Ромино печенье

Если кто-то когда-то видел колдуна, то вот он: пеший, не высокий и не мелкий. Его морщинистое, загорелое лицо пряталось под тенью козырька кожаной потёртой кепки, а седая борода указывала на преклонный возраст. Он был одет в добротную, тяжёлую одежду. Грубая серо-коричневая клетчатая ткань рубахи прикрывала жилистый торс; коричневые толстотканевые джинсы были заправлены в высокие зашнурованные ботинки из потёртой свиной кожи. Спину колдуна нагромождал тяжёлый брезентовый рюкзак.

Он смело вошёл, как хозяин, в один из разграбленных людской цивилизацией городков. Он шёл, расправив свою старческую фигуру, и рассматривал никчёмное людское имущество.

Вот оно, величие человеческого мира — мира без человека. Всё, что сделал этот мир, — это сумел оставить эти камни, в которые вкладывался труд поколений людей. Взгляд пешего цеплялся за виды пошарпанных фасадов с пыльными витринами с битым стеклом.

Пеший знал, что многие ушли, они уходили из города по одному — каждый сам за себя. Не было верениц и очередей на выходе, а на выезде не было пробок из авто. Уходили, уезжали, исчезали. Каждый в своё собственное время. Никто никому не был примером и не был нужен.

День за днём пустел город. Но где-то за стенами домов есть те, кто остался в надежде на лучшее, или те, кто просто опустил руки, веря в «авось», они верили, что придут и помогут. Долго, очень долго никто не приходил, да и откуда взяться спасителю?

Пеший дошёл до площади города. У входа серой потрескавшейся городской мэрии столпились редкие жители. Люди в грязных пальто и плащах стояли полукругом к ступеням каменного крыльца, на которых лежала женщина, и перед лежачей плакала девушка. Но в этой городской пыли и неопрятности фигур трудно отличить женщин и девушек. Разве только вглядываясь в глаза, а глаза возраст не скрывают.

Пеший подошёл к стене и сквозь щель между телами толпы видел, что лежащая на ступенях жива, но обессилена. Он слышал, что говорили в толпе, что женщина пришла просить и упала на ступенях, что девушка перед нею — это прохожая, которая хочет помочь, что толпа — это просто жаждущие зрелищ. Пеший видел искренность помогающей, видел склянку воды, которую девушка подносила ко рту обессиленной. Жалкое зрелище.

Пеший протиснулся сквозь толпу, подошёл к ступеням, сбросил с себя рюкзак, развязал узел и достал жестяную синюю коробку. Коробка звякнула глухим звоном, будто в ней были камешки от погремушки. Он открыл коробку и достал маленький жёлтый кругляш, похожий на пятачок, и обратился к лежачей женщине:

— Я дам тебе это маленькое печенье, но ты должна проглотить его не раньше, чем я скажу «три», ты поняла? Кивни, если поняла.

Женщина кивнула. Пеший повернулся к девушке со склянкой воды:

— Дай сюда.

Он вырвал склянку из руки девушки и добавил:

— Я сам, это ей поможет и сделает её моложе, она должна проглотить не раньше, чем я скажу «три», — он посмотрел на лежащую и повторил: — Кивни снова, если поняла.

Она снова кивнула. Пеший обжал скулы женщины пальцами, так чтобы открылся рот, и пропихнул кругляш. Вслед за кругляшом быстро произнёс: «Раз-два-три», так быстро, чтобы он успел сосчитать, пока она глотала. Затем плеснул в приоткрытый рот воды со склянки и сурово произнёс:

— Пей.

Толпа с замиранием наблюдала, как вдруг лицо женщины преобразилось, глаза сверкнули жизнью, разглаживались морщины, а волосы — седой клок волос, выпавший из капюшона, — окрашивался в русый цвет. Женщина встала, её лицо излучало здоровье и красоту в прежних чертах.

Толпа роптала:

— Вы видели, как так, это чудо, она здорова, вы видели, это он, это он ей что-то дал с той коробочки, вы видели!

Зеваки галдели, а Пеший собрал свой рюкзак и, протиснувшись между ними, быстрым шагом скрылся за углом мэрии.

Пеший нашёл свободный подъезд и поднялся на второй этаж. Плечом вышиб первую попавшуюся дверь и стал готовиться к ночи.

Когда утром Пеший выходил из своего временного жилища, перед подъездом его ждали трое крепких парней в рванье и с грязными, угрюмыми, тупыми и небритыми лицами. Мелкий, но крепыш, Верзила и Угрюмый — так можно было бы назвать их, если раздавать клички. Пеший ждал кого-то от местной власти, потому что вчера за ним следила бойкая мелкая старушка, которую он заметил и не стал от неё прятаться.

Мелкий ростом, но, видно, старший из троих, хамливо обратился к Пешему:

— Старик, пойдёшь с нами или…

— Что или?

— Или мы тебя приволочём.

— Приволочём куда?

— Туда, куда надо!

— А куда надо? — отвечал Пеший вопросами, чем явно разозлил Мелкого.

— Чё так, много вопросов…

— Ладно, ладно, показывай дорогу, я за тобой.

— То-то, а то разболтались.

Мелкий пошёл вперёд, за ним Пеший, а Верзила с Угрюмым следом.

Они прошли квартал по городской улице, которая когда-то была чистой и живой, но сейчас пыль и мусор гуляли поперёк проезжей части.

Пеший с троицей сопровождавших подошли со двора здания мэрии, фасад которой он видел вчера на площади. Над широким входом была прибита жестяная табличка с надписью — «Его высочество МЭР».

Они вошли в широкую парадную с мраморными ступенями, поднялись на второй этаж и прошли через дубовые высокие двери в большую квартиру. В квартире явно пытались создать уют с помощью нелепых цветастых ковров и позолоченной мебели под тяжёлой люстрой с висячими стеклянными бирюльками. В большой прихожей на диване сидел местный главный, мэр, с лицом, похожим на красное фаянсовое блюдо. Его узкие глаза прятались за складками век, а многоярусный подбородок, переходящий в шею той же толщины, с трудом вмещался в воротник атласно-красной рубашки. «Блюдолицый мэр», — подумал Пеший и улыбнулся.

— Помогите старичку снять рюкзачок, — надменно обратился мэр к троим конвоирам. И Мелкий послушно снимал рюкзак со спины Пешего.

— Посмотрим, что там.

Мелкий развязал узел рюкзака и медленно, напоказ, доставал содержимое.

— Может, спросишь хозяина рюкзака, что ищешь? — спросил Пеший.

— Найду — скажу, а пока заткнись… — произнёс блюдолицый.

Когда Мелкий достал из рюкзака жестяную синюю коробку, мэр приказал:

— Дай сюда.

Он встряхнул коробку, и она забренчала, как погремушка.

— Поглядим, что здесь! О-о-о, печеньки, эй ты! — Мэр показал пальцем на Верзилу.

— Омолодиться хочешь? Иди сюда, не бойся, на, прими.

Верзила испуганно произнёс:

— А что я?

— Потому что ты лучший, и тебе надо подлечиться.

— Так это, надо, чтобы старик посчитал, как той доходяге.

— И то верно, старик, посчитаешь?

— Так чего не посчитать хорошему человеку, — ответил Пеший.

— Это он-то хороший? — Подонок распоследний, но преданный, как собака, — добавил блюдолицый и рассмеялся, с усилием раскрывая свой рот с опухшими губами.

Пеший посмотрел в глаза Верзиле и произнёс:

— Слушай, когда получишь кругляшек, проглоти его не раньше, чем я скажу «три», и всё будет хорошо, ты понял? Если понял, кивни.

Верзила кивнул. Мэр воткнул ему кругляк в рот, а Пеший проговорил: «Раз — два — три». Верзила проглотил печеньку.

Мэр пристально всматривался в лицо Верзилы, которое стало преобразовываться из хмурого в доверчиво-доброе, появлялась улыбка и широко расплылась, показывая белые зубы. Верзила хлопал большими ресницами и улыбался.

— Ты чего ржёшь, расскажи, что чувствуешь? — громко приказал мэр.

Верзила проглотил слюну и, глядя в глаза Пешего, произнёс:

— Кайф, хорошо-то как.

— Где хорошо, не молчи, дурень?

— Везде.

Мэр суетливо достал из банки ещё один кругляш и, ткнув пальцем в сторону Угрюмого, приказал:

— Иди сюда, а ты, старик, посчитай этому.

— Не вопрос, и этому посчитаю, — согласился Пеший.

— Итак, когда получишь печенье, проглоти его не раньше, чем я сосчитаю «три», если понял, кивни.

Мэр воткнул печенье в рот Угрюмому, а Пеший проговорил: «Раз — два — три».

Угрюмый проглотил и преобразился, он расправил плечи, приподнял подбородок и с гордо поднятой улыбчивой головой смотрел на Пешего.

— Скажи, что чувствуешь, ну, идиот, не молчи? — Мэр строго спросил бывшего угрюмого.

— Хорошо, везде хорошо! — ответил Угрюмый и продолжал улыбаться.

Мэр перевёл взгляд с Угрюмого на Пешего.

— Старик, теперь мне посчитай.

— Могу и тебе, только коробочку верни, иначе кто тебе печеньку в рот положит?

— А вот он и положит! — мэр ткнул пальцем в Мелкого и протянул ему коробочку.

Мелкий взял коробку с печеньками, та как будто она должна вот-вот взорваться, а после вставился вопросительным взглядом в Пешего.

— Чего вы стоите, старик, считай, а ты давай печеньку!

Вместо ответа Пеший спросил Мелкого:

— Тебя как зовут?

— Рома.

— Роман, звучное имя, как у большого господина! Вот что, Роман, ты мэром хочешь быть?

— Я?

— Да ты, а кто же ещё, вот и ребята твои не против. Ведь не против же?

Пеший повернулся к Угрюмому и Верзиле, а те в унисон кивнули головой.

— Вот видишь, они не против.

— А как же… — Рома показал ладонью на Мэра.

— Как, да вот так! — Пеший повернулся к подручным Мелкого и попросил: — Ребята, придержите этого жирдяя.

— Да ты кто такой, как ты смеешь? — Мэр попытался возмущаться, но крепкие бывшие два холопа уже удерживали его в сидячей позе с загнутыми за спину руками.

— Меня зовут Пеший, а Рома хочет быть мэром этого славного городка. И твои ребята не против. Правда, Роман? Рома кивнул.

— Ромка, дай мне коробку.

Бывший Мелкий Рома протянул коробку Пешему.

— Итак, Рома, я сделаю тебя мэром — хорошим мэром, я дам тебе это печенье, и ты должен проглотить его не раньше, чем я скажу «три», если ты понял, кивни.

Рома кивнул и открыл рот.

Пеший положил в рот Мелкому кругляш и сосчитал: «Раз-два-три». Рома преобразился, плечи приподнялись, осанка стала ровной, показалось, что Роман стал выше. Добродушное лицо бывшего Мелкого внушало уверенность, что он «добрый малый».

Добрый малый спросил:

— А что делать с ним? — показал ладонью на блюдолицего.

— Мэр теперь ты, и тебе решать. Можешь, например, дать указание провести его с завязанными руками по улицам вашего славного городка, чтобы все увидели, что он уже не мэр, и отпустить за воротами, приказав жителям не впускать его. Ещё можешь собрать жителей на площади и объявить, что мэр теперь ты. И ты будешь заботиться о городе, что в городе будут чистые улицы, что будет работать школа и больница, что всё, что награблено старым мэром, будет возвращено в казну для жителей вашего городка.

Пеший вытащил из жестяной коробочки маленький кругляш жёлтого печенья, посмотрел в глаза Ромы и спокойно, размеренно произнёс:

— Я сейчас тебе дам это печенье, и ты проглотишь его не раньше, чем я скажу «три», если понял, кивни.

Рома кивнул, а Пеший положил ему в рот кругляш и сосчитал до трёх.