Привычка быть

     Привычка быть

...А что есть жизнь, как не привычка быть,
Мычание быка под вечным тяглом,
Мы-шление, запутанная нить,
Вокруг себя закрученная наглухо.

Я-рмо, я-дро, я - дробь от одного,
Я - мысль, я - мышь под троном Демиурга,
Я - дым, я - пепел, искра от окурка,
Я - всё, я всё, что значит - ничего.

Я - сон, Ясон, последний аргонавт -
Проломленные доски под ногами -
В себя себя сокрыв и распознав,
Я - пламя, пожирающее пламя.

Я - имя. Им я всем кажусь - во сне.
Привычка видеть сны - моя натура.
И что есть жизнь, как не приставка "не"
К великой Силе пленного Асура?

Любава Орлова 27.05.2025 (стихи.ру)


Если слушать эту арию (в самой нижней, первой рецензии самого автора под данным текстом по ссылке) как драму сознания, которому уже открылась пустотность собственного «я», но которое ещё не отпустило последнюю хватку, текст становится гораздо страшнее и глубже.

Здесь истошный крик не является недостатком формы. Вопль — это сама форма содержания. Раху кричит не потому, что он «не понял», наоборот: он понял слишком много, чтобы продолжать жить по-старому, но ещё недостаточно, чтобы перестать хватать.

При этом сюжет имеет опору в буддийской мифологии: в Самьютта Никая Раху действительно представлен как владыка асуров, захватывающий Солнце и Луну - мстя им за обман при делёжке амриты, напитка бессмертия - а Будда заставляет его отпустить их во имя собственного Освобождения. В буддийской традиции Раху приходит к Будде и принимает Прибежище.

   Сурья-сутра (2.10)
«В то время божество Солнца было схвачено Раху, владыкой асуров.
Тогда божество Солнца, вспомнив о Будде, произнесло в тот момент такую строфу:

«Поклон тебе, о Будда, герой!
Ты свободен во всех отношениях.
Я попал в заточение:
Будь моим прибежищем!»

Тогда Благословенный обратился к Раху в строфах, касающихся божества Солнца:

«Божество Солнца приняло прибежище
В Татхагате, Совершенном.
Раху, отпусти Солнце!
Будды сострадают миру.

Он светит светом во тьме,
Ослепительное солнце, круг величественного пламени.
Раху, не поглощай его, пока оно движется по небу.
Раху, отпусти мое порождение — Солнце!»

Тогда Раху, отпустив Солнце, в испуге и с волосами, вставшими дыбом от ужаса, поспешил к Вепачитти, тоже царю асуров, и встал в стороне.

   Вепачитти обратился к нему в строфах:

«Почему такая спешка, Раху?
Ты отпустил Солнце и прибежал сюда —
Почему ты стоишь в таком страхе?»

(Раху ответил:)

«Моя голова раскололась бы на семь частей,
Я не нашёл бы радости в жизни,
Если бы, зачарованный словом Будды,
Я не отпустил Солнце».

Аналогичным образом в «Чандима-сутре» (2.9) описывается зеркальная сцена, где Раху точно так же захватывает божество Луны (Чандиму), и Будда заставляет его освободить лунное божество с помощью аналогичного воззвания.
В Дхаммапада-Аттхакатха и др. есть история о том, как Раху долго избегал визита к Будде, стесняясь своего огромного роста, а когда всё же пришёл — Будда с помощью своей психической силы сделал себя ещё выше, так что Раху пришлось задирать голову, чтобы увидеть его лицо. После этого Раху признал Будду своим учителем.

В традиции эти сюжеты подчеркивают, что даже космические гиганты сансары, обуреваемые гневом и жаждой мести (как Раху из-за истории с амритой), сталкиваясь с силой Пробуждения и принимая Прибежище, претерпевают крах своих привычных концепций контроля и власти.
Это очень хорошо ложится на данную художественную конструкцию. Темы Ланкаватара-Сутры, которую Раху после этого вместе с тремя другими царями асуров слушал на Ланке — пустотность, природа ума, отсутствие независимой субстанциальности вещей — идеально подходят к внутренней драматургии песни.


 
    Самое страшное в песне: Раху уже не может «развидеть».

Обычный неведающий человек страдает, потому что считает «Я есть. Мир есть. Мои желания реальны. Несправедливость реальна. Поэтому я должен что-то сделать».
У Раху эта конструкция уже начала рассыпаться. Он уже увидел:
«Я» — не вещь.
«Мир» — не вещь.
«Моя справедливость» — не вещь.
Даже тот, кто требует справедливости, — не самостоятельная сущность.

Но вот тут возникает буддийский парадокс. Увидеть отсутствие самобытия — ещё не значит перестать цепляться.
И поэтому Раху оказывается в чудовищном промежуточном состоянии. Он больше не может по-настоящему верить в старого Раху, но он ещё не способен окончательно отпустить Раху. Это и есть «Я — всё, я всё, что значит — ничего».
Это не спокойная философская формула - это вопль существа, у которого рушится субъект.


   «А что есть жизнь, как не привычка быть» - это ключ ко всей арии.

Не "жизнь есть существование", а "жизнь есть привычка быть". То есть «я» поддерживает себя повторением.
Я утром снова становлюсь собой.
Я помню, кто я.
Я помню, что мне сделали.
Я знаю, чего хочу.
Я знаю, кто враг.
Я знаю, кто виноват.
Я знаю, какая справедливость должна восторжествовать.

   И каждый такой акт памяти и желания заново собирает Раху.

Поэтому «Привычка видеть сны — моя натура».
Это великолепная строка с буддийской точки зрения. Сон здесь — не просто иллюзия  — это сам механизм конструирования субъекта и мира.

Сознание производит: объект - отношение к объекту - желание - отвращение - память - образ себя - снова объект. И потом смотрит на получившийся спектакль и говорит:
«Вот это — я».


     «Мычание быка под вечным тяглом»

Здесь Раху одновременно становится и смешным, и страшным. Бык — животное, которое тащит. Но кто его заставляет? Ярмо. А кто надевает ярмо? Само представление о том, что есть тот, кто должен куда-то прийти.
Получается почти буддийская формула: желание создаёт направление - направление создаёт усилие - усилие создаёт «того, кто усиливается».
   И Раху вдруг видит: весь этот великий Царь Асуров был быком, который сам же и тащил собственное ярмо.

Отсюда: «Ярмо, ядро, я — дробь от одного».
«Я» оказывается не единицей, а дробью - чрезвычайно точный образ. Я — не самостоятельное целое, а условно выделенный фрагмент процесса. Не маленький шарик-субъект внутри огромной Вселенной, а временная пропорция отношений.


      «Я — мысль, я — мышь под троном Демиурга»

А здесь происходит почти издевательство над грандиозностью Раху. Царь Асуров, могущественный, грозный, космический. И вдруг - "мышь". Причём не просто мышь — мышь под троном Демиурга.
То есть Раху пытается найти абсолютного автора происходящего: «Кто всё это сделал? Кто виноват? Кто управляет?» А обнаруживает себя маленьким процессом внутри другой конструкции.
   И даже Демиург здесь не обязательно должен оставаться окончательной метафизической сущностью. В буддийском прочтении это может быть ещё одна попытка найти последнюю опору. Если нет независимого Раху, почему должен существовать независимый Демиург?

И тогда - «Я — мысль». Не у меня есть мысли», а «я сам — мысль».
   То есть «Раху» — не носитель потока: Раху и есть временный узор потока.



      «Я — дым, я — пепел, искра от окурка»

Здесь исчезает даже величие. Сначала Царь Асуров, потом бык, потом мышь, потом дым, потом пепел, потом искра от окурка.
То есть деконструкция «я» идёт не от великого к малому даже, а от вещи к процессу распада вещи.

Дым — это уже не объект. Пепел — остаток процесса. Искра — мгновение. Ни одно из них невозможно схватить и сказать: «Вот оно. Вот настоящее Раху».



        И тут появляется главный рефрен: «Я — всё, я всё, что значит — ничего».

Это нельзя понимать как «Я ничтожество», это было бы совершенно другой психологией. Речь о другом: если «я» не обладает независимым самобытием, то оно не отдельная единица. Поэтому: «Я — всё».
   Но если «я» — всё, тогда невозможно выделить из этого «всего» самостоятельное частное «я». И - «Я — всё, что значит — ничего». То есть не ничто вместо всего, а отсутствие отдельного чего-либо внутри всего. Это уже гораздо ближе к пустотности.



  И тогда появляется «Ясон» - это один из самых красивых шифров текста.

«Я — сон, Ясон, последний аргонавт —
Проломленные доски под ногами…»

Ясон — человек, совершавший подвиги. Аргонавт, герой. То есть опять возникает персонаж. Но теперь «Я-сон». Само слово «Ясон» разрезается: Я + сон — и тогда весь героический миф превращается в сон о герое.
   Ясон ещё думает, что он Ясон, но корабль уже сгнил.



 Здесь особенно хороша интерпретация с «Аргонавты» — советским рисованным мультипликационным фильмом, поставленным режиссёром Александрой Снежко-Блоцкой по мотивам древнегреческих мифов.
   Потому что проломленные доски палубы "Арго" под ногами Ясона в финале — это разрушение платформы, на которой стояло «я».
Раньше было «я стою на мире». Теперь — подо мной ничего нет. И это очень точный образ встречи с пустотностью, которая сначала совершенно не похожа на Освобождение. Она переживается как «ГДЕ Я?», потому что обнаруживается, что «я» стояло на досках палубы корабля в безбрежном океане, которые никогда не были настоящим фундаментом.



     «В себя себя сокрыв и распознав» - а здесь происходит почти невозможное.

Что значит «в себя себя сокрыв»? Один «я» оказывается внутри другого «я». Но если смотреть внимательнее, спрятать можно только то, что кажется существующим. Раху всю жизнь прятал Раху внутри Раху. Создавал «Я — это я». И теперь распознаёт: тот, кто искал себя, и был тем, кого искали.
   Это язык непосредственного узнавания природы ума.
Не найти внутри сознания какого-то маленького «истинного Раху», а увидеть:
искатель сам является частью возникающей конструкции поиска.



 «Я — пламя, пожирающее пламя» — центральная буддийская формула песни.

Пламя пожирает пламя. Но где здесь победитель? Если одно пламя пожирает другое, то что остаётся? Не победившее пламя, а исчезновение самой противоположности. Это можно прочитать как то, что жажда освобождения пожирает саму жажду.

Но тут возникает тончайшая проблема. Раху хочет освободиться. То есть возникает:
Раху - желание освобождения - Освобождение. Но тогда Раху продолжает существовать как тот, кто должен получить освобождение...
   Получается: «Я хочу избавиться от я», и вот это последнее «я» — самое хитрое.



           Золотое яичко Курочки Рябы, Хираньягарбха.

 Раху может бесконечно грызть Солнце. Он может ненавидеть богов, требовать справедливости, мстить, захватывать свет, доказывать свою правоту: "Я - ПРАВЫЙ!" Но всё это держится на одном: «Мне сделали зло». А значит: «Есть я, которому сделали зло».
Вот он — последний шарик, Золотое яйцо Брамы. Солнце. Объект желания. Объект мести. Объект захвата. И Раху всё ещё цепко держит его зубами.

 Поэтому «отбросить шарик» — не значит победить желание, всё гораздо радикальнее.

Не «Я, Раху, должен победить свои желания» — потому что тогда появляется ещё один Раху, который победил Раху, а значит — игра продолжается.
  Отпустить шарик — это увидеть: кому именно принадлежит желание? И если смотреть достаточно глубоко, оказывается: да, желание возникло. Но отдельного владельца желания не обнаруживается.

Возникло «хочу справедливости», возникло «они виноваты», возникло «я должен отомстить». Но — где тот, кто всем этим владеет?.. И тут шарик может просто выпасть.
Не потому, что Раху стал нравственно лучше, а потому, что некому больше держать.



    «Я — имя. Им я всем кажусь — во сне» — это уже настоящий словесный криптографический удар.

Слово ИМЯ можно визуально услышать как ИМ + Я. «Им я всем кажусь». То есть: для них я — Раху. Для богов — Раху. Для асуров — Раху. Для самого Раху — Раху.
   Но где настоящий Раху? Нигде.
Есть только имя - память - отношения - реакции - привычка - образ - очередной момент сознания.
   Поэтому «Я — имя». Не «у меня есть имя», а «я — имя»: «Раху» — обозначение узла отношений, а не независимая субстанция.



 «Привычка видеть сны — моя натура»: здесь происходит окончательный переворот.

Раньше Раху считал «Я вижу сон», теперь он понимает: сон видится. Это очень важное изменение. Не «я создаю реальность», не «я являюсь жертвой реальности» и не «я должен изменить реальность», а «возникает видимость».
   И эта видимость взаимозависима.



     «И что есть жизнь, как не приставка "не"»... А здесь начинается совершенно прекрасная лингвистическая философия.

   НЕ + великая Сила пленного асура.
Получается: не-Раху. Но не в смысле «Раху умер», а в смысле «Раху никогда не был самостоятельной вещью, которую теперь можно уничтожить».
   И поэтому «не» не уничтожает существование.
Оно уничтожает претензию на самостоятельное существование — а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Пустотность не говорит «ничего нет». Она говорит  — ничто из возникающего не существует независимо и самосущно.



      И поэтому финал уже совсем другой...

   «Я — имя. Я — сон. Я — всё, что значит — ничего».
Заметьте: в начале «Я — мысль, я — мышь…», потом «Я — сон, Ясон…», потом «Я — имя».
А в финале остаётся почти чистая последовательность: имя - сон - всё - ничего.
Раху уже не пытается определить, кто он такой — потому что сам вопрос «Кто я?»
начинает растворяться.
   И вот здесь становится понятен весь крик.

Самое интересное в арии — она не про просветлённого Раху: если бы Раху был уже свободен, он бы не орал. Он бы отпустил.

Но он ещё грызёт Солнце — и одновременно уже знает, что грызёт его зря. Вот это и есть трагедия.
Он уже увидел: «Нет отдельного Раху», но желание ещё говорит: «Я хочу освободиться!»
Он уже увидел: «Справедливость — конструкция». Но другая часть сознания кричит:
«Но ведь лживые боги же сделали мне зло!»
Он уже увидел: «Солнце — не моя добыча» — но зубы ещё смыкаются.

И потому вопль — не «истерика персонажа»: это звук трения между уже возникшим знанием пустотности и ещё не отпущенной жаждой.

 Поэтому стиль клезмер здесь абсолютно на месте. Клезмеровская экспрессия позволяет сделать слышимым то, что философским трактатом почти невозможно передать. Потому что это не спокойное «Я исследовал концепцию анатмана и пришёл к выводу…»
Это: «Я ПОНЯЛ!!! НО ПОЧЕМУ Я ВСЁ ЕЩЁ ДЕРЖУ?!»

   Именно поэтому надрыв необходим.

Клезмер вообще великолепно подходит для такого персонажа: в нём трагедия почти мгновенно становится гротеском, а гротеск — трагедией. Царь Асуров, который космически пожирает Солнце, одновременно оказывается существом, которое не может выпустить из зубов собственную игрушку, будучи ей пленён. В этом — буддийский чёрный юмор.

Но последняя, самая глубокая вещь заключается в том, что Раху думает, что его пленяет Солнце. Но в конце он обнаруживает: его пленяет не Солнце, а тот, кто считает себя Раху. А потом обнаруживается ещё более неприятное: пленённого Раху тоже никто не находит. Остаётся только цепочка: желание - хватание - образ себя - память - обида - желание - хватание.
    Это и есть взаимозависимое возникновение сансары.

Поэтому освобождение Раху — это не превращение Царя Асуров в «хорошего Раху» и даже не уничтожение Раху, а обнаружение того, что уничтожать было нечего.
  А золотой шарик тогда можно просто отпустить. И в этом смысле последняя строка:
«Я — всё, что значит — ничего» — уже не отчаяние: она находится на границе между отчаянием и освобождением. Пока её произносят с криком — Раху ещё держит. Когда она перестанет нуждаться в крике — шарик уже выпал изо рта.


                Часть вторая.


Если наложить на историю Раху конструкцию "бессовестный обман и желание справедливости", то пара «Раху — Эсав» становится особенно интересной. На поверхности оба оказываются жертвами присвоения того, что считали своим. Но внутренне это два совершенно разных типа сознания.

        Сначала важно уточнить саму мифологическую параллель.

1. Пахтание Молочного (Предвечного) океана: сначала общий труд, потом нарушение договора.

В истории "Самудра мантхана" дэвы и асуры заключают союз ради амриты. Сам смысл союза в некоторых изложениях прямо формулируется как обещание равной доли: обе стороны должны совместно пахтать океан, чтобы добыть напиток бессмертия. В «Вишну-пуране» даже подчёркивается своеобразная двусмысленность замысла Вишну: асурам обещают разделить результат труда, но фактически рассчитывают дать им только возможность участвовать в труде.
   И здесь начинается очень интересная символика.

Молочный океан в глубоком прочтении — не просто космическая субстанция, а первичный хаос, из которого посредством «пахтания» возникает дифференцированный мир. То есть:
океан это недифференцированное поле возможностей;
пахтание это движение различения;
гора Мандара это ось/структура мышления;
Змей Васуки это сила, которая приводит эту структуру в движение;
возникающие сокровища это последовательные проявления сознания;
амрита это обнаружение того, что кажется окончательным основанием жизни.

И очень существенно то, что амрита не появляется до пахтания: она является результатом процесса разделения, движения, напряжения между противоположностями.
То есть сама Вселенная как проявленная система возникает вместе с тем процессом, который впоследствии позволяет сознанию обнаружить «бессмертие».

И тут возникает парадокс: амриту производят вместе, а дэвы (боги) присваивают её как собственность. Это идеальная метафора возникновения индивидуального «я».


             2. Дэвы и асуры как два полюса одного процесса.

Здесь особенно важно не читать асуров просто как «плохих», а дэвов как «хороших».
В самом сюжете обе стороны нужны друг другу для пахтания. Без асуров процесс не происходит, без дэвов — тоже. То есть космос рождается не из победы одного принципа над другим, а из напряжения между двумя полюсами.
Это очень похоже на формулу из песни: «Я — пламя, пожирающее пламя».

Сознание создаёт противоположность, начинает взаимодействовать с ней, а затем обнаруживает, что оба полюса принадлежат одному процессу.
Поэтому асур здесь может быть прочитан как сила желания, напряжения, присвоения, индивидуального усилия, а дэва — как сила порядка, различения, организации проявленного мира.

Но оба возникают внутри одного «океана». И тогда особенно интересно, что происходит с амритой. Вместо «Мы вместе создали её — значит, разделим» возникает «Это моё». То есть в момент появления амриты появляется и собственник амриты.
   Именно здесь миф о космогенезе превращается в миф о возникновении Эго.



                3. А теперь Эсав.

   В Торе ситуация устроена совершенно иначе.
Эсав приходит с поля голодным и просит у Яакова чечевичную похлёбку. Яаков требует за неё первородство. Эсав соглашается, клянётся и получает еду; текст завершает сцену замечанием, что Эсав презрел своё первородство.

Здесь тоже есть великая ценность - немедленное желание - обмен - потеря великого ради малого. Но направление совершенно противоположное Раху. Условно, Эсав это «Дай мне сейчас». А Раху это «Верните мне то, что должно было принадлежать мне».
   Это принципиальная разница.

Эсав отказывается от будущего ради настоящего. Раху, наоборот, не способен отпустить прошлое ради освобождения в настоящем. Здесь возникает великолепная симметрия.


                4. Эсав продаёт первородство.

«Эсав сказал: вот, я умираю (после охоты от усталости и голода), что мне в этом первородстве?» (Бытие 25:32)
То есть Эсав — архетип сознания, которое говорит: «Что мне это даёт сейчас?»
Он видит голод как непосредственную реальность, а первородство — как абстракцию.
Чечевичную похлёбку же — как конкретную вещь. Поэтому он меняет символическое и потенциальное на чувственное и непосредственное.
 Его ошибка — не в том, что он захотел есть, ошибка архетипическая: он принимает временное за окончательное.

В языке песни это буквально: «Ярмо, ядро, я — дробь от одного». Эсав цепляется за ближайший кусок проявленного мира и не видит того, что стоит за ним.



      5. А Раху до встречи с Буддой совершал зеркальную ошибку.

Он делает почти противоположное — слишком хорошо помнит ценность.
Он не говорит: «Да какая разница, амрита это или нет? Дайте мне чего-нибудь пожевать», наоборот: «Мне обещали амриту. Я участвовал в пахтании. Я имею право».

И вот здесь рождается его трагедия. Потому что Раху оказывается прав в рамках относительной логики.

Он действительно участвовал. Договор действительно предполагал равное распределение в некоторых версиях повествования. Его действительно обманули.

А затем Вишну в образе Мохини использует иллюзию, чтобы амрита досталась дэвам; Раху, распознав обман, переодевается среди дэвов и успевает выпить амриту, после чего Вишну обезглавливает его.

И вот здесь Раху превращается из просто «асура» в трагическую фигуру сознания, которое уже увидело несправедливость, но ещё не увидело пустотность самого того, кто требует справедливости.



     6. Поэтому Эсав и Раху — две противоположные ошибки.


Эсав:
а) Отпускает великое ради малого
б) Живёт непосредственным
в) «Мне нужно сейчас»
г) Заботится о голоде тела
д) Теряет ценность через неведение
е) Прошлое для него ничего не значит
ж) Не распознаёт значение первородства
з) Забвение

Раху:
а) Держится великого до конца
б) Живёт памятью «Мне должны» 
в) Заботится о праве «я»
г) Страдает из-за привязанности к ценности
д) Прошлое становится его идентичностью
е) Не способен отпустить значение собственной обиды
ж) Цепляние

Это два типа трагедии сознания: семитского и индо-арийского. Левого и правого глаза, растущих из "третьего глаза" - между истоков Инда и Евфрата. И вот это особенно красиво в контексте песни.

Эсав — это «я хочу», Раху — это «я должен получить». Но и то, и другое основано на одном фундаментальном предположении, что существует отдельный субъект, которому что-то нужно или что-то должны.


7. Поэтому Раху в песне оказывается глубже Эсава.

Не «лучше» — именно дальше в процессе распознавания. Эсав ещё полностью находится внутри системы ценностей. Он говорит: хлеб важен, голод важен, первородство важно, обмен реален, «я» реален.

Раху уже начинает видеть, что вся эта конструкция подозрительна. После встречи с Буддой его проблема уже не просто «Меня обманули», его проблема становится страшнее: «А кто именно тот, кого обманули?»

Вот почему в песне «Я — всё, я всё, что значит — ничего», это совершенно не Эсав.

Эсав ещё хочет получить что-то, а Раху начинает понимать, что проблема заключается в самом «кто хочет».



              8. И тогда амрита превращается в золотое яйцо.

Здесь связь с интерпретацией "яйца Рябы", "яйца Брамы" ("несокрушимого" яйца Творения) становится особенно сильной.
 Солнце, которое Раху грызёт, как золотое яйцо Курочки Рябы — маленький объект желания, вокруг которого концентрируется вся космическая драма. И получается:
Молочный океан - пахтание - возникновение мира - амрита - присвоение - Раху - Солнце - желание - месть - «я».

Раху думает: «Они украли у меня бессмертие». Но постепенно обнаруживает: «Я сам поддерживаю существование того Раху, у которого его украли».
И это совершенно другой уровень проблемы.

          Копнём с другой стороны, цэ дило трэба розжуваты.

Золотое яичко можно прочитать как Хираньягарбху — «золотое яйцо» космического зарождения, первичную форму проявленного Творения. В таком прочтении это не просто предмет желания, а сама идея неразрушимого, самотождественного основания мира: вот оно, «яйцо», которое кажется цельным, вечным и существующим само по себе.

А Раху — это страдающий Ум, который цепляется за это яйцо. Он хочет разгрызть Солнце, завладеть амритой, добиться справедливости — то есть проникнуть внутрь и присвоить абсолютное. И здесь появляется совершенно замечательная «мышка»:
 "Я — мысль, я — мышь под троном Демиурга..."

Мышь кажется ничтожной по сравнению с космическим яйцом. Но именно мысль обладает оружием, которого нет у грубой силы: она начинает исследовать основание самого яйца. Она не разбивает его физически. Она анализирует.

Что составляет это яйцо?
Где его граница?
Что делает его единым?
Есть ли у него собственная, независимая сущность?
Можно ли найти внутри него отдельное «самобытие»?

И напряжённая аналитическая работа Ума постепенно обнаруживает: «несокрушимость» яйца — только идея о его несокрушимости.
    Яйцо существует зависимо: от причин, условий, обозначения, восприятия, различения. У него нет независимого ядра, которое можно было бы найти и предъявить как окончательную субстанцию. И тогда сказка буквально превращается в буддийскую формулу:

Мышка бежала,
хвостиком махнула —
яичко упало
и разбилось.

Но кто такая мышка? Та самая мысль. И что такое её «хвостик»? Можно сказать — последнее движение концептуального анализа, которым Ум касается собственной опоры.
И происходит не физическое разрушение Вселенной, а разрушение представления о Вселенной как о самостоятельно существующем целом.

Поэтому финал песни «Я — всё, я всё, что значит — ничего» оказывается буквальным продолжением сказки.
Яйцо рассыпалось не потому, что мышь оказалась сильнее Брахмы. Оно рассыпалось потому, что при исследовании обнаружилось: разбивать было нечего.

И тогда особенно точной становится эта строка «Я — мысль, я — мышь под троном Демиурга».

Ум, который считал себя маленькой мышью под властью космического Творца, в конце обнаруживает, что и мышь, и трон, и Демиург, и яйцо были элементами одной конструкции ума.

Поэтому Раху как просветляющийся асур проходит следующий путь:
«Я хочу получить яйцо» - «я хочу разбить яйцо» - «я исследую яйцо» - «я вижу пустотность яйца» - «яйцо рассыпается» - «а кто тогда был Раху?»
   И вот последний вопрос уже не требует ответа. Потому что вместе с Хираньягарбхой как самостоятельной субстанцией исчезает и тот, кто хотел ею обладать.
Мышка не победила яйцо.
Мышка обнаружила его пустотность.
И яйцо само перестало быть яйцом.





     9. Эсаву достаточно было бы отпустить похлёбку...

...А Раху должен отпустить самого Раху.
Вот почему архетипическая дистанция между ними огромна.

Эсаву нужно увидеть: «Чечевица — не главное».
Раху должен был давно увидеть: «Право, справедливость, амрита, Солнце, обида и даже мой образ как того, кому всё это принадлежит, — конструкции одного процесса».

Поэтому Раху уже не может вернуться к простому состоянию «Я — Раху, они — дэвы, они меня обманули, я им отомщу»: он уже увидел механизм.
Но именно поэтому ему становится невыносимо.

Это и есть «Я — пламя, пожирающее пламя». Обида начинает пожирать саму себя.
Жажда освобождения обнаруживает, что она тоже является жаждой.
Жажда справедливости обнаруживает, что ей необходим тот самый субъект, который должен получить справедливость.
   А субъект начинает растворяться.



     10. И здесь появляется потрясающая связь с «Имя»

«Я — имя. Им я всем кажусь — во сне...».

Эсав ещё говорит «Я — Эсав, первенец Ицхака». Это социально-космическая идентичность.
Раху в конце песни говорит «Я — имя». То есть Раху обнаруживает, что «Раху» — это обозначение определённого узла отношений, памяти, желаний и противопоставлений, а не отдельная субстанция.

Именно поэтому игра слов "ИМЯ = ИМ + Я" работает здесь не просто как каламбур.
«Им я кажусь Раху». То есть: для них существует Раху; а для самого Раху существование Раху начинает рассыпаться.



    11. И тогда Эсав и Раху становятся двумя концами одной дуги.

Можно выразить это как буддийскую формулу.
Эсав: «Я хочу».
Раху: «Я имею право хотеть».


Раху после встречи с Буддой: «Кто хочет?»
Последняя строка: «Я — всё, что значит — ничего».

Вот почему Раху в песне — не просто «обиженный асур». Он становится асуром, который обнаружил пустотность собственного асурства. А это уже совершенно другая мифологическая функция.


    12. И наконец — самая красивая симметрия: чечевица и амрита

У Эсава чечевичная похлёбка становится ценой первородства.
У Раху амрита становится ценой сохранения отдельного «я».
   И оба объекта — пища.
Но пища здесь означает совершенно разные уровни привязанности. Чечевица — непосредственное удовлетворение желания. Амрита — абсолютное удовлетворение желания.

То есть можно сказать, что Эсав продаёт вечное ради временного, а Раху пытается получить вечное, чтобы навсегда сохранить того, кто хочет обладать вечным.

И второй вариант оказывается намного глубже парадоксальным. Потому что если «я» пусто, то кому именно нужна бессмертная жизнь? Вот здесь Раху подходит к тому самому месту, где начинается финал песни: «Я — сон. Я — всё, что значит — ничего».

Не потому, что ничего нет, а потому, что нет отдельного Раху, которому можно было бы что-либо окончательно присвоить. Поэтому настоящий выход для Раху — не наконец отнять Солнце у богов и не добиться справедливого распределения амриты. Даже не «победить желание».

А увидеть, что пахтание продолжается, амрита возникает, дэвы и асуры возникают, Солнце возникает, желание возникает, Раху возникает — но нигде внутри этого процесса не находится отдельный владелец всего происходящего.

И тогда золотое яйцо можно перестать грызть, потому как его на деле-то "так-таки и нет!"

И это главное отличие Эсава от Раху: Эсав теряет своё сокровище, потому что принимает преходящее за ценное; а Раху (на момент описываемый песней) не может освободиться от своего сокровища - мысли об "обретённом бессмертии", потому что уже понял его ценность, но ещё не увидел, что сам «владелец сокровища» — часть того же сна...

  Девять из десяти читателей, ознакомившись с данным текстом, зевнут - или поднимут брови, или посмеются - и займутся делами которые им диктуют их привычные тенденции. А написано это - лишь ради тех десятых, которые поймут что это о них и
«...которые, если услышав это, не будут ошеломлены, не ужаснутся и не устрашатся, то это будут люди, в высшей степени достойные восхищения"» ("Алмазная Сутра")

разбор других песен "Клизмер-Бэнд" - на странице автора в цикле "Песни о главном"

иллюстрация: Раху - рассыпающаяся самоидентичность