Из-за леса, из-за гор

Из-за леса, из-за гор, сибирская повесть, гл. 1
Наталья Лукина88
  Говорят, пишущие могут интуитивно что-то прозревать. Вот я хоть и не писатель, в общепринятом смысле, но пытаюсь чего-нибудь пописывать на досуге. И вот как-то года три назад захотелось написать рассказ. Про то, как когда- то я держала коров, доила их, выгребала навоз, кидала сено. Когда в рассказе выгоняла коров на пастьбу, явился пастух. Со товарищи, бомжи и алкоголики, полубесноватые в своих одержимостях. Потом - появились другие "коровники", односельчане, соседи... В общем, уже  было целое стадо человеков с животными. Со своими страстями, распрями, проблемами...и даже бесами, явившимися тоже уже воочию, кстати, вовсе уж неожиданно даже для меня самой. Рассказ рос, разрастался, грозил уже перерасти не то что в повесть, а в роман. Тогда я усилием воли приказала ему закругляться. И все как-то само собой завершилось, наконец. Не могу сказать, насколько все удачно получилось, может быть даже где-то и вовсе ужасно...судить не мне. Но через бесовщину кажется получилось немного подойти поближе к Богу, чего мне и хотелось в ходе рассказа...
Но я отдалилась от того, с чего начала и о чем хотела в общем-то сказать.
Прихожу как-то к нашему деревенскому магазинчику, и вижу новое его название: Кормилица. А раньше он был Еленой. А еще раньше, в те времена, о которых я писала в рассказе, это была Матрица. Первая глава у меня называется "Матушки, кормилицы", а вторая - "Матрица".
И вот теперь этот магазин Матрица стал Кормилицей...
Мне показалось это забавным. Совпадение? Не знаю. Иногда совпадения бывают так похожи на прозрения.
 

   Моим односельчанам: если кто узнал себя в одном из персонажей, хотя некоторые имена и события изменены, - прошу прощения, если что не так. И имена, и события могут быть разными, но суть одна. Мир полон света, граничащего с тьмой, и человек в нем также полусвет-полутьма. Об ангелах и бесах, о высоком и низком, о предательстве и прощении, ненависти и любви, поиске себя в мире сем и небесном.



   "На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?..” (Книга Иова).

Д. Гранин, "Эта странная жизнь":
Вопрос только один - хотим ли мы жить, или прожигать жизнь?"

                1 Матушки, кормилицы

   Ну, вот надо же,ноябрь уже к середке подходит, а зима сибирская нынче еще и не думает, не помышляет добавлять белил в уже записанные, затертые до дыр пейзажные холсты, чтобы покрыть их свежей грунтовкой. А уже потом начать писать на них же, поверх старого слоя пожухлых красок (чего добру пропадать?) уже свои, собственные картинки.
   Только холоднючие смешанные туманы - бродячие ночные ангелы - осыпают перышками инея кое-где оставшуюся в давно убранных огородах и на лугах за ними еще зелененькую травку, вышивают на ней раненько поутру острыми иголочками изящные салфетки и вяжут из веток веревочное макраме, развешивая для просушки на деревьях.
   Скоро -  уже, наверное, на этих днях, -  зима, хорошенько все же проклеив землицу заморозками, начнет крыть ее слой за слоем тонированной белым цветом грунтовкой. И долго, не торопливо станет потом прописывать картину своего видения мира. В неповторимой манере: крошечными, мерцающими мазочками белой краски покрывая и преображая все в округе.
   Светило дневное, только еще угадываясь за сопками на другом берегу реки, потихоньку начинает рассеивать молочные туманы и легчайшую изморось, плавающую в воздУхах. Радуются последнему теплу и восстающие ото сна люди, и животные.
   В деревне сейчас хорошо. На все лады орут во дворах кукарекалки разные там и кудкудахталки, выпущенные из сараев, хотя их заметно поубавилось в последнее время. Перемукиваются коровы, топчутся нетерпеливо в стайках, ожидая, когда хозяева выведут их на пастбище.
   Овцы и козы, вякая смешными детскими голосками, покрывают землю шоколадными орешками. За ними ухода меньше: сгреб какашки, кинул сенца, и все. Совсем не то, что за коровами.
   Вот открываешь дверь в стайку, и оттуда сразу лезет на тебя эта рогатая морда, напирая всем – этак с полтонны, а то и больше – весом, и норовит сбить с ног, затоптать копытами: так корове не терпится быстрее отведать пойла из свежезаваренных отрубей.
   Прикрикнешь на нее: «Дочка, а ну отойди, отойди говорю!» Замахнешься приготовленным заранее прутиком, поставишь ведра, и пока она пьет, накладываешь в кормушку сена. Потом надо отнести еще по ведру пойла и воды молодой коровке Маньке и бычку Бумеру – они тоже нетерпеливо толкутся у двери во вторую летнюю стайку. Так и лезут напролом, суя морды в ведра, едва успеваешь их внести. Кинуть и им по навильнику сенца. Да еще телочку Соню, младшую дочку Дочи, обиходить, что стоит в дальней, зимней стайке. Да подскрести вилами везде свежий навоз, смешанный с объедьями, сгрести его в сторону пока, чтобы потом выкинуть на улицу.
   И, наконец, подоить коров.
   Сначала Дочку. Помоешь теплой водой тяжелое, набухшее за ночь вымя, помассировав его, чтобы спустилось молоко. Вытрешь чистой тряпочкой. И, смазав маслом сиськи, начинаешь тянуть: выдавливаешь молоко сначала  из двух передних, больших титек, движениями сверху-вниз, сдавливая их кулаками. Потом – задние, поменьше, но потуже – пальцами, от вымени книзу проводишь, тянешь со всех сил, направляя струи в ведро.
   Тяжело. И спина, и руки отвалятся, пока выдоишь все до капли. Вжик-вжик, вжик-вжик… звенят струи молока о стенки ведерка. Я подсчитывала: более тысячи двухсот раз надо так вжикнуть, чтобы надоить десятилитровый подойник почти под завязку.
   Да еще Дочка, вредная, не стоит толком.  Недовольная тем, что хозяйка опять пришла с неприветливым видом, не погладила по голове, не почесала между рожками, слова ласкового не сказала. Топчется, по шажочку все отходя то в одну сторону, то в другую, выискивая в кормушке веточки повкуснее да позапашистее. Все время надо подъезжать за ней вместе с низеньким стульчиком, на котором сидишь, и следить, чтобы корова ненароком не сшибла ведро копытом.
   А тут еще крупные навозные мухи лезут, по теплоте никак не желающие уснуть, наконец, на зиму, и кусают ее в бока, шею, в глаза. Корова машет мордой, дергает ногами, бьет хвостом, попадая в основном не по своим бокам, а мне по голове. Хвост твердый, как толстая палка, да еще обвивается вокруг головы и кисточкой попадает прямо в глаза. Особенно если разозлишься, наорешь, шлепнешь корову по упругому пузу, - она назло все сильнее начинает хлестать тебя по лицу!
   Поэтому стараюсь сдерживаться, уговаривая:
- Доча, ну постой маленько, потерпи, а? Мне же ведь тоже тяжело. И меня тоже никто по головке сроду не гладит. А я тебе еще ведерко картошечки и тыковки сладенькой нарезанной припасла, да капустных листьев, чем быстрее отдоимся, тем быстрей покушаешь вкуснятинки и пойдешь пастись на свежую травку.
   Хотя травка, конечно, не ахти какая уже свежая да зеленая, побитая инеями, да и Егор-пастух не известно, пойдет ли сегодня пасти наше деревенское стадо. От этих алкашей не знаешь, чего ожидать: прямо беда, говорят, в загуле он опять. Хотя загул этот хронический давно уже, но по веснам и осеням он особенно обостряется у них, таких.
    Лучше бы, конечно, если б стадо ушло пастись.  На вольной волюшке да свежей травушке гуляя, коровы больше дают молока, и жирнее, вкуснее оно. Сейчас уже не такое жирное, конечно, а по весне так сметану можно прямо вместо масла на хлеб намазывать. Все, кто держит у нас живность, стараются выгонять ее на выпас до самого снега. К тому же не надо день-деньской ходить за ней дома, кормя-поя и обихаживая.
   Если пастух гуляет, мы идем на выпас по очереди, а сегодня как раз – мой черед идти в поле. Но как не хочется! Ведь сын в больнице, и надо ехать к нему… А дочь снова загуляла в свой выходной, пропадает не известно где и с кем. Руки опускаются…
   Дочка удивленно оглядывается: чего не доишь? И опять, загнув шею, протягивает свой черный в завитушках рогатый лоб: почеши, мол, тогда буду стоять! Но долго некогда чесаться, время поджимает, если стадо все же уйдет без нас, ищи-свищи его потом да догоняй, а мне к сыну надо в больницу…

   Утыкаюсь в пушистый белый коровий бок лбом и пытаюсь абстрагироваться, пока руки на автомате делают привычное дело свое. Можно даже слегка вздремнуть.

 Опять не выспалась сегодняшней ночью.

Взяла же моду просыпаться ни свет, ни заря. Очнешься, что называется, «между волком и собакой», и - все. Лезет в голову и то, и это. Все проблемы, навалившиеся в последнее время. Болезнь сына, нелады с дочерью… Если начать думать, растревожишь душу и ни за что не уснешь. А выспаться надо, думаю посреди ночи, ведь впереди еще один тяжелый день предстоит. Надо набраться сил, которых остается все меньше. Да и вообще давно уже их нет совсем, силов моих, никаких. Я вообще не представляю, как смогу вынести все, что свалилось на мою долю, особенно в последнее время – как снег на голову…
   Но нет, все. Лучше не думать, а попробовать отстраниться от всего как следует испытанным давно уже приемом.
   Итак: вот я лежу, дыхание медленное и спокойное, по системе йогов… внимание – только на теле…максимально расслабить руки, ноги, туловище…голова ясная, легкая…голова ясная, легкая…
   Но голова неясная, хотя и как будто пустая, и тяжелая. Тело никак не хочет становиться легким и невесомым, чтобы отделиться от оболочки, выйти в астрал…
   Снова и снова стараюсь дышать ровно и глубоко. Надо добиться разделения души и тела. Видеть только эту светлую точку в узком конусе полусвета среди черной пустой тьмы, - точку в конце вселенной, в которой зарождается она, - сама в себе самой… И вот прямо ко мне летят ее новорожденные частички, нейтроны и нейтрино, нейроны, протоны и кварки…
   Кварки-шкварки… Пустота так и остается пустотой. И никак не получается направить эти самые кварки в нужное место – свое тело, и оздоровить его. А потом, напитавшись «новой, молодой, новорожденной энергией», взять и направить ее и на сына, поделиться ею с ним, влить в его кровь, растворить, уничтожить все лишние тромбоциты и эритроциты, - все те взбесившиеся клетки-киллеры, что вдруг в неимоверных количествах начал вырабатывать костный мозг. Организм восстал против самого себя и включил программу на самоуничтожение. Почему?!. За что, Господи?!.
   Опять и опять пытаюсь сконцентрировать и направить свою энергию и энергию пустоты, мысленно прочерчивая путь: через все пространство над деревней, над городской окраиной, - к больнице на берегу Томи…
   Но сын теперь слишком далеко от меня. И не в моих силах что-то изменить. Да и какие такие волшебные силы надо иметь, и где их взять, чтобы проникнуть в святая святых тела моего ребенка – в его костный мозг, рождающий «неправильную» кровь, и понять, что и почему пошло не так. Что я могу сделать теперь, как исправить? Если только отдать ему всю свою кровушку, которая питала когда-то его новорожденное тельце, - ту, что передала ему при появлении его на свет, и эта самая кровь, здоровая у меня, почему-то предала и меня, и мою кровиночку, и начала планомерно и хладнокровно убивать мое дитя, в котором вся моя жизнь.
   Пустота все так же летит сквозь и мимо моего мирка, взирая пустыми глазницами и не видя в упор. Ей нет никакого дела до этой боли, одной которой я и могу заполнить ее до краев.
   Нет, я не стану рвать свое сердце. Надо быть сильной. Не реветь, не рассыпаться на части и частички, а собирать себя по крупиночке, сжимать всю остающуюся еще волю в кулак и идти – бороться за жизнь существа, полностью зависящего от меня теперь, как и в раннем детстве. За все существо, весь смысл и жизни моей тоже.
   - Что же теперь будет? ГОСПОДИ! Иисусе Христе, помилуй нас.
   Как же часто я начала теперь произносить это слово. Пустынная безликая пустота наконец начинает обретать свое лицо и Имя. Хотя нарыв боли еще продолжает расти и не думает прорываться, чтобы облегчить страдания, но уже есть кому задать главные свои вопросы и даже появляется надежда услышать ответы. И даже, может быть, спастись.  Но все же это еще целая бездна под ногами, один неосторожный шаг, и – все… Почему все же только теперь я вдруг увидела, насколько близко мы подошли к ней?!.
   А тут еще проблемы сплошные с коровами этими. Вчера не вернулись с пастбища, - пастух Егор опять прозевал, они и ушли незнамо куда. Пришлось бегать искать их по деревне, по полям-лугам и огородам. С соседом Иваном до самого города дошли, до гаражных кооперативов, - нету нигде, как сквозь землю провалились! Шли через пустырь под разъяснившейся луной, не зная уже, каким богам молиться, хрустя льдинками луж на дороге и стараясь разглядеть на ней следы копыт, и то и дело орали в пустоту, выкликая коров и прислушиваясь: не раздастся ли в ответ их гулкое в тишине «му-уу».  Но туман от реки и низин дышал холодом и поглощал все звуки. Ни ответа, ни привета. Ну все, думаем, остались мы без кормилиц наших! Егорку прямо убить мало, алкаша, задолбал уже гулянками своими. Непутевый мужичончишко, гнать бы его, как сидорову козу, да другие человекоподобные у нас еще хуже пьют, лодыри беспутные, безответственные.
   Не дай Бог, пропали коровы, что тогда? У Ивана уже пару лет назад вот так увели коровку, через несколько дней нашли в лесочке от нее только ножки да рожки. Но у него их пятеро, и еще одну коровку он вскоре прикупил вместо убиенной, а мне купить новых коров не на что. А может, оно и лучше, - ну их совсем уже, коров этих? Сколько можно тащить мне этот воз?! Но жалко, конечно, если потерялись. И убыток какой! Хотя ведь все, что ни делается – к лучшему, как всегда, пытаюсь утешать себя в горестях. Да уж…И болезнь, слепота сына – к лучшему?!
   Пустота прорывается острым конусом отраженных от боли бликов, опрокидывается и осыпаетсяся кульком тускловатых пылинок света, пытаясь оживить застывшую плоть. Размяв по привычке тело зарядкой и поднявшись с постели, раздернула шторы. За стеклом – невидимое небо и такая же еще не различимая земля слиты воедино, сплошное густое парное молоко, темное, смутное и мутное, но уже слегка подсвеченное восстающим светом. Потихоньку сливки этого света отцеживаются и вливаются в восточный угол комнаты – тот, где на полочке стоят иконки, что появились здесь совсем недавно. А еще – толстенная Библия. Открываю ее и в полутьме разбираю первые строки: «В начале сотворил Бог небо и землю». Вот – это самое небо и эту землю, что сейчас невидимы в тумане и слились воедино.
   «Земля же была безвидна и пуста…И Дух Божий носился над водою…» Да есть ли он, все же,  – Бог, а если есть – почему так жесток, что посылает страдания, и что это за Дух такой, что сотворяет мир буквально из ничего? Уму непостижимо. Только Иисус Христос понятен, - такой Он живой и человечный, но и осуждающий…
   Но да вот же он – Дух, видимый сейчас воочию – эти клубящиеся в его волнах туманные облака…из которых зарождается день, и еще невидимый свет…и…доносятся трубные, а вернее – утробные – звуки. Нет, - не трубы Архангела, призывающие уже на Суд, а всего лишь зов моей коровы Дочки, и Маньки, и Бумера, и даже Сонечки! Жаждущих водицы, пойла и свежего сенца отведать и облегчить не доенное со вчерашнего дня вымя. Слава Тебе, Господи, пришли все же коровки мои, не пропали, бескормица нам не грозит! И где только были? Ведь не скажут. Пришли всем табуном и стоят себе в стайках своих, как ни в чем не бывало! Надо поскорее пойти, закрыть их, пока снова не разбежались.
   Надо бы и помолиться, прочитать Утреннее правило, как мне наказали делать в церкви, но уж слишком оно длинное, написано языком таким, непонятным, что замучаешься читать. И «труба зовет», надо идти, кормить, обихаживать скотину.

   Выдоив наконец все молоко, еще хорошенько помассировав вымя и выдавив все до капли (если оставлять хоть немного – молока будет все меньше давать корова, а ведь вчера вечером я их не доила, вообще мастит может образоваться), накрываю ведро марлей, подкладываю Дочке еще небольшой навильник сенца. Она опять подставляет свой лоб: ласки хочет. Почесала ей кудряшки между толстыми острыми рогами:
   - Молодец, хорошая девочка! Только не убегай больше никуда, ладно? Кормилица ты наша, умница.
    Но надо еще разобраться с молодой коровкой Маней. А с ней даже потяжельше будет, чем с ее матерью.
   Маленькая она, приземистая, доить со стульчика невозможно, только на корточках сидя. И вот посиди-ка так, скорчившись, да еще попрыгай вприсядку за ней, дергая при этом за сиськи и придерживая коленями ведро! А Манька, вредина такая, ну чистый бесенок, так и топчется туда-сюда, так и лупит хвостом, как нарочно измазанным в навозе!
   Благо, что хоть вымечко у Мани маленькое, всего-то литров пять дает пока молока. Она же у меня первотелок, да еще и огулялась в прошлом году всего-то в шестимесячном возрасте! А мне не верилось тогда, что она понесет: такая маленькая, вся шатается стоит, когда быки здоровущие на нее взгромоздятся и пытаются осеменить. Но весной вдруг замечаю: и пузичко, и вымечко растут у нее!  А в мае отелилась она. Да бычок такой крупный уродился, кое-как мы с сыном вытащили его из тела матери. Долго маялась она, не могла родить: плод к тому же шел вперед задними ножками. Сын тянет за эти крошечные копытца со всей силушки уже, спасая хотя бы роженицу, а я давлю при этом на бока коровки, а теленок все не выходит! И вот, часа через два уже, Манечка, бедная, совсем обессилела, упала на бок и ноги вытянула, и уже не орет, а только глаза закатила и язык высунула на последнем издыхании. Еще немного, и ей конец! Тогда я, в отчаянии уже, упала ей на бок коленями, и буквально стала прыгать на нем, и, о чудо, - телок  вышел до половины, пошел, пошел, и – родился на свет!
   Маня вскоре очухалась, поднялась, и из спокойной, квелой телки превратилась вдруг в страшного большущего зверя: только вякнет телок, пытаясь подняться на дрожащие ножки, как мать бросается к нему с оглушительным ревом, лижет мокрые бока его, пытается подставить вымя, чтобы покормить.  Топчется, не давая нам подойти и забрать теленка. Тут нужен глаз да глаз. Если он хоть раз приложится к сиське, то из ведерка пить уже не станет, а будет все время искать момента, чтобы высосать молоко из вымени. И останутся хозяева без молока! Если только на выпасе не надевать ему на мордочку специальный намордник с острыми гвоздями на нем…
   Кое-как привязала я Маню за рога веревкой, подоила ее и напоила бычка густущим сладким молозивом. А потом она быстро оклемалась на свежей травке, стала давать молоко, которое я решила все выпаивать ее сынку и телочке Соне.  И Бумер, что удивительно, тоже за какие-то пять месяцев вырос, стал почти как мать, которая из-за ранней беременности и родов так и осталась мелковатой. Бычок уже огуливает вовсю коровок, бесстрашно борясь за них с племенными нашими быками.
   Вот и приходится мне теперь ходить за всем этим стадом, - четыре крупнорогатых головы, шутка ли! А мне уже давно все надоело, не молоденькая уже, устала. Хочу сокращать и избавляться, а они, как назло, распложаются! И такое чувство, что все это не мое, - растет и усиливается. И коровы, и жизнь эта, такая вот, - не моя. А кем-то для чего-то навязана.
   Ну, вообще-то известно кем – мамой моей, она деревенская, у нее-то это в крови. Решила под старость лет опять в деревню податься. И нас сманила: мол, тебе не за горами на пенсию, чем будешь жить, деток кормить? А там заведем коровку, огород, будут дети здоровенькие на молочке да на свежем воздухе. И я поддалась на уговоры, потому что сынок все болел, болел, до бронхиальной астмы уже дело доходило, да и решилась: поехали. А тут как раз в Сухово рядом с теткой Валей, сестрой матери, продавался дом. Я и поменяла свой городской – большой, кирпичный, с водяным отоплением, со всеми новыми постройками – на этот вот маленький, бревенчатый, со старой баней, сеновалом, но с коровой в придачу. И пошло-поехало: сено, навоз, заботы нескончаемые, сидишь с коровами, как привязанная. А скоро зима, там вообще целыми днями будешь только за ними ходить, раньше хоть сын помогал, а что теперь будет…Скорее всего, придется все же избавляться от всех коровок моих…
   Поначалу я вообще не представляла, что значит держать корову, с какого боку к ней подойти. Все время казалось, что эта махина придавит меня ненароком к стенке. Или оттопчет ноги копытами, или подденет на острые рога, - боялась ее до смерти. Но благо, что мама моя вспомнила навыки своей деревенской молодости и попервости и сено помогала косить, и доила сама. Дети и правда начали поправляться и крепнуть, проводя выходны, все лето и каникулы на деревенском приволье.
   А последние шесть лет вообще все на мне: как сын поступил в институт, мы окончательно переехали в деревню. Он и учился, и спортом занимался, и мне помогал: пятисот-киллограммовые рулоны катал, разворачивал, а я только перекидывала подаваемые им навильники сена на сеновал, укладывала и плотно утаптывала его.
   Иногда помогала старшая дочь, но редко. Так-то она и близко к коровам не подойдет. Хотя молочко любит: не столько на пользу, сколько во вред себе - выцедит целую банку, да и в туалет. Да два пальца в рот. Худеет, называется. Обманывает желудок свой, чтобы организм как бы питался и не требовал еды. Вот же напустила на себя эту дурь, лет с тринадцати ею мается. Да и вся молодежь нынешняя помешалась на фигурах своих. Девчонки все худеют, а пацаны в качалки ходят, телеса наращивают. Сын вот тоже увлекся этим делом, все «качается», накачивает мышцы свои. Вместе с городскими балбесами, - им-то чего железки не тягать, коли заняться больше нечем! Запрячь бы их, быков здоровых, да соху в руки, не до дури бы было! Да только кто ж теперь будет пахать, когда все готовое есть в магазинах. Пошел да купил. Не то, что раньше, когда все своим трудом добывалось для жизни. И дури в башках меньше было.
   И вот, - то ли надорвался сынок мой, сено да штанги свои ворочая, но что-то случилось со здоровьем, и в одночасье все рухнуло. Вот уже третий месяц в больнице. Врачи долго не могли понять, что с ним происходит, когда за несколько дней у него пропало зрение. Да и не хотели понимать: окулисты отправляют к неврологам, те – отпинывают обратно к окулистам, и снова неврологи, теперь вот еще – гематологи добавились…
   И все говорят: «Не наш больной!». И подозревают, что он попросту от Армии откосячить хочет, прикидывается, мол, больным да слепым. Или открещиваются от такого непонятного, сложного случая, не хотят брать на себя ответственность.
   Даже госпитализации удалось добиться не сразу. Его хоть и взяли в офтальмологию, но заниматься им особо никто не хотел. Тем более, когда начало проясняться, что дело слишком сложное и слишком далеко все зашло.
   И вот я, как на работу, каждое утро еду в больницу, пропадаю там целыми днями, ловлю врачей, дежурю в приемной главврача, трясу всех, кого можно и нельзя, требуя, умоляя, приставая с вопросами: «Что происходит с моим ребенком? Почему? Ставьте диагноз, уточняйте, лечите! Я готова отдать любые деньги, только поставьте его на ноги!»
   Сама вожу его на анализы и обследования по корпусам больницы, никому уже не доверяя, потому что знаю: могут увести куда-нибудь на КТ и забыть человека, как уже случалось, а сам он дорогу обратно в палату не найдет.
   Вот сегодня я должна быть там – придут расширенные анализы крови, которые могут прояснить причину заболевания, уточнить диагноз. Скоро придет автобус, - машина наша, как назло, сломалась, только сын мог бы понять причину, по которой она не заводится. Надо ехать, но что делать с коровами?.. Если они останутся дома, некому будет ходить за ними. Господи, хоть бы Егор не забил на свои обязанности и вышел на работу…
  А Манька, бестолковая, вся издергалась уже и меня замучила, не стоит, и все тут!  И хоть заорись на нее: жует себе сенцо, бесстрастно двигая челюстью и уставясь вдумчиво в светлеющее небо за оконцем. После особенно хлесткого удара кончиком хвоста мне по глазам, я шлепнула ее по жесткому боку, едва не отбив себе ладонь. Тогда она так звезданула, что хвостищем своим сшибла мне платок с головы набекрень. Поправляя его, я зазевалась, и ведро от удара копытом чуть не отлетело, расплескав молоко.
   - Манька, сучка такая, ты что творишь?! Получишь у меня сейчас палкой, вот – видела?!
    Но Маня, покосившись на прутик, попятилась и вдруг – я проворонила момент – неуловимым движением приподняла заднюю ногу, и она оказалась в ведре! «Ах ты ж, зараза такая, вот же ж тварь!» Кое-как вытащив ведро из-под копыта, я все же ударила корову прутом, и снова начала доить. Молоко грязное теперь, но да все равно пойдет на пойло теленку, если процедить через марлю. Только понос может начаться, трудноизлечимый у них.
   Продолжаю доить, Манька топчется все нетерпеливее, и чем больше орешь на нее, тем вреднее она становится. Я понимаю, что лучше бы успокоить корову добрыми словами, почесать рога, чтобы она впала в транс. Скотина ведь тоже и доброе слово, и ласку любит. Но я уже вся взмокла, колени затекли, удерживая подойник в наклонном положении, руки устали тянуть за тугие, маленькие титьки, едва видные из-под брюха и низкого вымени. Платок все время сваливается на глаза, мухи кусают в потную спину… А эта скотинка только и делает, что на зло не дает спокойно ее подоить.
    - Вот возьму сейчас, так огрею палкой по хребтине, что мало не покажется, сучка такая! И не посмотрю, что ты у нас матушка-кормилица! Это в Индии ты – священное животное, а тут у нас ты совсем даже не неприкосновенная! И поклоняться тебе никто не собирается! Плохо ведешь себя – получай!
   Тут Маня оттопырила хвост, фонтан мочи хлынул из-под него, обрызгивая меня с ног до головы!
   - ФУ! Нет, ты не богиня, а просто свинья какая-то! Не могла подождать, что ли?
   В ответ из-под хвоста же повалились вонючие полужидкие лепешки, смачно шлепаясь на пол возле моих ног.
   -Нет, ну не скотина ли ты, а?!
   -Конечно, скотина, - соглашается Манька, и, обмакнув старательно кисть хвоста в теплую, пахучую, парящуюся жижу, хорошенько смазала ею мне по морде. – Н-на тебе напоследок!
   Да уж! Если верить индусам, я теперь вся насквозь очищенная и просветленная выйду из стайки! Но это о н и считают, что священная моча коровы и не менее священный навоз исцеляют и очищают и тело, и душу, и ауру, а вот мне почему-то так не кажется! Тешу себя мыслью, что парное молоко, зато, очень полезно: все витамины и белки – живые в нем, настоящие, не то что в той бурде, которую в магазинах сейчас выдают за молоко. И пастеризованное-то оно у них, и топленое, и сквашенное в кефирчик, и оформленное в разные красочные бутылочки с йогуртом. Но ни в чем этом, равно как и в сметане, твороге и масле, молока-то и вовсе нету! Равно как и в колбасе нет мяса. А у нас все натуральное, к зиме и мяса, даст Бог, будет навалом, вот оно, пока еще живое, испытывает мое терпение на прочность…
   А если понадобятся деньги на лечение сына, можно выручить их, продав коровок.
   Да, походить, конечно, немало надо за этими «мясом-маслом-молоком», но и мини-заводик мой вполне себя окупает, - и труды тяжкие, и в плане здоровья, и даже дорожающие год от года сено и отруби. Сена нынче закупили еще только шесть рулонов, на зиму точно не хватит. Сын сам катал их, укладывая покучнее и накрывая от дождей и туманов брезентом. Как на зло, рулоны все пятисоткилограммовые, - тяжесть неимоверная.
   Кстати, сено, как всегда, в завершение всех дел, Маня мордой своей все уже перерыла, выбрала что повкуснее, а остальное выкинула из кормушки и старательно втаптывает его в навоз.
   Нет, вреднее этой, кажется, коровы у меня еще не было за все пятнадцать лет! У каждой из них свой характер, и бывает очень непростой, но у этой – просто нечто! И к тому же блудливая. Как только выпустишь из хлева, прямым ходом прет в огород, если забудешь прикрыть калитку туда, - к грядкам с капустой. Пока догонишь, успеет хватануть пару-тройку листьев. Вот уже не терпится, видать: вытянула морду и замычала досадливо, оглянувшись на меня. Мол:
   - Чего возишься так долго, ворона, давай дои быстрее!
   - Дою, дою, счас, погоди еще маленько, постой спокойно уже. Вот молодец, хорошая девочка. Кормилица ты наша. Телку твоему уже не надо молочко пить, вон какой здоровый стал, можно бы и нам оставить молока побольше. А ты, дурочка, его испортила, теперь только Соне выпоить придется.
   Маня мотнула головой, отгоняя приставучую муху. Синий ее глаз покосился в мою сторону, мол:
- Молоко мое вообще-то и не для вас, людей, предназначено, а для деток моих. А вы доите, доите нас, сколько вам надо, а потом и прирежете на мясо…
- Что ж, Манечка, куда деваться, судьба видно такая: нам вас содержать и доить, служить вам, а вы должны нам послужить. Главное, чтобы это все было не бес-полезным.
   Тут и Бумер, сьев свое сено, подошел к матери, и они вместе уставились в окошко, затянутое металлической сеткой. Прислушались к мычанию соседских и дальних коров и дружно заорали в ответ своим сородичам, стремящимся на волю.
   Разбавив свежим молоком овсяную кашу, отдаю ведерко Соне и ухожу: пока не вылижет все до капли, она его все равно не отдаст.
   Еще раз все подчистив и подбросив во все кормушки по навильничку сенца, выхожу на улицу, заношу в дом подойник, и, быстренько переодевшись на всякий случай в городское, даже не глянув на себя в зеркало и крикнув матери, что «я пошла!» («Ступай с Богом», - отвечает она), выбегаю снова во двор, во все еще густое молозиво тумана.
   «Сансара…» Всплывает откуда-то это красивое словцо, и – повисло, растекаясь в серой взвеси, водяной пыльце, сорастворенной в воздУхах…» «Земля была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над водою…»
   Санасара висит в воздухе, опадает тихонечко инеем на траву, похрустывает зеркальными ледышками лужиц. Встает длинным рядом тонких штакетинок, уходящих в бесконечность за огороды. За штакетинками пытается прятаться едва видимый растворенный в тумане наш сонный дом. Мать гремит на веранде ведрами, процеживая молоко. Ни сына, ни дочери там сегодня нет. Сын в больнице, а дочь, как всегда, зависает где-то в деревне. Дом пуст.
   Прикрываю калитку и иду по проулку, как по тоннелю: недавние соседи понаставили высоченных заборов из профнастила и кирпича. То тут, то там редеющая сансара вылепливает из воздуха сказочные дворцы и замки с башенками - новенькие коттеджи, а выше в нее вливается текущая с востока молочно-белая, прохладная, вся в сверкающих блестках небесного новорожденного полуснега река. Река рождающегося света, что несет в своих легких водах его источник.
   Небесная корова вот-вот должна разродиться белым днем. Вымя ее набухло почти до пределов и опустилось до самой земли. День рождается с трудом, словно что-то пошло не так. Словно всем коровам там, наверху, а заодно и овцам, и козам, приспичило время разом явить миру новую жизнь. А помощников, могущих облегчить их страдания, явно маловато. Рабочих рук, чтобы управить все дела, не хватает, потому как многие заплутали и отбились от общего дела, и потому небесные силы еще больше обычного припозднились с рассветом. А его уже ждут-не дождутся все твари земные – и люди, и те же коровы, и овцы, и козы. И все живое, ждущее нового света.
   За поворотом на Центральную улицу в ее глубине вырисовываются алмазной мелкой пылью магазин и остановка автобуса. Место сбора, но что-то не видать ни хозяев-коровников, ни самих коров, ни самого главного – пастуха Егора. Хотя… кажется – вон маячит нечто, похожее на него, под узкой крышей на лавочке остановки. Слава Богу, - видать, чуть живенький, но пришел, пришел! Не доели еще его бренное тело и душу вечно голодные духи тьмы. Можно ехать.
   Сидит, ждет, конечно же, какой-нибудь манны небесной в виде бутылки пива, чтобы подкрепиться  в начале рабочего дня. Болеет, бедный. Хотя почему бедный? Совсем не бедный и несчастный: беззаботный, одинокий бродяга, хоть ни кола, ни двора, но и не висят дамокловым мечом заботы о семье, о деньгах. Пойдет, погуляет с коровками, поваляется под кусточками, и будет ему и тормозок с едой в дорогу, и какую-нибудь четушечку поднесут люди добрые для радости души. Чем не рай на земле? Я бы тоже не отказалась от такого рая. Будь на то моя воля.
   Все ближе раздаются глухие призывные ревы коров, перемежающиеся с воем и перелаиваньем еще не кормленных собак и хриплыми спросонья вскриками петухов. Кажется, в тумане мир впал в первобытное состояние, и вот-вот из-под деревьев с ревом вынырнет какой-нибудь лохматый мамонт, но вместо него из-за поворота высовывается квадратная морда ветхого еле ползущего «пазика» с тускло светящимися глазами фар. Стоит он всего пять минут, поэтому бегом-бегом преодолеваю оставшееся расстояние, и, помахав сонному Егору, запрыгиваю в пустой автобус.
   Тесное нутро левиафана сдвигается с места и тяжелый зверь медленно ползет вдоль реки, вдоль серебристой, разрываемой надвое завесы, словно раздумывая: а не сойти ли с дороги и не нырнуть в какое-нибудь новое нечто, чтобы увильнуть от предначертанного пути хотя бы не на долго, а может быть, и - раз и навсегда?
   Но на его лбу начертаны цифры: «77», это его маршрут, и с этим уже ничего не поделать.
      ***

гл. 2, Матрица
Наталья Лукина88
      

   Встречаются утром, как всегда, за час-другой до открытия, а то и раньше, алкаши наши местные возле магазина. Не спится же ведь. Здоровье надо поправить, делятся друг с другом, если у кого что осталось со вчерашнего. Что, конечно, редко случается. Вот и приходится ждать, когда продавщица Марина придет, отопрет лавочку и облегчит страдания жаждущих. А они все в черном списке у нее, в тетрадочке, где против каждого имени сумма, при чем немалая уже. Так что особо и надеяться нечего, что Марина снизойдет к мольбам и достанет из-под прилавка вожделенную пластиковую бутылочку с палеными «тремя топорами».
   Напротив магазина, с несколько странным для деревни, но многоговорящим названием «Матрица», возле ограды шлакобетонного дома, под единственным в деревне дубом,  тоит маленький как бы киоск, выстроенный также из шлакоблока (бывшая углярка), с написанной от руки вывеской: «Под дубом». Его хозяин, Юрка Сенников, тоже торгует и пивом, и спиртом (из-под полы).  Цены у него ниже, чем в Матрице, и его товар, конечно, пользуется большим спросом. Но сейчас и киоск закрыт, и к Юрке не попадешь: он сам забухал наглухо. Пьет беспросыпно вторую неделю уже.  Так что, пока достучишься, можно и «дуба дать» под дубочком тем.
    Есть еще у страждущих маленькая надежда, что удастся перехватить взаймы хоть сколько-нибудь копеек у тех, кто поедет на первом автобусе в город. И то вряд ли. Походу, никто не собирается сегодня ехать в такую рань.
   На лавке остановки еще затемно примастырились поваляться пока только Егор пастух, по имени Серега, да Миклухамаклай (Колька Катых), с изнеможением душевным ощущая, как последние чары вчерашнего отдохновения покидают бренное тело.  Дремали, по братски поделив валетом надвое узкую лавчонку.
   В туманную тишь, нарушаемую только визгливыми взлаями собак, да воплями петухов, да утробным муканием коровьим, вплывает наконец ворчание мотора. Толстое рыло «пазика» влезло в зону видимости и уставилось светящимися глазницами прямо Сереге в лицо.
   Он прикрыл глаза кепкой, привстал и встрепенулся было, углядев тусклую фигурку в тумане:
   - Кольк, вон однако Наташка на автобус бежит, может…
   - Какая? А, эта… да ну, не даст. Жадоба та еще.
   - Ага. Наверное, к сыну в больницу собралась. Машина, что ли, сломалась?
   - А попроси все же, Егор, у нее – может, и отстегнет в счет оплаты за пастьбу?  Ты, кстати, пойдешь пасти-то?
   Но Серега опять опустился на скамью, надвинув кепку с полуотвалившимся козырьком на глаза.
   - Неа. Какой там пасти! А за пастьбу они отдают Ирке Попихе. Она мне только в конце месяца отдает всю сумму. А так хрен выпросишь у нее, ты ж знаешь. Как и у Наташки тоже. Хоть проси, хоть не проси,- нету денег, и все тут! Мол, все на карточке. Врет, конечно. Видал, как припустила, шмыг в автобус по-быстрому, - боится, как бы я не подошел и не пристал к ней с просьбами. А ведь сегодня как раз ее очередь пасти, еслив че. Если я вот возьму и устрою себе отгул.
   - Ну.  Имеешь право. Еще и святую последнее время из себя корчить начала: грех, мол, на бутылку давать!
   - Хм.
   Наташка - а это была я – в этот момент смотрела в окошко автобуса на них и думала:
   - Ну вот почему так не справедливо? Пьют эти алкаши, - беспутные, бестолковые, бескостные беспозвоночные, - жрут всю жизнь гадость всякую, курят, и – ничего, вот же ж здоровье какое дал им Бог! На опохмел, наверное, ищут денег, но у меня не дождутся: раз дай, потом не отвяжутся. Вместо крови поди-кась один спирт в крови циркулирует уже, и живут, веселятся! Мутанты… Грязные, помятые, без слез не глянешь… А тут такая беда у меня с сыночком моим. Не пил, не курил… и вот, хватануло так, что едва жив остался. Господи, ну за что ему-то это все, еще и нагрешить толком не успел… За мои ли грехи?.. Интересно, что покажут анализы крови, что скажут врачи…есть ли надежда…
   Туман, размазывая стекающие по стеклу и свои, и мои слезы, сдвинулся и поплыл в сторону, оставив позади и Егора с Миклухой, и магазинишко с дурацкой вывеской «Матрица», и, дальше – ресторан Лазурный берег, и еще дальше, на невысоком холмике, – мою калитку, у которой дежурит мать, высматривая – не гонит  ли стадо наш горе-пастух, вздыхая: «Эх, Егор-Егор, и где тебя черти носят, куда запропастился-то опять, бес-шабашный?!.»
   А Егор между тем, не выдержав, начал собирать с земли окурки. Миклуха нарыл в мусорке из-под пустых пузырей смятую пачку из-под сигарет с почти целой цигаркой – счастье! И они, бессчастные, по-братски же поделили это «счастье» на двоих.
 - А может, сходишь, Серег, попасешь? Че там, поваляешься на травке, а там, глядишь, кто-нибудь подкатит с пузырьком?
   - Да ноги не несут, зараза, хоть ложись да помирай. Вон идет – еще одна жадоба, Ирка гонит стадо свое уже. Эта точно не даст. Чем богаче, тем жаднее. Пять коров держит, не считая быков да телят, да кур с индюшками, мясом-маслом-молоком сепарированным, сметаной и творогом торгует, а все денег нету у нее никогда! Все в кубышку свою складывает. И куда людям столько денег?
   Ворота трехэтажного еще недостроенного особняка распахнулись и Ирка Попиха ( не в смысле, что матушка, а фамилия у нее просто такая – Попова) выпустила коров и бычков молодых, оставляя дома только самого крупного, прошлогодешнего племенного быка, - чтобы не бегал по полям, не растрясал зря, а накапливал спокойно мясо, не тратил силы на бесплатное огуливание чужих коров (невест ему приводят прямо на дом). Он ходит по полянке в саду, привязанный цепью к дереву, и кормится. Огромадный, наверное, уже с тонну весом. С неестественно толстыми окороками. И вообще все коровы у Ирки неестественно, подозрительно крупные, мясистые, с выменем до земли. Таких больше ни у кого в деревне нет. И чем только она таким их кормит?.. И секрета не открывает никому, - мол, порода такая мясистая.
   Ирка подходит к магазину, высматривая из-за угла пастуха.
    - Привет, Ир, утречко добренькое!
   - Привет-привет, я смотрю ты, Егор, опять нажрамшись никак?! Пасти-то собираешься?
   -Не могу, Ир, честно – помираю, отгул беру. Дай хоть соточку, здоровье подправить, может полегчает, дак пойду.
   - Ты че, гонишь что ли, Егор?! Может. Еще д в е соточки тебе дать, чтобы ты забил на все, и под кустами заснул, и стадо разбежалось, как вчера?!
   -Ну никто не потерялся же, вроде, куда они денутся, коровы ваши. Че такая жадная, Ир, ну дай хоть полтинник на сигареты, жалко что ли, в счет зарплаты.
   - Сигареты я тебе в тормозок положила. Тебя мне жалко, дурня такого, бес-ценный ты наш. Тебе вот сколько – пять десятков, шесть?
   - Ну… полтинничек стукнуло.
   - А выглядишь на все семьдесят. Седой весь, худющий, грязный, на кого похож-то? Пришел бы хоть в бане помылся что ли. Допьешься, помрешь вот раньше времени. И ты, Колька, туда же! Сколько раз говорить, знаешь ведь, что Сереге пасти, и тащишь его в магазин!
   - Да кто его тащит-то, Ир! Я и сам ему говорю: иди мол, паси. Но ведь у человека именины сегодня (он мигнул Сереге). Грех не выпить за такое дело.
   - Ага, точно, пять десяточков стукнуло, - поддакнул Егор.
   - Не знаю, чем тебя стукнуло в дурную твою башку бес-шабашную, только не надо вот врать. Именины зимой у тебя были. Не придуривайся и иди паси стадо. Я тебе вот тормозок собрала: яички положила, колбаску, хлебушек, молоко, сигарет пачка.
   - Лучше бы четушечку поклала туда, или хоть бражки какой налила.
   По улице меж тем приближаются с десятка два коров с телятами, козами и овцами, а за ними их хозяева бредут, обсуждая последние мировые новости и сплетни. Вот подошли поближе, и всем миром накинулись на Егора.
   Тем временем Иркина корова Красуля – вся белая, чистая, ухоженная, с кокетливой рыжей «шапочкой» вокруг остреньких рогов, - делая вид, что мирно щиплет пыльную травку на обочине дороги, бочком-бочком уже подобралась к ближайшему огороду. И, видя, что хозяйка отвлеклась, припустила вдруг прямо к покосившейся ограде. На днях она уже побывала тут, когда Егор прозевал, отведала капустки в огороде, запомнила дорогу к сладким кочанчикам, и вот уже прямым ходом полезла прямо к ним.
   Ирка бросилась отгонять обратно эту наглючку:
   - Красуля, назад, назад. Я сказала! Куда полезла-то? Голодная, что ли?! Вот дурная башка!
   Тут и Щербачиха выскочила из тумана, ругаясь на чем свет стоит.
   Ирка только отмахивается от нее своим прутом:
   -   Ты сама, дура, виновата! Заделай дыру в заборе. Никто к тебе и не полезет. Да и не мои это коровы были!
   Но Щербачиха так и кидается на нее и корову ее с крепким бодыльем от подсолнуха:
   - Твои-твои, у Бамбучихи хоть спроси, она же твоих коров встречает, мы вместе их с огорода моего выгоняли! Да задолбали уже коровы ваши! Лезут везде, пакостятся, зараза, - орет и матерится она  неблагим матом.
   - Коровы не виноваты, что Егор опять пьет, ты же его опять и напоила, поди!Да и Бамбучиха у тебя гуляла вчера на те деньги, которые я ей дала, пили.
   - Я напоила?! Да пошла ты на…
   - Пошла ты сама на…
   - Возмещай ущерб, гони пару стольников за капусту поеденную!
   - Ага, счас, прямо бегу и падаю! Отстань от меня, дура ущербная!
   -Ах ты, сука!
   Тут все коровники накинулись на Щербачиху и она, было, отступилась. Но тут Егор подал голос свой:
   - Правильно базаришь, Ир, я давно ей говорю, - давай на пузырь, починю забор тебе, раз Генчику самому лень это сделать. Вон хоть Андрюху бы заставила…
    - Ну ты и гад, Егорка, коров прос..л, в огород мне запустил, да еще и на пузырь тебе дай?! Сволота!
   - Как забор, так гад, сволота… на днях вот получу зарплату, так сразу стану Егорчиком да Сереженькой…
   - Ну ты и бес! Мне-то скорее тебя пенсию принесут, прибежишь как миленький погулять на дармовщинку. Еще с того разу сколько мне должен, забыл? А с позапрошлого?
   -Вот, еще и бес! Галь, ты уж как-нибудь определись: гад, сволота или уже – бес!
   - Бес-совестный ты гад, Серега, и сволота! – Встревает в перепалку подоспевшая Нина Коханчик со своим хохлятским мягким, но визгливым продолговатым выговором. - Все г-хуля-яешь, бесота, а люди вчерась до самой ночи коров своих искали, все поля излазили! Скажи еще спасибо, что я своих не потеряла, а то вот так и отходила бы тебя по дурной башке палкой-то! Пошто нажрался-то опять, а? Скотина ты такая!
   - А он и сегодня хочет на все забить, теть Нин, с утра стреляет на опохмел.
   - Я те дам на опохмел! Бес-совестный, морда твоя наглая!
   - Ну вот, - бес, да еще и совестный. У бесов совести не бывает, теть Нин. Я хоть и бес, но хотя бы коров худо-бедно пасу, а твой Саня…
   - Саню моего не тронь! Еще хоть раз споишь…
   - Кто кого еще спаивает! – Но тут Серега прикусил язык. Как раз вчера Саня, отыскав у матери заначку, пришел к нему на поле с пузырьком, ну и понеслась родная. «Так что у кого бесы совестней, надо еще поглядеть.  Я-то хоть не вор!»
   Тут подтянулись еще другие хозяева, и среди них Иван, злой как черт за пропажу быка своего, вернувшегося только к утру. Егор, видя, что сейчас ему достанется от них от всех, хотел было смыться уже, но Колька ему тихо так говорит:
   - Ты это, иди уж, Егор, попаси малехо, а я че-нить раздобуду и принесу. Только не гони стадо далеко, придержи поблизости, пока не приду. А то с моими ногами не угонюсь же.
   - А, ладно, пойду, однако. Только ты недолго давай, а то спасу нет, как хреново.
   И Егор, взяв у Иры тормозок, поделился с другом сигаретами, закурил сам и возглавил наконец неторопливое уличное шествие, привычно пропуская мимо ушей попреки и сетования негодующих хозяев и хозяек. Что плохо, нерадиво пасет, держит стадо все лето в основном на одном месте, на задах у болота, не дальше высоковольтной опоры на берегу Томи, где все поляны уже обглоданы почти до голой земли.
   - Да какая там голая земля, че гоните-то? Нормальная там трава. Один я их дальше не погоню, а Миклуха обезножел совсем, не помощник.
   - Да ты и один справишься, если захочешь. Только ведь не охота тебе, паразит, далеко идти. – Больше всех орет Нинка. - Сегодня чтоб за перекат угнал! Там все-таки какая-никакая, а трава осталась еще вдоль леса-то. Смотри только, чтоб в город не рванули, да по огородам не разбрелись. А то с зарплаты вычтем и за прогулы, и за потраву, если что!
   - Из чего там вычитать-то, и так слезы, а не зарплата!
   - Ну не нравится – другого пастуха наймем, чем жить-то станешь?
   Серега засмеялся:
   - Да кого вы наймете? Где, в городе что ль найдете кого? Ну ищите. Может и найдется дурачок какой.
   Коровники приумолкли, призадумались. И правда, едва ли кто, кроме как Егор, станет бродить день-деньской  с весны до снега, гоняя стадо по всем окрестностям, без обедов, праздников, выходных, с раннего утра до темна, в любую погоду, по дождю, грязи и слякоти. Не каждый деревенский выдюжит, а тем более городской. А Егорка хоть мало-мало, но пасет все же уж который год.
   - Сереж, - уговаривает его Ира, - допасай уж как-нибудь, маленько же осталось, пока погода стоит. Может, несколько дней всего. С Покрова уже снег обещают. А мы тебе премиальные еще дадим, по соточке с головы коровьей, по полтинничку с козы. К зиме одежку хоть себе справишь, на выход куда, городскую.
   - Ага, справит он, пропьет все до копеечки, да и все, - ворчит Нина. – Зайди вечером, Егор, я тебе плащ брезентовый вместо премии отдам, отцу нашему уже ни к чему, помер сердешный. Ох-хо-хо, покупать сенцо теперь придется. По тыщще за рулон уже дерут! Хоть бы скидку какую нам, пенсионерам малообеспеченным, делали, дак ведь нет же, куда там!
   - Мы все тут малообеспеченные. Ладно, теть Нин, зайду. Плащ это хорошо.
   Егор, поеживаясь в своей затасканной куртчонке, достал из-за пазухи бич, размотал его и щелканул оглушительно длинной бечевой:
   -Нну – пошли! Пошли-пошли-пошли! Быстро пошли, Зорька, Красуля, Дочка, Ночка – пошли, говорю! Ух я вам дам, смотрите у меня! – И коровы, встрепенувшись, вытянув хребты и хвосты, засеменили по дороге от строжащегося хозяина, поспешая, чтобы не досталось от его обжигающей пребольно палки. Коровники пошли следом.
   Стадо, пройдя по Центральной улице, меж тем пополнялось новыми членами (в том числе и моими коровами), и, дойдя до полянки за Глушихиным домом, разбрелось было по сторонам. Сама она, старая, выпустив свою коровенку, стояла у ворот, и тоже отчихвостила Серегу, назвав его лентяем и пьяницей. Погрозила вслед кулачком:
 - Смотри, Егорка, разбегутся коровы, я тебе платить не стану! Пеняй на себя тогда!
   Коровники, собирая в кучу начавших беситься, бегать и бодаться, приветствуя друг друга, коров, быков, коз и овец, погнали их дальше – в проулок, за ранетки, стеной вставшие вдоль болотца, к большому лугу на окраине. Постояли, наблюдая, как исчезают в тумане едва видимые тут и там силуэты. Обсуждают наболевшее:
   -Нажрется опять, поди, Егорка.   
   - И где только берет вино, паразит? Кто ему приносит?
   - Да кто-кто, все время найдется кто-нибудь. У Щербачихи опять все гудят который день уже. И где только деньги находят?
   - Андрей вроде на стройке закалымил, вот и рады пропить. Не зря же Галька его приняла на постой. Егор тоже там сейчас обретается. Вот и…
   -А кто сегодня должен по очереди пасти?
   - Наташка? Ну вот ее и надо было заставить пасти!
   - Заставишь ее! Спозаранку, я видела – уже в город ускакала. Нет, ну ты посмотри, - кипятится Нина, - бросила все, и уехала! Коров своих даже до поляны не проводит, мы что ли за ними должны присматривать? Мать-то не может ходить, за ворота выгонит и все.
   -В больницу наверное поехала, сын болеет же.
   - Ну и что, что болеет?! Ничего там с ним в больнице не сделается! Под присмотром все же. Сам виноват, доигрался с железками своими. Штанги тягал-тягал, вот и… А еще…
  Кому некогда, повернули назад и стали расходиться по домам. А те, что еще оставались, шли неспешно, как всегда, - Нина Коханчик, Ира Попиха, да Безмылиха, да Иван, еще кто-то. Шли не спеша, помахивая прутиками, переговариваясь. Только и слышно, что «ла-ла-ла да ла-ла-ла», «хи-хи-хи да ха-ха-ха», да взрывы язвительного смеха и хохота. Все оставшиеся на повестке дня новости обсуждают. Самый интересный и важный момент дня. Еще у магазина чаще всего происходит все самое интересное.

   А Миклуха, дождавшись продавщицу (опаздывает, не торопится Марина открывать лавочку, это летом тут люди целыми днями толкутся, по дороге на пляж затариваются бутылками да закусками, а теперь затишье, только рыбаки еще заглядывают изредка, да местные. Подождут).
   Приступил с уговорами:
   - Мариночка, ну дай, душа просит! Егорке сегодня полтинник, пятьдесят стукнуло, грех не отметить юбилей-то!
   - Ага, баба ягодка опять! Знаю я ваши эти юбилеи. Еще с прошлого раза сколько должны? – Листает тетрадку с черным списком.
   - Марин, сжалуйся, мать завтра пенсию получит, - обещает подоспевший Саня Коханчик, - отдам часть долга. Дай полторашечку, будь добренька!
   - Ну да, так теть Нина и дала тебе денюжки! Идите. Идите отсюда, сказала - не дам, и все тут!
   - Ну хоть поллитрашечку дай, Мариш, ну не будь такой бес-сердечной, вот ей-богу отдам, мы ж всегда отдаем, когда есть. Егор на днях зарплату получит, тогда уж точно все отдадим!
   Но у Марины, видать, кончилось терпение. Уперлась. Не дала.
   Пришлось Сане вернуться домой, помогать отцу сено таскать. А Миклуха подался на разведку к бабе Тане Глушихе. Мало ли что – вдруг ей надо помочь с хозяйством, да и подзабаработать слегка?

***