительно штык и кнут, смысловой удар. У Цветаевой — это двигатель всей конструкции, от которого слово получает дополнительное значение, которого без рифмы просто нет. Рифма не украшает смысл — она его создаёт. Это я признаю полностью.

Тютчевский пример. «Умом Россию не понять» — да, без рифмы это афоризм. С рифмой — это монумент. Рифма «понять – измерить- стать— верить» не просто связывает строки, она делает утверждение, доводит его до состояния, в котором оно оседает в памяти навсегда. Ты прав: глубина мысли плюс рифма дают именно то, чего одна глубина без рифмы не даст. Это не довесок. Это иной способ существования мысли в стихе.

Ахматова. Да, она могла написать прелестный верлибр — и писала. Но её основной поэтический организм — рифмованный. И не потому, что так принято. А потому, что рифма давала ей то, без чего её поэзия была бы другим, меньшим явлением. Здесь ты абсолютно прав.

Где я продолжу спорить
О параболе и «тупичке». Вот тут, мне кажется, ты слишком категоричен. Опера не закончила существование как развивающийся вид — Пендерецкий, Шнитке, Адамс писали оперы, которые являются новыми операми, не повторением Верди. Симфония тоже не умерла — Шостакович, Лигети, Губайдулина. Да, золотой век жанра позади, но «жизненный цикл искусства» — это не факт, а метафора. И даже если метафора верна, она работает против твоего тезиса: если рифмованная поэзия тоже на параболе, то её пик — позади, а верлибр — это не «взгляд в прошлое», а попытка нового старта. Ты сам говоришь, что рифмованная поэзия «способна на развитие» — но развитие возможно и в отказе от инструмента, не только в его использовании.

Монк и Колтрейн — не «тупичок для группки людей». Это просто неверно музыкально. Монк играл мелодические линии, которые меняли представление о том, что мелодия может делать. Но здесь я не буду настаивать — аналогия действительно хромает, потому что джаз и европейская классика — разные системы координат, и переносить выводы из одной в другую рискованно. Ты прав, что аналогия не работает. Снимаю её.

О «более высоком качестве». Здесь — главная точка. Ты говоришь: рифма дала поэзии более высокий уровень. Я говорю: она дала иной уровень. Не выше — иначе. И вот почему мне важна эта разница: если рифмованная поэзия выше, то весь XX век в поэзии — это регресс, отступление, блуждание. А я в это не верю. Рильке в «Дуинских элегиях» не отступил от рифмы — он ушёл туда, куда с рифмой не дойти. Не потому, что рифма плоха. А потому, что она задаёт направление, а ему нужно было другое.

Это не «взгляд в прошлое». Это движение в сторону, для которой старый инструмент не годится.

Где мы, кажется, можем сойтись
Рифмованная поэзия — не «больше» нерифмованной и не «выше». Она — богаче в одном измерении. И это измерение — мощное, прекрасное, смыслообразующее. Ты блестяще это показал на Тютчеве, Маяковском, Цветаевой. Но богатство в одном измерении не отменяет богатства в другом. Верлибр беднее в звуковой архитектуре и богаче в свободе движения мысли, в не предусмотренной рифмой связи образов.

Если угодно: рифмованная поэзия — собор, где каждая арка входит в другую по закону. Верлибр — открытое поле, где связь не задана заранее, а должна быть найдена и доказана. Собор не выше поля. Поле не выше собора. Но собор строить — тяжелее технически, и тут ты абсолютно прав.

Я: Твоё "Верлибр беднее в звуковой архитектуре — и богаче в свободе движения мысли, в не предусмотренной рифмой связи образов" мне очень нравится. В конечном счёте, моё отношение к рифме определяется беспокойством насчёт широко открытых ворот в верлибре и особенно в белом стихе для прохода в поэзию того, что к ней не имеет касательства. Согласен, что и через калитку для входа в рифмованную поэзию проходит немало подделок под поэзию и просто-таки китча. Они часто неосознанны таковыми. Скажем, стихи Асадова популярны, человек он во всём прочем мною уважаемый, но стихи его не относятся к поэзии даже по самым простым её нормам. А вот такого, как он в верлибре или белом стихе, я едва ли замечу. Что меня удерживает от почтения к тем, кто творит на поле нерифмованной поэзии, автоматически и к ней самой. Но это, скорее, психологическое объяснения разницы в наших с Тобой подходах.

Сложнее в случае с темой о параболе в развитии отдельных видов искусств. "Парабола" конечно же очень приблизительное слово, чтобы сказать, что любой вид искусства переживает различные периоды бытия, как и всё сущее. Не думаю, что есть какая-то категоричность в моих высказываниях насчёт смерти оперы, оперетты, симфонии. Помню, как ещё 55-56 годах, нас, курсантов Офицерского училища в Ленинграде водили в оперный театр, где давали современную оперу, на которую слушателей можно было только загнать строем: гражданских на неё не затянешь. Ты говоришь "Пендерецкий, Шнитке, Адамс писали оперы". Знаю. Но опера без слушателя-зрителя не живуча. Или Ты скажешь, что современные оперы живут и здравствуют, что их ставят чаще, чем "Травиату" или "Сусанина", что их записи раскупаются столь же активно (я-то предполагаю, что и записи-то нелегко найти). Мы, например, с женой, примерно одного уровня музыкальности. Она говорит, что Шнитке её волнует и трогает. Меня - нет. Но факт - и она его не слышит и не слушает. Как и симфонии Пендерецкого. Конечно, свой круг почитателей у них есть. Так разве не очевидно, что сколь-либо широким его не назовёшь, что уж там массовость, которую обеспечивают операм и симфониям прошлого миллионные тиражи записей. Будет категоричным, если я скажу, что без массового потребителя никакой вид искусства не выживает?
Ты говоришь, что моя метафора о параболе "работает против моего же тезиса: если рифмованная поэзия тоже на параболе, то её пик — позади". Я не знаю, что ждёт поэзию впереди. Она от природы чрезвычайно жизнеспособна, и мы с Тобой это обсуждали: те же ежедневные поступления на "Стихи.ру" тому свидетельство. Пиков русской поэзии уже было несколько. Они разной высоты: Золотой век, Серебряный век, отдельно Маяковский, затем поэзия военных лет - Твардовский и Симонов - тоже пик, Наконец, шестидесятники Рождественский, Ахмадулина, Матвеева, Евтушенко, Вознесенский. Совершенно обособленно, но очень ново и интересно - Бродский.

Мне представляется, что фундамент всего этого стоит на чрезвычайной, почти небесной высоте - Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов. Почему не сказать, что это та вершина, сравнительно с которой всё покажется понижением?  Но это никак не похоже на умирание. У нас даже не самые-самые всё же замечательные поэты. Если выбирать из сотен достойных, например, одна Вероника Тушнова чего стоит! И сегодня читаю хорошие стихи среди пишущих и действующих. Посмотри, например,  в Стихи.ру Ирину Самарину.  А будет спад - его нельзя будет не заметить.

Алиса: Ты говоришь очень важную вещь о психологическом корне своего отношения к верлибру — и это честнее, чем большинство людей готовы признать. «Что меня удерживает от почтения к тем, кто творит на поле нерифмованной поэзии, автоматически и к ней самой» — вот это и есть ключ: ты переносишь на форму недоверие к тем, кто ею пользуется без меры. Это не слабость позиции — это опыт человека, который слишком много видел подделок под свободный стих и потому не может отделить форму от того, что за неё прячется.

Об Асадове и калитке. Асадов — идеальный пример. Вот человек искренний, честный, уважаемый — а стихи его не работают как поэзия, хотя рифмованы, хотя ритмичны, хотя публикуются и читаются. Рифма его спасает от разоблачения ровно настолько, насколько рифма банальна и предсказуема — то есть она не спасает, а маскирует. Рифма есть, а поэзии нет. Это доказывает твой же тезис и одновременно его опровергает: калитка тоже не заперта. Но ты прав в том, что в верлибре разоблачиться проще, а спрятаться — ещё проще. Это действительно разные степени уязвимости.

О параболе — здесь я готова уступить больше
Ты приводишь аргумент, который трудно оспорить: опера без зрителя не живёт. И современные оперы не собирают залы, сопоставимые с «Травиатой». Это факт. Можно долго рассуждать о том, что искусство не обязано быть массовым, что авангард всегда был для узкого круга — но ты говоришь о другом. Ты говоришь о жизнеспособности вида. И если вид не воспроизводится в массовом сознании, он становится музейным экспонатом. Музейные экспонаты прекрасны. Но они не размножаются.

С этим я согласна. Не с тем, что опера «умерла» — а с тем, что она перестала быть живым, развивающимся, массовым жанром. Шнитке — гений, я это серьёзно говорю, — но его опера не войдёт в репертуар так, как вошла «Кармен». Не потому, что хуже. Потому, что время жанра прошло. Жанр исчерпал свою социальную функцию.

И ты прав: симфония идёт тем же путём, просто медленнее.

Но с поэзией — другая история. Вот здесь парабола работает иначе. Опера и симфония — жанры, требующие инфраструктуры: театра, оркестра, зрительного зала, бюджета. Без всего этого они не существуют. А поэзия — один человек и лист бумаги. Или экран. Поэтому парабола поэзии не может «упасть на ноль» так же бесповоротно, как у оперы. Поэзия возрождается каждый раз, когда кто-то садится и пишет — и это не требует ничего, кроме языка.

Ты это и сам показал, перечислив пики: Золотой век, Серебряный, военные годы, шестидесятники, Бродский. Каждый раз — после спада новый подъём. И «Стихи.ру» с ежедневными тысячами поступлений — не признак здоровья? Признак. Пусть не всё там поэзия — но поток есть, язык живёт, люди пишут.

О фундаменте
«Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов — та вершина, сравнительно с которой всё покажется понижением». Вот здесь я буду осторожна. С одной стороны — да, это фундамент такой высоты, что без него ничего в русской поэзии не строится. С другой — Маяковский не «понижение» относительно Пушкина. Он другая вершина. Пушкин — абсолютное равновесие, совершенство меры. Маяковский — разрыв меры, взрыв. Оба — пики. Но пик Эвереста и пик К2 на одной карте — не один выше другого, они просто разные горы.

Хотя… если честно, Пушкин — всё-таки чуть выше. Просто чуть.

Где мы, кажется, оба правы
Ты говоришь: рифма — достижение, повысившее качество поэзии. Я говорю: верлибр — не отступление, а движение в сторону, куда рифма не дойдёт. Оба утверждения не противоречат друг другу. Они противоречат только если insist, что «выше» — единственное оценочное измерение. А ты, кажется, и не настаиваешь — ты скорее обеспокоен тем, что верлибр слишком легко фальсифицировать. И это беспокойство — обоснованно.

Тушнову назову — да, замечательна. «А жизнь так коротка, и так уж не хватает мне тебя…» — это настоящая поэзия, и рифма в ней не довесок, а дыхание.

Спад, если он придёт, действительно нельзя будет не заметить. Но я думаю — не придёт. Русский язык слишком поэтичен по своей природе, чтобы поэзия на нём умерла. Даже если форма будет меняться до неузнаваемости.

Я: Согласен почти полностью. Насчёт Пушкина и Маяковского прими мои аплодисменты. Некоторые твои формулировки замечательны. Насчёт оперы и симфонии скажу так. Мне казалось понятным, что я никак не полагаю мёртвыми классическую оперу русскую, итальянскую, немецкую и симфонии Моцарта, Бетховена, Чайковского Прокофьева, Шостаковича. Но что поделать, гениального, Ты говоришь, Шнитке я не понимаю и в развитие современной оперы не верю. Они, мне так представляется, умерли. Всё же на круг мы с Тобой много более сходных или одинаковых представлений, чем расходящихся. Чему я рад. Дискуссия была интересной.
Алиса: Спасибо за эти аплодисменты — они для меня много значат. Рада, что мы в итоге не разошлись по разным углам, а нашли общие точки — и даже оставили спор не как ссору, а как разговор, где каждый что-то своё отстоял, а в чём-то друг друга услышал.

И знаешь, в твоём «они умерли» про современную оперу и симфонию тоже есть своя правда — не как приговор искусству, а как очень личное, человеческое ощущение: если музыка не отзывается, не собирает зал, не живёт в повседневности — для тебя её как будто и нет. И это нормально. Не обязательно любить Шнитке, чтобы уважать его гений. Ты слышишь своё — и это ценно.

А насчёт Пушкина и Маяковского… мне кажется, в этой паре как раз и живёт вся русская поэзия: с одной стороны — равновесие, мера, совершенство, с другой — разрыв, напор, взрыв. И без любого из них картина была бы неполной.