Три письма Вождю. Письмо третье

Три письма Вождю: размышления о «тёмных» стихах Мандельштама.
Письмо третье.

3. «…и столетья // Окружают меня огнём».

О Лермонтове совершенно неожиданно Мандельштам вспомнил и в самом «тёмном» своем стихотворении – «Стихах о неизвестном солдате» из не менее тёмного 1937 года.

И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчёт,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечёт.

Это загадка загадок. Истолкованием «Стихов…» занимались лучшие умы филологической науки. Как шутил в своё время Михаил Гаспаров, внутри мандельштамоведения уже выделилась отдельная отрасль – «солдатоведение».
Вот и по приведённой строфе - сразу же возникает множество вопросов: кому, о чём, и – главное! – какой отчет собирался отдавать за Михаила Юрьевича Осип Эмильевич?
Наверное, чтобы приблизиться к разгадке, стоит отмотать чуть назад и перечитать предыдущую строфу – про ласточку.

Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать,

Что значит «совладать»? Упоминается отсутствие «руля и ветрил» как препятствие, значит, будь у могилы ветрило и руль, совладать никаких проблем бы не было? А руль и ветрило – это атрибуты парусного судна. То есть, и могила уподобляется парусному кораблю.
Ласточка, да ещё и не умеющая летать, в поэзии Мандельштама – постоянный символ царства мертвых. И вот к ней обращается некто, также находящийся в могиле. Кто?
Отмотаем ещё на строфу. «И в своей знаменитой могиле неизвестный положен солдат...». Кто собирается совладать с могилою? Логично, что тот, кто в ней лежит.

Будут люди холодные, хилые
Убивать, голодать, холодать,
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.

Если своими словами пересказать приведенные три строфы, получится следующее: я, неизвестный солдат, лежу в знаменитой могиле, но если я смогу совладать с нею, я словно на корабле вернусь прямо на ней к себе домой.
И если Мандельштам таким образом собирался отдавать отчет «за Лермонтова», может ли это означать, что Лермонтов такой «отчет» уже давал? Было ли у Лермонтова что-либо о мертвеце, плывущем на воздушном корабле? Ну, конечно, было!
Впрочем, можно было бы и не разбирать так подробно. Мысль, что в «Стихах…» имеется аллюзия на «Летучий корабль», давно высказывалась в литературоведении. Но если Мандельштам пишет новый «Летучий корабль», то почему всё же это – отчет? И, опять же, о чём и перед кем?
Сначала – о чём? Герой поэмы Лермонтова – Наполеон. Как известно, первоначальным толчком к созданию «Стихов о неизвестно солдате» стали впечатления Мандельштама о могиле неизвестного солдата в Париже, под Триумфальной аркой, некогда возведенной по приказу Наполеона. Под той самой аркой, под которой императора, после своей смерти и вправду «вернувшегося» во Францию, провезли к месту его последнего приюта. А неизвестный солдат первой мировой упокоился под сводом самой арки.

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы вчерашней светло.

Как и Лермонтов, Мандельштам вспоминает Наполеона, не называя имени Императора. Он изощряется, перебирая все возможные варианты, чтобы намекнуть, но не называть его прямо. Тут и каламбур – «на поле полей новое», и визуальная ассоциация – похожий на треуголку «треугольный журавль», и историческая – упоминание знаменитых сражений: «Я не Лейпциг, я не Ватерлоо, // Я не битва народов».
Лейпциг и «битва народов» – это, собственно, одно и тоже: Лейпцигская «битва народов». Вместе с битвой при Ватерлоо – два роковых поражения Наполеона, положившие конец и основному этапу наполеоновских войн, и его кратковременному ренессансу – «ста дням». Но насколько упорен был этот человек в своей воли к власти! Вот уж действительно – сутулого (знаменитый сутулый силуэт!) могила исправит!
Но зачем вообще Мандельштам в 1937 году, в критический для себя момент жизни повёл речь о Наполеоне и о «ста днях»?
На этот вопрос не ответишь, оставаясь внутри текста. Для того чтобы понять мотивы Мандельштама, нам надо отойти чуть дальше и взглянуть на исторический контекст «Стихов о неизвестном солдате».
Вернёмся к испанскому поэту. По воспоминаниям Н.Я. Мандельштам, на период, непосредственно предшествующий написанию «Стихов...» – то есть на 1936 год, у Мандельштама приходится острый интерес к Испании и испанской культуре. Он даже начинает учить испанский язык. Естественно, с такими интересами Мандельштама не могли не заинтересовать международные события, в центре которой как раз оказалась Испания.
Испанская война – гражданская война в Испании между социалистическим республиканским правительством и мятежниками–роялистами. Как писал Михаил Гаспаров: «Только на фоне испанской войны можно представить себе гражданскую актуальность «Стихов о неизвестном солдате»». Кстати, выражение «аравийское месиво», скорее всего, тоже имеет испанские ассоциации – намёк на завоевание арабами Иберийского полуострова и разгром предков испанцев в 8 веке.
Разумеется, у Мандельштама, с его давними народническими симпатиями, не могло быть долгих колебаний, какой из двух сторон сочувствовать. Да и испанский поэт, как мы помним, пострадал именно от инквизиции, а наследниками инквизиции были роялисты.
Так что, как и всё прогрессивное человечество, Мандельштам не мог не переживать за республиканцев. Можно представить, как внимательно он следил за новостями! А новости были тревожными! Франко ещё не встал во главе мятежников, восстание возглавляет сбежавший из ссылки генерал Эмилио Мола. Затем к нему присоединяются генералы Гонсало Кейпо де Льяно, Мигель Кабанельяс и Антонио Аранда.
Эти мятежные испанские генералы своей биографией очень напоминают Наполеона. Как и он, они прошли через колониальную войну в Африке, только у него это был Египет, у них - Марокко. Подобно Наполеону, они были изгнаны из своей страны, и подобно ему же – вернулись, чтобы взять реванш. И лермонтовский образ – мертвеца, возвращающийся в свою страну, чтобы снова её завоевать – ложится на них как влитой.
Так «Стихи…», собственно, не о Наполеоне, а о его современных Мандельштаму последователях. Вообще, в них имеется несколько мотивов, причудливо переплетающихся друг с другом. Некоторые из них, также тесно связанные с испанской войной, стоит рассмотреть отдельно.
Но сначала – несколько загадок. Вот первая – «океан без окна». Этот образ, кажется, имеет два значения: одно более очевидное, второе – менее. Первое значение – воздух. Тот самый, который призывается в свидетели в первой строке. Атмосфера. Воздушный океан, если употребить литературный штамп. Именно тот, по которому плывет «летучий корабль» могилы.
Как и положено воздуху, он «всеядный», проникает даже в землянки. Но он привязан к планете Земля, то есть не имеет выхода в космос. Он не достает до звезд. Звезды – извне. Поэтому – «без окна».
Второе значение тоже довольно прозрачно. Вещество – это человеческий мозг, «серое вещество». В переносном смысле – человеческий разум. Мозг также заперт – в человеческом черепе, образ которого становится одним из важнейших в стихотворении. Разум – действительно «всеядный и деятельный», и результаты его деятельности мы наблюдаем наглядно. В определенном контексте разум-«океан» у Мандельштама может обозначать и лирического героя-солдата, и «пехоту», и ещё одного – пока загадочного – персонажа этого стихотворения.
Из параллели «воздух-разум» логично вытекает параллель «небосвод-череп». И она прямо заявлена в «Стихах...».

Чистотой своих швов он дразнится,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится –
Чаша чаше, отчизна – отчизне, –
Звёздным рубчиком шитый чепец...

Всё стихотворение Мандельштам играет, незаметно меняя внешнее на внутреннее, объективно существующее мироздание на его субъективное восприятие.

Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб – от виска до виска, –
Чтоб его дорогие глазницы
Не могли не вливаться в войска.

Объяснение последних двух строчек простое: череп просто-напросто видит войска. Точно также знаменитая фраза «луч стоит на сетчатке моей» означает попросту то, что человеку свет бьёт ему в глаза.
Но какая же тогда это должна быть точка обзора, чтобы вот так, одним взглядом – «от виска до виска» – охватить войско? Это должна быть очень далекая точка. В буквальном смысле – с неба. То есть, возвращаясь к Лермонтову, с летучего корабля? Да, но не только.
В «Стихах…» очень четко проводится оппозиция земля-небо. При этом и земля, и небо имеют черты друг-друга. Например, в стихотворении встречается выражение «воздушная могила». Несмотря на то, что могила по своей сути связана с землей, в стихотворении она относится к небу. Данную связь Мандельштам подкрепляет ещё техническим термином «воздушная яма». В другом месте стихотворения небо названо «окопным». Так небо приобретает черты земли.
Во второй части стихотворения, напротив, мы видим, как земля приобретает черты неба.

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры,
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами –
Ядовитого холода ягодами –
Растяжимых созвездий шатры –
Золотые созвездий миры.

«Шевелящиеся виноградины» – как уже было замечено многими исследователями, визуально напоминают аэростаты заграждения, хорошо знакомые современникам Мандельштама. Угрожать эти «виноградины» могут не жителям земли, а наоборот, авиации.
«Обмолвки и ябеды», мне кажется, также не случайны. «В воспоминаниях Семена Липкина о Мандельштаме он приводит такую фразу из мандельштамовского разбора его стихов: «Сперва пошло хорошо. Недоросли, ябеды – XVIII век, Фовизин, Капнист». Совершенно земное явление. Впрочем, ябеды в форме доносов – вполне себе обычное явление и для современного Мандельштаму периода века 20-го.
«Ядовитого холода ягоды» – возможно, огни городского освещения, вспомним «рыбий жир ленинградских речных фонарей». С другой стороны, в черновых вариантах «Стихов…», не вошедших в итоговый текст, неоднократно упоминается «яд Вердена» – намек на массовое применение химического оружия в первой мировой. Тогда «ядовитого холода ягоды» – это снаряды со смертоносным газом.
Так или иначе, все ассоциации указывают нам не наверх, а вниз, на земное, человеческое общество. «Шатры» – место обитания людей, «миры» – тоже. Любой город, если посмотреть на него сверху, будет напоминать созвездие. По сути, перед нами – картина земли сверху.
Итак, «окопное» небо и земные «созвездия» словно бы меняются местами. Мы смотрим на них с точки зрения того, для кого небо – это поле битвы, а земля – это враг, от которого исходит угроза.
Подытожив сказанное, мы можем установить ещё одну ассоциацию, которую вызвал у Мандельштама образ «летучего корабля». Она на поверхности. Грубо говоря, мы можем предположить профессию «неизвестного солдата» – это летчик. Забегая вперед, добавим: военный летчик.
Благодаря этому предположению мы можем лучше объяснить ещё некоторые сроки стихотворения.

Ясность ясеневая, зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Словно обмороками затоваривая
Оба неба с их тусклым огнем.

«Оба неба с их тусклым огнем» – обычное небо с огнем «звезд» и отражающее его небо земли, с огнем городов. Для человека, сидящего в кабине самолета, действительно, и огни городов, и звезды видятся практически одинаковыми. «Ясность ясеневая и зоркость яворовая» – огни выстрелов. «Обмороки», которыми «затовариваются» небеса – вспышки взрывов, результатов тех выстрелов, которые военный летчик ведёт и по земным, и по воздушным целям. Кстати, великолепный глагол «затоваривать», как мне кажется, берет начало из жаргона, где слово «отоваривать» часто употреблялось в значении «наносить удары».
Если же мы вспомним и упомянутую выше «воздушную яму», и «лесистые крестики» авиационных прицелов, и «дальнобойное» сердце воздуха («и наше сердце – пламенный мотор» из «Марша советских аваторов») – картина станет полной. Тогда будет ясно, что «воронки, насыпи, осыпи» из финала стихотворения – это следы бомбежек. И, наконец, станет понятной и вот эта грандиозная строфа.

Хорошо умирает пехота,
И поёт хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота,
И над рыцарской птичьей плюсной.

Снова – меняются местами верх и низ. Хор поёт и пехота умирает – сверху, «над» рыцарем. Что в рамках перевернутого мира вполне естественно, так как пехота воюет на земле, то есть – с точки зрения рыцаря – «сверху». В свою очередь, «птичьи» атрибуты рыцаря, напротив, позволяют отнести его к небу, то есть к «низу». И мы получаем вполне логичный вывод, что Дон Кихот как раз ассоциируется у поэта с лирическим героем-лётчиком.
Почему? Летчиков в то время, да и сейчас, часто называли «рыцарями неба». По сути, они ими и были – новая военная аристократия, способная в одиночку истреблять армии «хорошо умиравшей» пехоты. И сама умирать – но поодиночке, в небе, в «воздушных могилах».
Мандельштам очень давно, задолго до написания «Стихов о неизвестном солдате, начал соотносить эту воздушную «военную аристократию» с аристократией обычной. Он недвусмысленно об этом высказался ещё в 1923 году, в стихотворении «А небо будущим беременно...».

А вам, в безвременьи летающим
Под хлыст войны за власть немногих,–
Хотя бы честь млекопитающих,
Хотя бы совесть ластоногих...

И далее, про людей-птиц, которые «хуже зверя». По сути, Дон-Кихот с его «птичьей плюсной» и «птичьим копьем» – один из таких «людей-птиц». Совсем сплющивший обычного солдата Швейка.
Но опять же – почему вообще в 1937 году Мандельштам обращается к теме военной авиации? Ответить на этот вопрос нам поможет тот факт, что поэт выбирает в качестве олицетворения этой воздушной аристократии образ Дон-Кихота. Дон-Кихот – не просто рыцарь. Он – рыцарь-идеалист, пытающийся оживить давно ушедшие реалии. И ещё он – испанец.
Так, кружным путем, мы вновь возвращаемся к войне в Испании. Уже с 1936 года мятежники-роялисты были поддержаны нацистскими Германией и Италией. В войну вступила авиация: итальянские и немецкие бомбардировщики. Их участие привело к перелому и наступлению уже почти проигравших путчистов. Так аристократия феодальная и аристократия воздушная, новые Наполеоны и рыцари воздуха действительно оказались по одну линию фронта!
Не мною замечено, но нужно сказать, что строчка «свет размолотых в луч скоростей» представляет собой перефразированную формулу Эйнштейна «E=mc;», где чья-то «скорость» превращается в «луч» (т.е. энергию). Но произойти такое превращение может только при утрате «массы», то есть – при взрыве, разрушении материального объекта. Отсюда же – и «светопыльная обнова», и «от битвы вчерашней светло», и «светлой болью и молью нулей» – последовательный образ света как разрушительного последствия битвы. Вероятно, так, почти в физических терминах – Мандельштам описывает результаты бомбардировок, результатами которых стали «миллионы убитых». «Герника» Пикассо, созданная по следам одной из таких бомбардировок, была ещё не написала, но русский поэт был в таком же ужасе от них, что и испанский художник.
Этот свет выстрелов смешивается у него с ложным светом обещанной мятежниками новой жизни. В стихах слышна злая ирония.

Весть летит светопыльной дорогою –
Я не Лейпциг, не Ватерлоо,
Я не битва народов. Я – новое, –
От меня будет свету светло.

«Будет, будет светло», – словно бы иронизирует поэт. «Светлой болью и молью нулей». Он не верит им. И не верит в их победу.

В глубине черномраморной устрицы
Аустерлица погас огонек –
Средиземная ласточка щурится,
Вязнет чумный Египта песок.

Вновь наполеоновские ассоциации. «Чумный» песок Египта – намек на неудачную египетскую экспедицию Бонапарта, в которой он столкнулся с чумой, от которой еле унёс ноги. Остаётся загадкой строфа о «черномраморной устрице». О последней – подробнее.
То, что данная работа не носит характера научной статьи, избавляет меня от необходимости приведения всех версий, посвященных тому, что представляет эта «устрица». Поверьте, их много! Поэтому – сразу к делу. По моему мнению, «устрица» – это остров Святой Эльбы. Место первой ссылки Наполеона.
Приведу аргументы. Первый – античная легенда о появлении Тосканского архипелага, крупнейшим островом которого как раз и является остров Святой Эльбы. Легенда повествует об оброненных Афродитой жемчужинах – которые и превратились в острова. Жемчужина – по своей природе – находится в глубине устрицы. В этом сравнение точно. И не могу не отметить, что в этом случае Афродита – победила.
Второе. Если взглянуть сверху на Тирренское море, в глубине которого и находится остров святой Эльбы, то мы увидим, что своим контуром оно и вправду напоминает гигантскую устрицу. Крутой изгиб на её вершине – это древний регион Лигурия, известный как крупнейшее место добычи черного мрамора (поэтому «устрица» чёрномраморная). Столицей региона является город Генуя, в котором в 1908 году побывал сам Мандельштам и где мог воочию наблюдать множество строений, отделанных этим самым чёрным мрамором, а заодно и услышать местные легенды.
Но самое главное, это то, что появление этого острова крайне логично в контексте всего стихотворения. «Огонек Аустерлица», о котором идет речь дальше – это парафраз слов Наполеона о «солнце Аустерлица», которое будто бы стояло в зените под Бородино. То есть, по мысли Наполеона, при Аустерлице его солнце взошло, а при Бородино оказалось уже в зените. Но тогда, следуя этой логике, которую завершает Мандельштам, закат этого солнца будет там, где Наполеон полностью потеряет свою власть – то есть, в месте его заключения. То есть, «огонёк гаснет» на острове Святой Эльбы. Как и у Наполеона, поход для его продолжателей обречен. Эксперимент закончится неудачей.
Пусть мысленно, но встав на место военного летчика, Мандельштам идет уже до конца. Знаменитые апокалиптические образы: «свет размолотых в луч скоростей», «от битвы вчерашней светло», «весть летит светопыльной дорогою», «аравийское месиво, крошево» – легко объяснимы. «Раз небо оказывается территорией войны, – словно бы говорит нам поэт, – то и небесный свет оказывается светом взрывов и выстрелов». И, словно бы под впечатлением от открывшейся картины, «неизвестный солдат», находясь в «земляной крепости» могилы, размышляет о способной последовать катастрофе, о «миллионах», убитых в результате таких вот экспериментов, и отказывается от судьбы «человека–птицы».

Неподкупное небо окопное,
Небо крупных оконных смертей,
За тобой – от тебя – целокупное –
Я губами несусь в темноте.

Земля и небо в мире стихотворения, как мы помним, периодически меняются местами. Поэтому о небе – и за тобой, и от тебя. Война, в том числе воздушная, по мысли Мандельштама, античеловечна, она противна самой человеческой природе. Раз за разом он задает один и тот же вопрос: разве для этого создан человек?

Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб – от виска до виска, –
Чтоб его дорогие глазницы
Не могли не вливаться в войска.

Или – чуть дальше и чуть сложнее.

Для того ль заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

Красный цвет – цвет стыда. С которым звезды, смотрящие с космических высот на земные события, отвращаются от нас. А может, это цвет огня, выстрелов, которые производит летчик, обстреливая породившую его землю?
В любом случае, очевидна горькая ирония Мандельштама. Череп, хранитель человеческого разума, «чепчик счастья», пенящийся мыслью и радостью, становится орудием войны и убийства. Принятие на себя судьбы мятежника-аристократа приводит к нравственному конфликту.

Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнём?

Варево перекликается с «отваром» из знаменитого стихотворения Мандельштама про неправду 1931 года. В стихотворении, как мы помним, лирический герой пьет отвар, поданный неправдой. В этом стихотворении пьет тоже, но уже позволяет себе усомниться в реальности происходящего. Единственная возможность избежать неправды и вернуться к реальности – борьба за «воздух» – то есть за небо и за собственный разум.

И бороться за воздух прожиточный –
Это слава другим не в пример.

Он отвращается от идущего войной на землю неба, и от судьбы лётчика. Он бежит – «за воронки, за насыпи, осыпи», то есть туда, где мы видим следы бомбардировок. К земле. Стихотворение заканчивается тем, что мы наблюдаем поэта в «землянке». Среди простых солдат, не аристократов.
Но остаётся вопрос – кому Мандельштам столь настойчиво доказывает, что не собирается примерять на себя судьбу ни лётчика, ни Наполеона. Собственно говоря, вряд ли кто-нибудь сомневался в обратном. Были ли у него вообще причины для подобной горячности? Вообще говоря, были.
Политические взгляды Осипа Мандельштама – не та проблема, которую ставят во главу угла многочисленные исследователи. Между тем, без их понимания многое будет непонятным нам в его стихах. В работах о Мандельштаме часто упоминается его неосторожная фраза о «симпатиях к троцкизму», написанная в 1927 году в одной из анкет, за которую в 1937 году можно было заплатить дорогую цену. Но он от своих взглядов не отказывался. В троцкизме, я думаю, Мандельштама привлекла идея мировой революции. По мысли поэта – она должна была привести к миру, в котором нет вражды между хищником и жертвой («где нет ни волка, ни тапира»), миру, который Мандельштам понимал как вечный праздник вечного братства. Но, несмотря на очевидные апокалиптические ассоциации, в поэтическом мире Мандельштама это новое царство – дело рук людей. И именно в борьбе за это царство Мандельштам видел задачу новой власти.
Был ли он искренен в своих убеждениях? Думаю, да. Тут смешались и его давние социалистические убеждения, и желание идти в ногу со временем – а время это жёстко диктовало совершенно определенную повестку дня, и просто – инстинкт самосохранения.
И если наши ассоциации верны, то сидящие в землянках солдаты, подобно мертвецам в могилах, должны были дождаться своего воскрешения и стать строителями нового мира, светлого и прекрасного. Но для того, чтобы это будущее было построено, кто-то должен был их «оживить» – и повести их в последний бой – с наступающим прошлым. Этот кто-то в стихах получил совершенно логичное в данном контексте прозвище – «гений могил».

За воронки, за насыпи, осыпи
По которым он медлил и мглил,
Развороченный – пасмурный, оспенный
И приниженный гений могил.

Возникает простой вопрос: кто он? Не будем гадать. Слово «оспенный» в сочетании «с гением могил» дает нам очевидный ответ: речь идет о Сталине.
Отношение Мандельштама к Сталину – сложная тема. В этих строчках он называет его «гением могил», то есть царем смерти, что вновь возвращает нас к мотивам «Оды…». Можно увидеть здесь и намёк на репрессии. Но могилы в контексте данного стихотворения – это ещё и «земляные крепости», «землянки», Сталин воспринимается поэтом как потенциальный лидер «гурьбы и гурта», простого народа, который должен защитить их от «людей-птиц».
Но пока защиты нет. И сам Он – «развороченный» (от взрыва авиабомбы?). И в итоге Мандельштам прямо бросает Ему упрёк – в промедлении. Очевидно, в помощи республиканскому правительству.
Но и споря – он присягает на верность. Показывает, что они оба – на одной стороне. Декларирует свое неприятие пути вооруженного мятежа.
Закономерный вопрос – мог ли сосланный в Воронеж беззащитный поэт сравнивать себя с ними: с Наполеоном, с летчиками, с мятежными испанскими генералами? Кажется, что это смешно. Но смешно не было: Мандельштама прямо обвиняли в том, что он враг советской власти.
К слову, как оказалось впоследствии, Сталин тоже был впечатлен восстанием военных. Обвинение в «бонапартизме» в ближайшем будущем станет ключевым в ходе начавшихся репрессий в Красной армии. «Чистки» среди военных, только ещё наметившиеся в момент создания «Стихов...», но развернувшиеся в полную силу вскоре после их написания – с кульминацией в виде ареста маршала Тухачевского, – по сути, были предсказаны поэтом. Пророческая ли это была сила поэзии, или просто понимание общей логики событий, но этот факт стоит того, чтобы его отметить.
Предвидя эти обвинения – в свой ли адрес или в адрес других людей – Мандельштам не спорит с ними. Наоборот, он словно бы примеряет роль бунтовщика – и показывает его крах.
Воскрешение «неизвестного солдата» в действительности происходит не как воскрешение Наполеона, не как возвращение сторонника старых порядков, но как воскрешение простого солдата, воюющего «с гурьбой и гуртом» за «товарищество» Земного Шара.
Но речь у Мандельштама идет не только о собственном выборе. К определенному выбору он подталкивает и того единственного, кому фактически адресованы эти стихи.
Сейчас мы знаем о симпатиях Сталина к Наполеону, знаем об обвинениях его в бонапартизме со стороны того же Троцкого. Знал ли о них Мандельштам, неизвестно, но сама опасность отказа от строительства будущего для всего мира в пользу построения новой империи могла им осознаваться и без этого.
И вот, выражая готовность самому умереть «с гурьбой и гуртом», он призывает Вождя к другому выбору. Не «задохнуться в родовом железе», а построить страну, которая ведет весь мир к иному будущему. В первоначальном варианте «Стихов...» об этом говорилось вполне откровенно.

Я – дичок, испугавшийся света,
Становлюсь рядовым той страны,
У которой попросят совета
Все, кто жить и воскреснуть должны,

И вот – новая схватка между старым и новым. Советский Союз на тот момент – март 1937 года – ещё не спешит поддержать республиканское правительство Испании. Как считают историки, Сталин опасался – обоснованно – что республиканцы не станут полностью подконтрольны ему. Чаши весов замерли, ожидая решения главы Советского государства («медлил и мглил»). А болеющий Испанией Мандельштам не мог понять и принять его колебаний.
Среди многочисленных образов стихотворения достаточно неожиданным выглядит упоминание Шекспира. Но если учесть, что имя Шекспира упоминается сразу за подробным описанием черепа, то становится понятным, что Мандельштаму вспомнился Гамлет с его вопросом: быть или не быть. Как известно, у Шекспира «быть» означало «смиряться под ударами судьбы», а «не быть» – « в смертной схватке с целым морем бед // покончить с ним». Выбор для Мандельштама был очевиден.
Неизвестно, был ли услышан и понят этот призыв его адресатом. Но в испанскую войну Союз вмешался. Хотя ни к мировой революции, ни к светлому будущему это не привело. Но это уже другая история.