Бойся своих желаний

В маленькой, прокуренной кухне хрущёвки, где запах вчерашнего борща смешивался с горечью дешевых сигарет, сидели двое, Виктор, пожилой слесарь с руками, похожими на корневища старого дуба, и его сосед, молодой айтишник Паша, который вечно жаловался на ипотеку и плохие дороги. «Эх, Паш, нам так не хватает Сталина», выдохнул Виктор, стряхивая пепел в консервную банку, «Он бы своей железной рукой быстро разобрался с нынешними чиновниками. Смотри, что творят! Работают на отебись, воруют так, словно завтра наступит конец света, а к народу относятся как к быдлу». Паша кивнул, глядя в экран смартфона, где мелькали новости о новом дворце какого-то регионального министра, «Это точно, дядь Вить, их бы всех…», в этот момент старый телевизор «Рубин», стоявший в углу, зашипел, экран замерцал помехами, а потом из динамиков раздался сухой, знакомый до дрожи голос с отчётливым грузинским акцентом: «Товарищи, я вас услышал».
Виктор и Паша замерли, на экране, сквозь рябь, проступило лицо человека в маршальском кителе, усы, трубка, пронзительный взгляд, не двойник, не актёр, этот был ОН. «Проблема коррупции и разгильдяйства требует решительных мер, продолжал голос, набирая силу, народный запрос на справедливость должен быть удовлетворён, немедленно».
В ту же секунду по всей стране зависли компьютеры, погасли экраны смартфонов, а на всех телеканалах, рекламных щитах и даже на дисплеях банкоматов появилось одно и то же изображение суровое лицо вождя. Началось то, чего так жаждал Виктор, первым в прямом эфире появился мэр небольшого городка, прославившийся тем, что заасфальтировал дорогу к своей даче, оставив городские улицы в ямах. Его вывели на центральную площадь, бледного, в дорогом костюме, рядом, в оцеплении, стояли его жена в соболях и сын на новеньком спорткаре. Голос с экранов гремел: «За хищение народных средств в особо крупном размере и пренебрежение нуждами трудящихся…» Приговор был приведён в исполнение немедленно, без суда, без адвокатов, онлайн, без СМС и регистрации.
Миллионы людей смотрели, как рушится мир одной семьи, построенный на воровстве, кто-то аплодировал, кто-то в ужасе отворачивался. Дальше больше, министр здравоохранения, закупавший аппараты ИВЛ по тройной цене, глава госкорпорации, выводивший миллиарды в офшоры, депутат, голосовавший за антинародные законы, а сам лечившийся в Германии. Их всех, одного за другим, настигала «высшая мера социальной справедливости», казни становились все изощрённее, все мучительнее, транслируясь на всю страну. Их родные и близкие были обязаны присутствовать, чтобы видеть, чем заканчивается предательство Родины. Поначалу в народе царило ликование, люди выходили на улицы, обнимались, кричали: «Наконец-то! Справедливость!», чиновники, которые ещё вчера чувствовали себя хозяевами жизни, прятались по подвалам, пытались бежать, но железная рука доставала их повсюду. Виктор сидел перед телевизором, не отрываясь, «Вот так! Вот так им, гадам!» бормотал он, сжимая кулаки. Но потом что-то изменилось, однажды в прямой эфир попала заведующая детским садом, которая, по доносу обиженной нянечки, «недокладывала мясо в котлеты», её рыдающую, обвинили во вредительстве и подрыве здоровья будущего поколения и тоже казнили, на глазах у её мужа-учителя и дочери-студентки. Потом пришла очередь врача, который, по мнению системы, выписал «неправильный» рецепт, что привело к «неэффективному расходованию государственных средств на медикаменты». Его обвинили в саботаже, приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. Виктор начал ерзать на стуле, это было уже не то, заведующая, врач… это же не министры-миллиардеры. Это свои, простые люди, которые могли ошибиться, оступиться, может, и украсть по мелочи, но не из-за жадности, а от безысходности. Паша, который поначалу с мрачным удовлетворением смотрел трансляции, теперь сидел бледный и молчал, его двоюродного брата, прораба на стройке, забрали ночью, кто-то написал донос, что он «сэкономил» три мешка цемента при заливке фундамента. Обвинение: «подрыв строительной мощи державы», трансляцию назначили на субботу. Атмосфера в стране изменилась, ликование сменилось тихим, липким страхом, люди перестали разговаривать друг с другом, даже на кухнях. Любое неосторожное слово, любая жалоба, любой косой взгляд могли стать поводом для доноса. Система «Народный контроль», запущенная голосом из телевизора, поощряла это, за «сигнал» о вредителе давали дополнительный паёк и талоны на бензин. Соседи, вчера вместе пившие чай, сегодня строчили друг на друга анонимки, за громкую музыку, за неправильно припаркованную машину, за то, что кто-то живёт «не по средствам» купил новый чайник. Однажды утром в дверь Виктора громко постучали, на пороге стояли двое в серых шинелях, без лиц. «Гражданин Виктор Петрович? Поступил сигнал, вы неоднократно в частных беседах выражали недовольство работой жилищно-коммунальных служб, тем самым подрывая веру в государственный аппарат. Пройдёмте». Виктор обернулся и посмотрел на свою прокуренную кухню, на столе стояла та самая консервная банка, полная окурков, рядом остывшая чашка чая. Он вспомнил свой разговор с Пашей, с которого всё началось. Он ведь этого хотел? Справедливости, железной руки, его вывели во двор, соседи смотрели из окон, быстро отдёргивая занавески, стоило ему поднять на них глаза, никто не вышел, никто не проронил ни слова. Когда его вели к чёрному воронку, он увидел Пашу, тот стоял у своего подъезда, опустив голову, и не смотрел в его сторону. Последней мыслью Виктора, прежде чем тяжелая дверь захлопнулась, была не о Сталине и не о справедливости, он с ужасающей ясностью понял, что бездушной машине, которую он так жаждал призвать, совершенно все равно, кого перемалывать в своих жерновах проворовавшегося министра или старого слесаря, недовольного ржавой водой из крана. Для железной руки они все были просто винтиками, а сломанные винтики подлежат замене, без суда, без СМС, и как оказалось, без всякой регистрации в чьей-либо памяти...

P.S. По поводу Иосифа Сталина, по своему он был хорошим правителем, возможно одним из лучших, он смог спасти и поднять страну в тех тяжёлых условиях. Тогда тоже были перегибы, и было не мало (не)людей готовых нагадить (обида, зависть итд) тем или иным способом, нормальным верными честным гражданам.