Семён Захарович Липчук, драматург

       У нас на Киевской в комнате, где жила мама Роза, вдруг сразу появилось две кровати красного дерева. Я увидел это днём, придя из школы, а вечером мама Роза познакомила с дядей Сеней, который занял кровать слева от окна. Потом мама рассказала, что мама Роза (бабушка) познакомилась с дядей Сеней в театре, они так понравились друг другу, что теперь будут здесь жить вместе. Объяснение меня устроило, но в меньшую комнату заходить я стал реже, уж больно строго дядя Сеня на меня смотрел. Через пару лет Алёна, моя сестра, подросла, и мама Роза с дядей Сеней переехали на Верейскую, в большую коммуналку с маленькой дяди-сениной комнатой. К кроватям из красного дерева прибавилось шикарное из красного дерева кресло и большой круглый стол на львиных лапах, наверное тоже из красного дерева, просто он всегда был покрыт тёмно-зелёной бархатной скатертью — вечной! Она всё ещё жива и покрывает исторический диван в одном известном питерском музее.

       Шмуэль Лазаревич Липчук родился в 1898 году в городе Лодзи Царства Польского в многодетной мещанской семье. Был он вторым ребёнком после старшей сестры Полины, затем следовали ещё три брата помладше: Калман, Мойша и Яков. В девять лет после домашнего обучения Самуила определили в Лодзинское восьмилетнее коммерческое училище, где он успешно постигал, кроме общеобразовательных, ещё и торговые дисциплины. Летом 1914 года началась война, и Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации. К счастью, нашего героя это пока не коснулось — не подошёл по возрасту. Но закончить образование и получить звание «Кандидат коммерции» Шмуле не пришлось. Война разорила семейную лавку. В декабре погибла под обстрелом мать, ушёл из дома и не вернулся отец. Полина забрала младшего брата Яшу и с женихом отчалила в Америку. Оставшиеся братья перебрались в тепло Краснодарского края — в Армавир, к тётке. Это место ещё недавно было поселением, но благодаря построенной недавно железнодорожной ветке Армавир — Туапсе получило статус города, и через Армавир пошли поставки зерна в Европу. Закупками его занимались как крупные, так и мелкие предприниматели.

       Тётка Ривка, бездетная, давно овдовевшая, владела трактиром. Появление племянников наполнило жизнь заботой и смыслом. Младшего, Мойшу, определила в школу, Калман стал помогать на кухне. Самуил, осмотревшись на новом месте, занялся делом. Одолжил у зажиточной тётки немного денег и отправился просолом по городам и весям скупать за наличные зерно на корню. Дело рискованное, кто знает, как сложится завтра, но… молодость и азарт полагаются на удачу! 1915-й на Кубани стал рекордным по сбору зерновых, и Шмуля прилично заработал. Одалживал он у тётки в старой рубахе — отдавал уже в новом сюртуке из камлота с бархатной отделкой и деньги доставал из набитого бумажника важно.

        Ближе к зиме тётка рекомендовала Самуила знакомому в мануфактурную лавку, где он вяло служил до семнадцатого года. Весной романтика предпринимательства не смогла удержать удачливого коммерсанта на месте. Собрав сбережения, Шмуль решает, как сказали бы сегодня, сыграть на фьючерсах и вкладывает все деньги в будущее зерно. Временное правительство в это время вводит хлебную монополию и фиксирует цены на хлеб, сокращая до минимума возможный заработок. Новая власть пошла дальше и уже в конце года национализировала все продовольственные склады — Самуил (теперь он будет Семёном) пустой возвратился в лавку. Летом 1918-го старших братьев Липчуков забирают на фронт. Калман повзрослел и стал Николаем — он радуется. Семён, проявив сметливость и нежелание скакать верхом, получил назначение фуражиром в обоз. В 1919-ом боевые действия на фронтах Юга велись с переменным успехом для обеих сторон: то Вооружённые силы Юга России под командованием Антона Ивановича Деникина занимали донские земли, то Рабоче-крестьянская Красная армия наступала и отбрасывала их назад — станицы часто переходили из рук в руки.

       После очередного сражения под Царицыным Семён получает приказ уже к вечеру наполнить саквы красноармейцев фуражным зерном. Не мешкая, на подводе отправился в соседнюю станицу выполнять распоряжение. Подъехав к ближайшему двору, он прогромыхал по тёсаному настилу крыльца и остановился у полуоткрытой, массивной, с коваными щеколдами невысокой двери амбара. На шум выглянул казак. Он встал, опершись рукой о притолоку, и недобро посмотрел на незваного гостя.

— Здорово ночевали! — Семён залихватски вскинул в приветствии голову.
— Слава Богу! — Казак поменял руку, пригнулся и вышел, перешагнув через высокий порог.
— Для нужд действующей армии четыре мешка овса, вот мандат! Конь на войне, сам понимаешь, — это жизнь!
— И мой конь — это жизнь, — распевно ответил станичник. — Много просишь.

Он расставил ноги и глубоко запустил руки в карманы своих шаровар.

— Так я ж не для себя беру, а войска добровольческого. А тебе квитанцию выдам с печатью, всё потом зачтётся.
— Не дам я тебе ничего. — Казак сдвинул фуражку на брови. — Нету!
— А… так решил!.. — Семён засуетился. — Либо овёс для коней революции, либо к стенке за пособничество врагу!

Молодой красноармеец так увлёкся, что не почуял, как ловко переместился станичник и врезал ему крепко в ухо. Семён свалился с крыльца и здорово разодрал ногу о лемех, валявшийся на земле. Так Липчук стал законно носить гордое звание раненого в кровавых боях под Царицыным за правое дело большевизма.

          В 1922-ом Семён уже в Петрограде. Молодой, уверенный, хорошо одетый, с до блеска выбритой головой, навсегда отказавшийся от своих ярко-рыжих густых кудрей. Ещё в училище, на уроке словесности, разбирая элементы исторической культуры, впитывал Сеня народную мудрость: «С рыжим знаться, что с чёртом связаться»; «С чёрным в лес не ходи, с рыжим дружбу не води»; «Бог шельму метит», — а значит, внешние провокационные признаки для успешной коммерции надо беспощадно скрывать.

         Итак, в один из дождливых дней лета тяга к прекрасному или уличная слякоть привели Семёна на Мойку, 59, в Дом искусств — бывший дворец Елисеевых — на выставку авангардистов. Какое впечатление на молодого человека произвели увиденные работы, могут помнить только стены дворца, а вот что известно доподлинно: Семён Захарович завёл знакомство с художником Давидом Штеренбергом и так расположил к себе, что вскоре был введён в круг молодой интеллигенции столицы.

         Творческая жизнь города находилась на переломном этапе перехода от «военного коммунизма» к экономическому и духовному оживлению. Художники всех мастей и направлений, ощутив полную свободу созидания, задыхались в тесноте переполненных работами мастерских. Продать авангард или классический пейзаж было некому: город истощён, буржуазия уничтожена, средний класс голодает. Именно в этот сложный для художников жизненный период на сцену спасителем выходит Семён Липчук! Заручившись поддержкой Штеренберга, в то недолгое время заведующего Отделом ИЗО Наркомпроса, он выправляет себе необходимые документы, получает мандат на право реализации по безналичному расчёту художественных ценностей, открывает расчётный счёт, получает бланки агентских соглашений, сохранных расписок и собирается в рискованное, даже безумное по тем временам предприятие: путешествие по Транссибу с грузом картин петроградских художников — туда, где есть еда и деньги.

           Анатолий Луначарский, народный комиссар просвещения, почитатель Штеренберга ещё по выставкам в Париже, помог договориться с Наркоматом путей сообщения о выделении вагона для перевозки ценного груза с охраной. Семёну остаётся обойти мастерские, отобрать для продажи всё лучшее и заключить с художниками договорные отношения. К середине осени вагон был заполнен и подан к отправлению. Семён Захарович верил в удачу, коммерческую сметливость и поддержку Наркомпроса. План реализации произведений нового искусства давно созрел в блестящей голове представителя художественной интеллигенции. При этом барсучья кисточка, острейший Solingen в бархатном футляре и мыльный порошок всегда были под рукой.

            В первые дни пути арт-дилер, как сказали бы сегодня, досконально изучил ассортимент, систематизировал его и расставил по тематике. К первой стоянке в Нижнем Новгороде наш герой был готов абсолютно.

            Выйдя из своего заметного пульмановского вагона, Семён Липчук дождался начальника станции и, представившись, предъявил мандат. Затем уверенной, чуть раскачивающейся походкой, с рукой, согнутой в локте на бедре, словно придерживающей вес невидимого клинка, зашагал к зданию вокзала. Эту кавалерийскую особенность Сеня подметил ещё в Гражданскую, наблюдая из своей повозки передвижение пеших конников, и применял к случаю. В кабинете начальника станции, кроме огромного стола и десятка разномастных стульев, ничего интересного не было. Уполномоченный с мандатом строго осмотрел помещение, специально прошёлся взглядом по всем стенам и, скривив улыбку, свободной рукой указал на место над столом:

— Вижу, политической агитацией вы не занимаетесь. Императора скинули — это правильно, но почему пустое место здесь, — палец ещё раз ткнул в стену, — не занял вождь трудового пролетариата?! Ленин в сердце каждого, но и Он должен видеть нас неустанно!

Долгая пауза, растерянное лицо хозяина кабинета…

— У меня имеется портрет Владимира Ильича — очень хорошей работы Исаака Бродского, непременно советую! Рассчитаться можно как вам удобно: векселями, чеками — можете подписать индоссамент.

           Дальше было долгое путешествие на восток, продажи в Перми, Екатеринбурге, Омске, Иркутске… Хабаровске — разные города, разные представители власти, множество остановок, множество заинтересованных лиц, и он, один — представитель художественной интеллигенции: образованный, успешный, энергичный — Липчук Семён Захарович.

          От дяди Сени я знаю массу подробностей его коммерческих открытий, но к этому серьёзному повествованию они явного отношения не имеют — поэтому думаю издать их отдельной брошюрой, в помощь начинающему коммивояжёру, потом, а пока…

          Когда до конца пути оставалось меньше сотни километров, на станции Уссурийск в вагон вошли двое уполномоченных с ордером. Представителя интеллигенции без церемоний ссадили с поезда и сопроводили в транспортный отдел ГПУ. Поезд ушёл. Семён до утра сидел на лавке под присмотром, в ожидании объяснений. Утром, уже у следователя, было предъявлено обвинение в попытке скрыться с грузом художественных ценностей в Шанхае, где русское искусство пользовалось огромным ностальгическим спросом… Но главное было в другом: Государство зорко следило за оборотом крупных активов и жёстко боролось с возможностью возрождения капитализма. Обнаружив на счёте частного лица огромную сумму средств — проценты с продаж, Оно счёт арестовало, а Семёна посадило. Нераспроданные картины вскоре украсили стены местных агитпунктов.

           В начале 1927 года, на излёте НЭПа, Семён Липчук объявился в Менске (с 1933 года — Минск). После памятного скандала с реквизицией и отсидкой, когда стремление помочь художникам вышло боком, но не отвратило желание быть полезным обществу, и, конечно, коммерческое вожделение, которое у предприимчивого человека всегда вылезает наружу через прореху законодательства, — всё это не предполагало аскезы. Тем более что из этой прорехи сквозило большими деньгами, а азарт и увлечённость влекли Семёна к действию.

            Познакомившись с директором разорившегося издательства, на складах которого мёртвым грузом пылились бесчисленные тома Ленина и его опальных соратников — Троцкого, Зиновьева, Каменева, он решает ему помочь и спасти от убытков. Оформляется внештатным уполномоченным по распространению издательской продукции, от греха подальше откладывает всю троцкистскую оппозицию, а ленинское наследие берётся сбыть полностью. Составляет список городских предприятий и начинает планомерно их обходить с предложением купить для заводской библиотеки полное собрание сочинений Ленина или Маркса, в администрации соглашались моментально. Время сложное: «чистка аппарата», процессы над «вредителями», борьба с «правым уклоном» — директора боялись обвинений в нелояльности.

          Издательский склад довольно быстро опустел, а внештатный распространитель мог подсчитывать барыши, но не успел. Огромные деньги на счёте, заработанные с продаж, заинтересовали фининспектора. В издательство пришли и обнаружили на складе аккуратно собранную, очевидно подготовленную к распространению, оппозиционную литературу исключённых из партии Льва Троцкого, Григория Зиновьева и Льва Каменева. Сразу выяснили, кто этим занимался, и Липчука Семёна Захаровича осудили на четыре года Соловецких лагерей — конечно, с конфискацией.

          Соловки конца двадцатых принципиально отличались от более поздней системы ГУЛАГа — это был пока только прообраз будущей карательной системы: государство в государстве, со своими законами, деньгами и даже театром. Руководителем его был известный Борис Глубоковский — актёр Московского камерного театра, драматург и режиссёр. Высокий, стройный, ироничный, обладатель прекрасных манер — он был центром притяжения для заключённой интеллигенции. Семён, как младший товарищ (разница составляла четыре года), попал под его обаяние — они сблизились, и Сеня даже принял участие в его постановках. Освобождались они в одно время, так получилось, в тридцать втором, только Глубоковский вернулся в Москву, а наш решил осесть в Ленинграде. В городе, считавшемся тогда театральной столицей, с сильнейшей актёрской и режиссёрской школой. Основателем одной из таких школ был Леонид Вивьен — друг и сподвижник Бориса Глубоковского ещё по работе в Наркомпросе. И конечно, Леонид Сергеевич взял под своё крыло освободившегося товарища Липчука.

           Эта встреча состоялась в Народном доме графини Паниной на Тамбовской улице, где и прослужил потом Семён Захарович вплоть до 1938 года. Затем Леонид Сергеевич перешёл руководить Александринским театром и взял, очевидно, Семёна с собой. Дядя Сеня рассказывал, что в начале войны театр эвакуировали, а он — не помню точно, то ли сослался на прежнее ранение под Царицыным, то ли предъявил новую, приобретённую в лагерях грыжу… Но в результате остался с театром.

           Если вы когда-нибудь видели фотографию Самуила Яковлевича Маршака — то это вылитый дядя Сеня, только у дяди Сени всегда галстук был бабочкой, крашеные волосы и был он всё-таки посимпатичнее, хотя одно лицо. С его появлением, к нам на Киевскую стали приходить гости в золотых пенсне и с чернобурками на полных плечах. У мамы Розы тоже появилась чернобурка, и я любил уткнуться в неё носом.

            Дядя Сеня неизвестно где работал, но всё время куда-то ходил распространять театральные билеты. Он придумал продавать билеты с нагрузкой: к «Идиоту» в БДТ со Смоктуновским подкладывал Симонова в Пушкинском, а к «Лисе и винограду» с Полицеймако — «Третью патетическую» Погодина. Хочешь на Шварца к Акимову — вот тебе «Битва за урожай»… Помню, как вечерами он раскладывал билетный пасьянс, прикрепляя один билет скрепочкой к другому. Нам всегда доставались откидные по двадцать копеек, поэтому в зал я входил только когда гасили свет, тихонько опускал сиденье и неслышно садился — очень стеснялся откидных мест.

            Дядя Сеня всё время стучал на машинке и сочинял свои пьесы. Одну я прочитал: «Дочь Монтесумы» — понравилось, даже носил в школу. Позднее на даче дядя Сеня рассаживал нас на веранде, дожидался внимания и начинал читать в лицах, очень входя в роль. Когда делал глубокие паузы и поднимал глаза, всегда смотрел на меня. Я часто испытывал неловкость, замечая, что он видит уснувшего рядом папу. Когда читал комедию, мог от смеха упасть на пол, если драму — плакал по-настоящему.

Однажды во дворе я мастерил вертушку для флюгера и топором рассёк среднюю фалангу на указательном — кровь побежала ручьём. Я в дом, а там взрослые за круглым столом пишут «пулю». Вбегаю, правой рукой держу левую, весь в крови, и вижу, как папа съезжает со стула в обмороке, мама убежала, а Сеня быстро мухлюет перекладывая карты: ему всегда не хватало одной взятки. Бинтовала невозмутимая мама Роза.

            Дома я всегда пил чай из стакана в серебряном подстаканнике, очень тяжёлом и красивом, в стиле модерн с клеймом «ВИП» мастера Путяткина. Однажды дядя Сеня его забрал и улетел с ним в Америку. Ещё в Америку улетели два кольца с огромными бриллиантами, купленными у Мишелевичей. Всю компанию в Нью-Йорке встречала родная сестра Полина и после трёхдневного знакомства с городом повезла брата во Флориду, где у неё в Майами-Бич сдавались в аренду сорок домиков. По приезде вдруг выяснилось, что одна из постоянных пар  отказывается от аренды из-за старого холодильника. Полина распорядилась, и в течение часа холодильники во всех домах заменили. При этом дядя Сеня в Майами-Бич не задержался: они с Полиной не сошлись в цене, и догуливать пришлось в Нью-Йорке. Большой город Семёну не понравился: шумный, мрачный, не красивый. Зато была возможность предложить пьесы - не заинтересовали, оно и понятно: американская сцена очень примитивна - смеются там над ерундой:

     – Вышел один такой в смокинге - читает стихи, а другой сзади подкрался и вылил ему на голову ведро воды - все хохочут”

Закончив фразу,  дядя Сеня смешно поднял плечи к ушам и вытаращил глаза.

     – А знаете как Полина куру готовит: купила самую жирную, всё срезала и под стол скинула - остатки сварила.

 Из заранее оговорённых двух месяцев пребывания у сестры, брат задержался только на месяц, зато непотраченные средства забрал товаром и вылетел к родным пенатам.

               Встречал дядю Сеню я. Тогда, в 1966 году, можно было наблюдать выход пассажиров из самолёта и следование их к зданию аэровокзала пешком. Дядя Сеня был великолепен: серый Борсалино, огромные роговые очки, серый двубортный костюм и светлые туфли, плащ на сгибе локтя — настоящий драматург. А волосы… у нас тогда таких не было: пепельно-серые с голубизной. Когда вынесли багаж, чемодан оказался мне подмышку — тогда я был удивительно сильным и дотащил его до машины сам. Приехали на Верейскую, а там в маленькой комнате все родственники. Опоздал только Миша из Армавира, он приехал на следующий день с заявлением: раз Полина общая сестра, то и содержимое чемодана нужно делить поровну.

           Примерно в это же время в Москве с визитом был некто Ошер Каганер из Израиля — родственник. Программа пребывания включала и музеи Ленинграда, это был случай прийти в гости и к нам. За ужином ветераны Первой мировой разговорились, и после душевной беседы Семён Захарович был приглашён посетить историческую родину. Летом 1967 года дядя Сеня прилетел в Израиль. Ошер встретил, привёз к себе домой и познакомил со своим сыном Шимоном по прозвищу Кача. Шимон, полковник десантных войск, третьего июня 1967 года, за два дня до начала боевых действий, прокатил дядю Сеню по всем приграничным позициям. Потом была Шестидневная победоносная война, празднование и возвращение домой.

           В аэропорту встречал его опять я, легко одетого и без чемодана. На выходе распашная дверь обратным ходом зацепила ногу, дядя Сеня споткнулся, упал с лестницы и разбил голову. В медпункте наложили повязку, ко времени прибытия на Верейскую она напиталась кровью, и, к ужасу родственников, они увидели перед собой раненого в голову героя. Да, война не первый раз оставляла на его теле следы.

 
           Прошло много лет, я занимался ремонтом школ к началу учебного года, и на большой подряд мне не хватало плиточников — дал объявление. Звонит некто, готовый взяться с бригадой за работу. Договорились о встрече у метро на Сенной. Подхожу. Звонит этот некто и говорит:

— Я у афишной тумбы, такой рыжий…

Первое, что пришло в голову: «рыжий — ненадёжный». Зашли в кафе, обсудили детали подряда, я выдал ему аванс, сорок тысяч, он заполнил «приходник» и оторвал мне корешок. Больше я его не видел.