Случай на фронте

Не то в конце 80-х, не то уже в 90-е, не вспомнить уже, занесло нас с сотоварищем в деревеньку одну. Дельце у нас было к директору тамошнего леспромхоза. Приперлись, а он в район укатил. Зашли в правление, позвонили в райцентр. Нам говорят: здесь он, на совещании. Как освободится – перезвонит. Ждите. Ну, сотоварищ мой о чем-то с бухгалтером разговорился, а я покурить вышел. Гляжу, на скамеечке возле соседской избы дедок сидит. Самокрутку смолит.
- Разрешите рядышком присесть? – спрашиваю.
- Садись, мил человек, - отвечает, - и то правда, чего ноги-то маять?
Разговорились. Словоохотливый оказался дедушка. И вот какую историю он мне поведал из своего военного прошлого:

- Так вот, ага. Такой случАй у меня на фронте вышел. Заходили это мы как-то раз в селение одно. Ага. Взводный и говорит мне: «Ты, Кузьмич, это. Схоронись тут у плетня. Мы с Васьком разведаем, где там да что. Попрятались гады. Из-за любого угла, того гляди, шмальнуть могут. А то и со спины. Так что ты затаись тут. Да поглядывай, чтоб нам с Васьком сзади кто ненароком не приложился. Ущучил ли? Ясен приказ тебе?»
«Ясно, говорю. Чего там! Не боись, командир, укараулю, покуда вы в разведке.»
Ну, и пошли оне. Токмо за ближайшей хатой скрылись – шорох слышу. Сзади, вроде как. Оборачиваюсь и автомат наизготовку. Ага! Крадется гаденыш один, оглядывается да прислушивается. А меня разом-то и не приметил. Ну, я поднялся, из-за плетня выглянул и говорю ему: «Стой, сука, нето стрелять буду!»
Он аж вздрогнул. Вижу, без оружия он. Смотрит на меня. Жалостливо, испуганно так смотрит. Башкой мотает и мычит чего-то, типа того: нет! Не надо! Не стреляй!
А я смотрю на него, и как оторопь меня хватила кака-тось. Стрельнуть я ж должОн? ДолжОн! Вражина ж он? Как есть вражина! А ну, как хай поднимет, своих зазовет? Выдаст, гад, нашу позицию! По-любому стрельнуть надыть! А не могу! Рука не подыматся! Вот когда так вот – глаза в глаза. Прямо супротив тебя живой человек! Да смотрит так…
Автоматом своим махнул ему, давай, типа того, подымай руки вверх! Он закивал с готовностью и руки поднял. Стоит. Дрожь его проняла. Да и мне не по себе как-то. А сам думаю: что делать-то с ним теперя? Не знаю! Пленять его? Так ить обуза! Нам село отбивать надо от заразы этой. А тут он. Когда возиться-то с ним? Самое бы дело в расход его пустить, да и делу край! Головой-то понимаю, и палец на курке, а стрельнуть не могу! В упор, в живого человека… Мычит стоит, ручонки трясутся у него. Хоть и вражина, а все одно – человек ведь!
Стоим так, как два дундука, пялимся друг на друга. И тут вижу, сбоку так, из хаты бабеха выходит. Расфуфырена вся, при наряде. Вальяжно так выходит. Вроде как, и не война вовсе, и не пальба вокруг. А ей все фиолетово! Волосы поправляет и на нас смотрит.
Ближе подошла.
- Чё, - говорит, - приперся?
Энто она ему. А мне:
- Чё стоишь? Чё смотришь? Вали давай гада этого!
- Так ить это, того… - растерялся я прямо.
- Дай-ка, - говорит, - мне штуку эту.
И прям вырывает автомат из рук у меня. Я аж оторопел. Да и отдал ей автомат-то. А она хвать его, да ловко эдак! И как пальнет в пленного. Видать, что прям от души пальнула! Полдиска высадила в него!
Тут очухался я, автомат у нее из рук выхватил, ору:
- Да ты что ж это, стерва, делаешь? Пленный ведь он! Сдался же он ужо!
А она ухмыльнулась. Зло так ухмыльнулась:
- Этот паразит силком меня брал. Пока при власти был и при ружье. А ты – «пленный»! Да он хоть пленный, хоть нет – одно, что сволочь! И бить эту сволочь надо, пока всю не перебьете! А иначе никакой жизни не будет. Ни теперь, ни потом! Они ж другими не станут уже!
Развернулась и ушла в хату. Все также вальяжно и неторопливо. Твердо, я бы сказал, шла, уверенно.
И думаю я: а ведь права она была! Ох, как права! Нельзя нам слабину допускать, коль есть на свете такая нечисть! Хочешь жить мирно, да спокойно? Убери эту нечисть с лица земли. Тогда и живи. А иначе – никак!