Глава 8 Довёл

Витю решили позвать к нам якобы просто «на чай» — Клавдия Дмитриевна побоялась говорить напрямую, помня, как он отмахивался от её собственных предчувствий, а незнакомым людям, рассудили мы, поверить иногда проще, чем родной матери.
Он пришёл — крепкий, загорелый, лет двадцати пяти, с той уверенной, чуть насмешливой манерой, которая бывает у молодых мужчин, ещё не знавших по-настоящему страшных потерь, хотя брата он, конечно, потерял, и потерял тяжело — просто горе у таких, как он, быстро прячется за бравадой.
— Мать вам, наверное, наговорила про сны свои, — сказал он, едва усевшись за стол, не дожидаясь, пока разговор сам подойдёт к теме. — Она мне все уши прожужжала. Я, если честно, думал, вы её отговаривать будете от этой мистики, а не подпевать.
— Мы не подпеваем, — сказал Геннадий ровно. — Мы бы хотели, чтобы ты знал одну вещь, прежде чем поедешь на тот рейс. Про серпантин за Каратау.
Витя усмехнулся, но усмешка вышла напряжённая.
— Там брат разбился, я знаю. Думаете, я не понимаю, куда еду? Я туда специально нанялся. Хочу тот поворот своими глазами увидеть, понять, что там случилось. Не суеверие это у меня, а... — он замялся, подбирая слово, — долг какой-то, что ли. Перед ним.
Тамара и Геннадий переглянулись — и я поняла, что это меняет всё: Витя ехал туда не по незнанию и не из бравады, а из собственной, невысказанной вины перед братом, о которой он и сам, возможно, до конца не отдавал себе отчёта.
— Тогда тем более, — сказала я тихо, — тебе нужно знать, что там будет не просто опасный поворот. Там будет твой момент — тот самый, когда решится, повторишь ты его судьбу или нет. И решение уже сейчас можно изменить, если знать заранее, в чём была его ошибка.
Витя посмотрел на меня долгим, уже не насмешливым взглядом.
— А вы знаете, в чём была его ошибка?
Мы не знали. Пока не знали.
— Ещё нет, — призналась я. — Но узнаем. До твоего рейса.
В этот раз в сарай пошли вчетвером — Клавдия Дмитриевна настояла, чтобы Витя был с нами, хотя он и держался скептически до последнего, до самого порога, пока не увидел, как Геннадий, входя, машинально пригнул голову, будто прожил в этой постройке всю жизнь и знал каждую её особенность.
— Нам нужно узнать про поворот, — сказал Геннадий негромко, обращаясь в темноту, как обращаются к кому-то знакомому. — Про брата Вити. Если можете показать.
Тишина держалась дольше обычного. Витя рядом с нами переминался с ноги на ногу, и я слышала, как у него участилось дыхание — не от страха ещё, а от того особого напряжения, с каким ждёшь, что вот сейчас окажешься неправ во всех своих насмешках.
А потом — резко, без предупреждения, — у меня перед глазами будто мигнул кадр чужой памяти, не снаружи, а прямо внутри головы, как это было в прошлый раз с фразами Марии Степановны, только теперь вместо слов — картинка.
Дорога, серпантин, вечер, почти ночь. Фары высвечивают асфальт узким конусом. И вдруг — не встречная машина, не занос, не лёд на дороге — а телефон, вибрирующий на приборной панели, экран, засветившийся в темноте кабины, имя на экране, которое я не успела разглядеть. Рука тянется к телефону, на долю секунды взгляд уходит с дороги — именно в тот момент, когда нужно было вписываться в поворот.
Видение оборвалось так же резко, как началось.
— Он на звонок отвлёкся, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, будто я не до конца ещё вернулась оттуда. — За секунду до поворота. Кто-то позвонил, и он посмотрел на телефон.
Витя вдруг побледнел так, что это было заметно даже в скудном свете фонаря.
— Это я звонил, — сказал он еле слышно. — В тот вечер. Мы поругались с ним накануне, я извиниться хотел, позвонил, а он не взял трубку сразу... — голос его сорвался. — Я думал, он просто не хочет со мной разговаривать. А он, получается...
Он не договорил. Опустился прямо на землю сарая, на колени, будто ноги отказали разом.
— Я поеду, — сказал Витя, поднимаясь с колен и вытирая ладонью лицо, хотя в темноте не разобрать было, слёзы это или просто пот. — Именно теперь поеду. Раньше это было бы... — он подбирал слово, — вроде спора с судьбой. А теперь я знаю, в чём была его ошибка. Значит, могу её не повторить.
— Витя, — начала было Клавдия Дмитриевна дрожащим голосом, но он покачал головой, не дав ей договорить.
— Мам, я не в омут головой кидаюсь. Я теперь знаю то, чего не знал брат. Телефон в бардачок положу, выключенный на весь тот участок. Хоть весь мир гори — не возьму трубку, пока не пройду поворот. Это ведь я могу сделать, правда?
Геннадий кивнул, медленно, будто взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.
— Можешь. Но одного этого мало, Витя. Ты ведь не просто мимо опасного места проехать хочешь. Ты вину свою везёшь туда, вместе с грузом. А с виной так просто не разминёшься, знак не установишь.
Витя посмотрел на него долгим взглядом — и в этом взгляде была уже не насмешка, а что-то похожее на благодарность за прямоту, какой ему, видно, давно никто не предлагал.
— А что мне с ней делать? — спросил он тихо.
— Скажи ему, — сказала я, кивнув в темноту сарая. — Прямо сейчас. Пока место открыто.
Он замер, будто эта мысль до сих пор не приходила ему в голову как нечто возможное — не абстрактное «поговорить с покойным братом», а вот прямо сейчас, стоя в этом сарае, произнести то, что не успел сказать за годы молчания.
— Прости, — сказал он наконец, и голос его сорвался на этом единственном слове. — За тот звонок. Я не знал. Если бы знал — да я бы...
Он не договорил. А сарай ответил ему не картинкой на этот раз, а простым, тёплым порывом воздуха, будто кто-то невидимый на мгновение обнял всех четверых разом — без слов, без образов, только это ощущение, после которого напряжение в комнате как будто разом спало.
Фонарь мигнул в последний раз и погас сам — не от нехватки батареек, а как гаснет свеча, когда всё, для чего её зажигали, уже сказано.
Через месяц Витя благополучно прошёл тот самый серпантин — я знаю это, потому что он сам заехал к нам, привёз домашнее вино и рассказал, что на середине поворота, там, где, по его расчётам, брат потянулся к телефону, он вдруг почувствовал, совершенно отчётливо, что в кабине рядом с ним кто-то есть. Не увидел, не услышал — просто почувствовал, как чувствуешь присутствие человека в тёмной комнате.
— Довёл, — сказал он тогда, странно улыбаясь. — Через тот поворот меня будто кто-то за руль подержал.