104. Одежда Упала в Ванну

Она положила руку рядом со мной на поручень - и я увидел, как аккуратно подрезаны ногти - нет этих пик на концах пальцев. Я загляделся, и захотел узнать побольше о девушке, что подстригает ногти коротко - ой, как мне это нравится.
Взгляд у нее был альпийский - взгляд синего неба над белоснежными горами.
Елизавета Уальдовна была зачехлена просто: на сетку с водкой, мою бороду и Яшу - он к тому времени стал еще более гладкошейный, еще более джонленноновский стал у него нос; что касается мамы, то она уже сломала о своего сына три выбивалки. Я поставил Якова рядом с поручнем, на котором была девичья кисть и сказал:
        - Кирсан (я иногда давал ему другие имена), я сейчас тебе в ухо буду класть слова, а ты передавай дальше.
        Я увидел, что с альпийским взглядом улыбнулись. Раз женщина улыбнулась - все!
        - Извините, вы не могли бы до завтра дать  пять рублей? - Яша повернул свой нос и пророкотал в профиль соседки эти мои слова.
        Она обратила к нему мыслящие глаза и увидела наивно-растерянный взгляд то ли молодого ученого, то ли маменького сынка. Потом заглянула за плечо - там как ни в чем не бывало стоял оглеблоид с бородой и сеткой, из которой в разные стороны торчали бутыльи горлышки - девушка следила за нашей операцией с самого начала - она снисходительно улыбнулась и ответила:
          - Дам.
          - Говори ей, можно нам  с вами  пойти, делай умильное лицо.
          Яша сделал и сказал.
          Девушка подняла одну бровь и стала пробираться к выходу.
          На улице я у нее спросил:
         - Как вы относитесь к Ренессансу? Где здесь винный магазин? - я перебрал артистического волнения и совсем забыл о том, что держу в руках продукты из винного магазина.
         - Нельзя ли сказать что-нибудь стоящее? Обязательно, чтоб познакомиться с девушкой, говорить о всякой чепухе?
          - Извините. Можно я вам прочту свои стихи?

Она посмотрела мне в переносицу.

          Нам пора в лесопарк, где осенние виды
          Нарушаются цветом листвы,
          Где тропинки мои красно-желто расшиты,
          Как тесемки в нарядах мордвы.

         Не всегда удавалось подумать о хладе,
          Что стекляннится между стволов.
          Время шло, как наждак, в технотронной ограде,
          В перекрестке купеческих слов.
               

          Лесопарк, лесопарк, мое светлое буйство!
          Мой задумчивый взгляд в небеса.
          Ты бросаешь меня в неприятное чувство
          И влажнишь звездоцветно глаза.
               
          Скоро грянут, как гром, на небесном уклоне
          Мои риффы, словесные сны,
          Закаленные с юности в солнечном  звоне
          Милосердной лесной тишины.

          Где от первого и до последнего  шага
          Паутина сияла в лучах,
          Как нетронутый мир, красота и отвага
          Бытия в позабытых углах.

          Этот мир заосенних небыстрых свиданий,
          Эта странная гордость потерь.
          Я молчу, словно вихрь, в блеске всех увяданий
          И ложусь я крестом средь полей.

          И я лег к ее ногам, раскинув руки. Сетку с водкой поднял над собой.
      
         - Ну, ну, - красавица тронула меня узенькой туфелькой, - вон ты какой, - и потом прибавила:
          - Ждите меня - я скоро приду.

         Теперь вспомним о Бачищине, а потом вернемся.
         Бачищин был руководителем семинара на Всесоюзном семинаре самопевов в Кабандотовской балке. Фестиваль организовывался Союзом молодежи - контролировался службами госбезопасности - аналитическим отделом.
       Бачищин - в свое время предоставлявший ночлег диссиденту Мирону Крэдову до его отъезда зарубеж, где тот впоследствии опубликовал труд о лесбиянках, проникнутый ненавистью и к буржуазному строю и к коммунистическому,  держался особняком. Он - не в самопевной тусовке, где  верховодили многодетные матери с гитарами в руках и доктора наук , преподаватели столичных вузов, возящие этих матерей на турслеты и поющие им там все новые и новые песни; он офицер другой армии, высокого причем ранга - так казалось.
         О нем даже забыли, когда руководители семинаров подводили итоги и награждали лауреатов на сцене перед огромным, переполненным залом. Евлампий Бачищин сказал: а я? - и полез через колени со зрительского места к микрофону - высказаться о молодых авторах.
           Автором был и я. Евлампий Ануарович дал мне диплом и номер телефона московской квартиры - приезжай, поговорим.
      Я приехал и увидел картины члена СХ, подписанные Е точка Башь: две женщины в мороз хохочут на безлюдном бульваре на фоне девятиэтажек нового микрорайона в Москве. Видно, что они бывшие лимитчицы, строившие эти дома -и сейчас у них все в порядке, стоят в шубках - прижавшись щеками друг к дружке - подруги  пьяненькие идут из гостей, остановились, смотрят на вас: ну, что - пошли?
        Вторая картина- самый дух песен барда-художника: мальчик на балконе. Ослепительно-желтая стена, вдали ярко зеленая трава, курчавящийся лес. Мальчик в трусиках стоит к вам спиной. Все говорит о том, что он вступает в прекрасный мир,  картина полна какого-то изумрудного зноя.

         Теперь вернемся к обладательнице рук с понравившимися мне ногтями.
    Был сильнейший теплый дождь 24 мая, и мы, промокшие до трусов, ввалились  в квартиру Елены, приятельницы Ебашия - на его день рождения.
        За столом была сплошь творческая интеллигенция, дамы, бородачи в очках, юноши, одетые, черт знает как, с нервным взглядом, остальные - сонные девушки с улыбками.
      Нам искренне обрадовались - сочувствовали попавшим под дождь; люди тогда были все вместе  - не делились на богатых и бедных, молодых и старых - делились на даровитых и тех, кто дар свой хочет обрести.
      Поэтому новоприбывших усадили за стол, поставили чистые приборы и вновь, как пишет Булгаков в "Театральном романе", потекла разноцветная кулебяка тостов, чоканья, смеха и разговоров.
       И вот мне дали гитарку — спой. И взял я ми минор и запел "Побелите колокольню" - я ее написал день назад.

Побелите колокольню,
                И позолотите крест.
                Стала старенькою больно
                Мать окрестных мест!

                Дождь и ветер вперемежку
                Налетают на нее,
                Она никнет безутешно,
                Вспоминая житие.

                Пусть живет она в почете
                У больших детей,
                И о будущем печется
                Памятью своей.

Только чувствую - конец моему горлышку.

Стало горло, как прохудившийся пол - встает моя нога, и проваливается - горло перестало держать звук. Но все-таки допел при общем понятливом молчании.
И на ночь повезли нас с Лизой, - один сосед по столу, по имени Игорь  Маев - к себе домой (гостей разобрали по Москве до следующего дня) - у него квартира была в состоянии ремонта, сломана стена, разбросаны вещи, в одной комнате кровать стояла.
Лиза приняла ванну и, воскликнув: у меня одежда упала в воду (мокрая вдобавок упала в воду!) - скользнула ко мне под одеяло.
И произошло раздвигание теплых добрых ног двадцатичетырехлетней комсомольской работницы, у которой были брови вразлет.
И член мой двигался, как поршень в прессовочном оборудовании.
Потом дева Лиза встала к окну, подняла руки и заколола волосы.
Мне показалось - она хотела, чтоб я запомнил этот миг - я запомнил.
Она стоит облитая лунным светом - с приподнятыми сосками.
Вниз от пупка у нее шел крупный шрам.
- Это я аборт делала в девятнадцать лет.
Она потеряла дитя.
И снова мы вкладывали и выкладывали мою сабельку, как добивали остатки вражеских войск.
Сношал я Уальдовну и в трюме дебаркадера.
За иллюминатором слышались крики купающихся - круги расходились по воде.
Она утром ласково поглядела на меня:
         - Ты зачем меня сюда привез?
         Мол, когда пойдем в трюм?

         Звала она меня мелодичным всегда голосом:
         - Витольд.
         Спортивная говорила:
- Я в теле. В теле я.
Щелочка узкая. Входишь, качков пятьдесят делаешь и - вянешь, невозможно удержаться. Да я и не хотел. Потом появлялась апатия, старость, голос ощущался, как ветхая сырая рогожа. Он на глазах терялся. Я задумывался.
Напоследок,  скажу, что именно Лиза открыла мне творчество Крэдова - принципиальное и непримиримое - дала почитать книгу.
Когда я ее прочел — я в который раз вспомнил  поэта: "Сия юная питомица талии и Мельпомены..Боже, да поставь -  молодая хорошая актриса".
Пушкин учит, пиши как есть, не приукрашивай.
Вот и Крэдов взял и ввалил в листы такое, отчего буквы по краям страницы стали сползать - приходилось их собирать со стола, подвинчивать к тексту.
Сейчас, используя опыт классиков, протирая тряпицей свинцовые знаки - вбиваем их подряд, вспоминая свое же стихотворение:

                Как всегда мы главного не скажем,
                Потому что жизнь не понимаем.
                Мимо цели постоянно мажем,
                В яблочко случайно попадаем.

                Что лежит на голове принцессы,
                Понимаешь, с чем имеешь дело?
                Что за неприятные процессы -
                Портить фрукты иль девичье тело.

                Лучше тыкать удным пальцем в небо,
                Быть литературною приблудой -
                Не останешься без водки и без хлеба
                Со своей словесною посудой.

                В звоне канонического смысла,
                Что мозги слегка насквозь проплавил,
                Ева вместо яблока возникла -
                Хочет, чтоб Адам удар направил.