Очумелый

Предисловие.

Они появились недавно, эти небольшие, но очень добрые монстры. Каждый из них обладает определённым талантом и может увлечь читателя в собственную повесть. Это небольшое произведение, состоящее из двух сезонов (второй сезон уже в стадии подготовки к написанию), посвящено Очуму. Вот он такой, как есть в первой главе, затем появляются следующие герои, такие же интересные — читатель проследует за ними и убедится сам в их человечности.


Глава I

Знакомство с главным героем и жителями бандитского логова.

       Его так звали не потому, что назвали родители, и не потому, что хотели обозвать, а по инородному принципу: работать надо как очумелый. Таких «очумелых» насчитывалось немало, одним из них был этот. Родители назвали его… впрочем, договорились уже, что не будем об этом вспоминать, других «очумелых» тоже, скажем только «наши» и всё. И так, Очумелый получил задание внедриться в банду. Таких банд много, а эта, одна из них — самая вредная для правительства: творили беспредел — пили и гуляли (у нас за это даже не сажают). И вот Очумелый, облачась в праздничное платье (Ну, как это можно назвать костюмом?), пошёл на встречу к главному, назовём его Орошником, но это была дама и носила вполне женское имя, по-нашему не произношу: некрасиво звучит. Очумелый знал её, виделись не раз, а теперь в банду к ней запросился.
— Ладно, — сказала она, — вступай, только помни: половину прибыли мне — остальные, как хочешь.
Деньги ли это были — мы пока не знаем. Очумелый согласился, но он тоже не знал, чем его заставляют делиться: согласился и всё.
— Попадаешь в моё распоряжение, — добавила она уже уходящему новичку, — и не забывай кланяться мне.
Вот этого Очумелый не ожидал: конструкция его шеи не позволяла оглянуться, и он поклонился дверям. Надо сказать, от первого поклона многое зависело — и продвижение по службе, и почёт среди бандитов, но об этом новичок даже не догадывался. Бандитесса горько вздохнула: «Не мой», — он ей нравился, а тут такой просчёт.

Но просчёты только начинались. Выйдя к команде, он обнаружил на себе недоумевающие взгляды: давно так не одевались, даже в далёкие «коленчатые» годы* (все знают о них?), так стеснялись показываться на «людях».
— Откуда ты такой вырядился? — спросил самый опытный (его так и звали «Опытный»).
Очумелый сразу ответил: за словом в карман не лез.
— Из чрева матери, — про костюм он и не подумал.
— Понятно, — сказал Опытный и отвернулся.
Другой, ещё не имевший клички (молодой), поинтересовался:
— И много таких, как ты, из чрева мамы твоей вылезло?
Очумелый задумался:
— Семь или шесть.
— Понятно, — сказал молодой и отвернулся.
Замечу, никто не смеялся, не принято было смеяться над шутками, некоторые из них шутками не считались.
Платье немного тесно в плечах: куплено было давно, поэтому лопнуло по шву.
«Ничего, — подумал Очумелый, — дома зашью».

— Жить будешь здесь, — сказал привратный (он стоял при дверях, поэтому его называли «Привратный»), — он распахнул дверь в комнату и втолкнул гостя, — скоро будешь с ним жить.
На новичка уставились глазёнки (их много и все с горошину) членистоногого существа: на рака похож, только без клешней и в воде не нуждался, совсем.
— Проходи-проходи, — промяукал лупоглазый (его так и называли «Лупоглаз»), — устраивайся по-настоящему, по-моем’у жить будешь.
«Так», — подумал Очумелый, но постеснялся спросить: это как?
— Ты его не слушай, — сказал Привратный, — хотя, как хочешь.
Дверь в комнату закрыл и ушёл.
— Платье сними, так лучше, — дискантом «пропел» Лупоглаз.
— Там одна майка, — признался Очумелый.
— Вот-вот, так лучше.
Раздеваться, даже при друзьях, Очумелый стеснялся, а тут…
«Ладно, — подумал Очумелый, — он даже на человека не похож, разденусь».
А на майке штамп (как на нашем больничном белье: больница такая-то, отделение…) «очум…» — всё остальное смазано от многочисленных стирок (ну, вы понимаете: новое не дают и не проштамповывают).
— О-о-о! Очума! Привет, Очума! — быстро прочитал, что смог, новый сосед.
«Откуда он меня знает?» — подумал Очумелый, но задумываться подолгу не привык. Ответил:
— Привет.
— Давай будем дружить? Потом будем лизаться? — и захохотал нарастающим смехом.
Вдруг за стеной зашевелились.
— Эй вы, там! Спать будете?!
— Будем-будем, — поспешил с ответом Лупоглаз и шёпотом пояснил, — а то придёт, будет играть и лизаться любит (наврал, конечно), — от последних слов он прищурился всеми глазами и замотал, как мог, головой (лучше сказать — глаза забегали).
Очумелый слабо мог представить, что означает «лизаться». Он мог, конечно, предположить, но это совсем другое.
— Ты ложись, а я тебе на живот лягу, там тепло, тебе понравится, — Лупоглаз подмигнул одной стороной глаз, — ты тёплый, — сказал, как только устроился.
— Не очень, вообще-то… — он хотел рассказать про маму, но Лупоглаз уже дремал, а потом стал подсвистывать (лупоглазы все такие: спят со свистом).

То ли свист был убаюкивающий, то ли спать очень хотелось, но весь отсек со многими камерными кабинами мирно захрапел, пока не прозвучал гонг (то ли к обеду, то ли к ужину — не разберёшь: часов ни у кого не было). Время определял Голодный: как захочет есть, всех зовёт, его за это любили, потому что голодным он был всегда. Все дружно вставали и бежали к стойкам. Там уже наливали и накладывали, кому что нравится.
— Лупоглазу вот это, — строго посмотрел и предупредил Распределитель (надо ли говорить, что именно он распределял, кому куда садиться и что можно есть).
А поскольку за малый рост Лупоглаз был обозван (именно так) Прыгунком (а это обидно для обладателя прозвища), ему ставили пищу, ну, почти под стол. На этот раз он восседал на руках у Великого Воителя (так он стал считать Очума впоследствии), и лезть под стол «Воитель» не дал соседу по кабине. Вышло так, что, услышав гонг, слегка напуганный от неожиданности, Очумелый, не думая, схватился за живот (именно на нём спал Лупоглаз), схватил соседа, прижал к груди и выскочил в коридор, выстраиваясь в колонну спешащих поесть бандитов (не будем забывать, что это банда всё-таки, а Очумелый в ней подсадной, шпион, так сказать). Такой чести Лупоглазу не оказывал никто, ни один сосед (соседей было много, но никто не мог с ним ужиться: уж слишком тот лизаться любил).
Очумелый достал из-под ног тарелочку с едой для Лупоглаза, поставил около своей миски и опустил рядом своего маленького соседа. Это все оценили, единогласно согласились:
— Теперь залижет, — и больше не обращали внимания.
Раздавался треск и скрежет челюстей (смотря что раскусывали), никто не проронил во время еды ни слова.


• «Коленчатые годы» — это (годы, о которых не хочется вспоминать) когда на коленях молили правителя подать в отставку.


В следующей главе читатель найдёт много разгадок, а также получит новые загадки, поэтому читайте и узнавайте, что было дальше в этом бандитском логове.



Глава II

Первое задание бандитессы. Напарник.


         Первое задание ничего не стоило, потому что это была проверка для новичков (так ему сказали). Надо было проникнуть в комитет по обороне и выкрасть документ (документы ему и так бы дали: они там валялись повсюду, даже на помойке находили, но надо было именно выкрасть).
— Очума-а, возьми меня с собой, — просил изнывающим голосом Лупоглаз (кстати, благодаря Очумелому, его перестали обзывать Прыгунком), — я хочу с тобо-о-ой…
Его давно ни с кем не брали: это была неприятная история, потом непременно расскажу. Очумелый никаких неприятностей от соседа не получал, поэтому взял по неосторожности.
Шли они вместе, потом сосед был засунут в карман (не такой уж большой оказался Лупоглаз, поместился). Идут (да, надо сказать — майку Очумелый сменил на серую фуфайку, но уже испачкал, ну да ничего). Кругом «наши» идут, здороваются, Очумелый всем кивает, чтобы не выдать себя.
— Что это, Очума, они тебя знают? — тихо промяукал Лупоглаз.
— Нет, это я претворяюсь, будто они меня знают. Надо притвориться, я притворюсь: тсс, я на задании.
Лупоглаз гордился другом, конечно, они ещё друзьями не были, но чувствовал сосед, что скоро будут.
Входить в дверной проём надо было одному (был досмотр), но Лупоглаза в кармане уже не было. «Прыгунок», — невежливо подумал о будущем друге Очумелый, но требовалось всё же его найти.
— Ох! — сказал Очумелый, увидев Лупоглаза гарцующим на бумагах — чужих документах (когда-то приходилось их охранять, не эти, конечно — поэтому было жалко смотреть). — Вот ведь… как не стыдно! Ну-ка марш отсюда! — прошипел Очумелый.
— Ты чё, Очума? — пропел в ответ Лупоглаз. — Я только перепрыгнул.
Охрана, состоящая из «наших», и офицер с бумагами оглянулись на шипение растерянного посетителя. Все кинулись искать вора.
— Вот он! Вот он! — кричали «наши» (было почётно поймать вора, за это полагалась награда — об этом потом).
Офицер, держатель бумаг, видя, как ловко преступник уворачивается от преследователей, передал папку первому попавшемуся «нашему» (а им оказался Очумелый!), предупредив, что это секретные документы по секретным канализационным люкам, ринулся с криком:
— Гони его на меня!
Очумелый вертелся на месте, разглядывая, где этот прыгунок, сорвавший ему такую операцию.
— Очума-а-а! Я здесь, — пропел слабым голоском Лупоглаз, — забери меня отсюда, а то они меня раздавят своими ножищами.
— Подожди ты! Мне ещё документы надо отдать, — по старой дисциплинарной привычке сказал Очумелый.
— Потом отдашь, — Лупоглаз цеплялся хвостом за ногу будущего друга и молил, — я боюсь, Очума.
— Ладно, бежим, потом отдам, — он быстро схватил Лупоглаза, засунул его за пазуху и бросился наутёк.
Когда он за спиной услышал: «Держи вора!» — понял, что обратно вручить офицеру документы ему не дадут, раз вор.
Дома (читай — в разбойничьем логове) они перевели дух: сердце билось у Очумелого и дробь сердцебиения слышал от Лупоглаза, он только вылезал из-за пазухи.
— У тебя сердце частит, переведи дух, — посоветовал Очумелый.
— Очума, у меня всегда так, — признался сосед, — бьётся сердце, я же маленький, а сплю у тебя на животе, чтобы ты не слышал, как часто оно колотится.
Лупоглаз был доволен, что друг заботился о его сердце.

— Так, что это? — уже услышала о прибытии с задания Орошник.
На заданиях она никогда не была, только раздавала и выписывала чеки за выполнение самых, на её взгляд, невероятных своих придумок. Это задание считала заурядным и проверочным, а вот следующее…
Ну и надо сказать, что сделала бандитесса с документами, которые, по старой привычке, Очумелый порывался вернуть прежнему владельцу, не сообразив сразу, что своё задание он выполнил на «отлично», и помог в этом его новый друг Лупоглаз. Она их сожгла, потому что знала все эти «секретные» люки как свои семь пальцев ног. Секретно это было только для самих секретных служб. Они тоже давали друг другу задания (порой самые невероятные) и выписывали за них чеки (только у них эти чеки настоящие — так думают все).
В конце главы открою ещё один секрет: Лупоглаз за это время ни разу не лизнул соседа, потому что боялся, что он уйдёт, как уходили все другие соседи. (Неправда! Один раз всё же лизнул, когда Очума спал: осторожно пощекотал хвостом у него подмышкой. Сосед улыбнулся, но не проснулся, так что, тсс, не проболтайтесь!)


В следующей главе расскажу про новые задания.


Глава III

Маленьких посылать…


       Очума с соседями сдруживался плохо: ему мешала застенчивость. Когда, например, к нему обращались:
— Очума, — теперь все его так звали, — завяжи галстук, — галстук это кольцо, закрученное вокруг головы (я же говорю — всё не как у людей).
Он отвечал:
— Не-а, я боюсь, — чего боится Очума никто не знал, но отставали.
Потом он увидел, как Лупоглаз старательно завязывает галстук вокруг головы соседа. Тот ловко закручивает Лупоглаза вокруг своей головы, а Лупоглаз держит лапками кольцо и укладывает его вокруг головы соседа.
— Ловко, — сказал Очумелый, потом подумал: «Зачем для этого нужно вращать вокруг головы ещё и его соседа?» Но потом решил, что так надо и повторил, — ловко.
Лупоглаз гордился своей нужностью, и сам предлагал помочь покрутить вокруг головы галстук. Сам он галстук не носил и Очуме отсоветовал:
— Голову жмёт: понимаешь?
Очума понял.
Следующее задание дали, как назло, не ему, а младшему брату (в друзья не записал, а братом назвать не побоялся, Лупоглаз обиделся: братьев у него тьма тьмущая — мать наметала, а друга ни одного, но потом согласился: «Ладно», — сказал).
Очумелый специально так сделал: братьев своих он не любил, они его дразнили, даже младшие. Лупоглазу было положено пока так, а потом видно будет.
— Очума, пойдёшь со мной, а? Мне что-то боязно.
— Ладно, постою в стороне, — потом сказал, — а маленьким дают это?
— Вчера давали, — потом задумался, — но ходил не я.
Друзья помолчали.
— Может, я за тебя возьму, а? — что-то пришло ему в голову. — Маленьким точно не дают, я видел сам.
Дело в том, что будучи на службе, Очумелый сам не давал маленьким — ничего не давал: «Не положено», — говорил и посылал к чертям. Это, вы думаете, фигура речи, но черти есть, они-то и дают разрешения маленьким (ни одного ещё не дали, но(!) обещают всегда).
— Мне даду-у-ут, — сказал утвердительно Лупоглаз: он тоже подумал о чертях.
— Может, сразу туда? За разрешением? — Очумелый решил, помогать так помогать.
У Лупоглаза на глазах появились слёзы, и он замотал горошинами в стороны.
— Нет, Очума, черти не разрешают, им запрещено разрешать таким, как я: понимаешь?
Очумелый хотел заплакать вместе, но расхотел, спросил:
— Почему?
— Я слышал, они заботятся о нас, маленьких, и не дают никому играть.
— А ты сказал бы, что мать послала.
— Очума! Мама такая же маленькая, как я, — и заплакал.
Они сидели и вытирали наворачивающиеся слёзы Очуме, потом Лупоглазу, а поскольку слёз не было, они только тёрли друг другу глаза по очереди.
— Очума-а! Я так больше не могу, мне грустно.
Очума взял на руки маленького братца, покачал, и он уснул.
Орошник увидела, что задание не выполнили, а претендент на награду спит на руках, убаюканный.
— Так, быстро все ко мне в кабинет по очереди! — распорядилась она, велела «взрослого мужчину» поставить на пол и идти строем.
Они пошли. Орошник злилась недолго: как только дошли до двери, забыла, зачем зашли.
— Всё, идите, — распорядилась она.
— Ладно-ладно, я пойду, — стал настаивать Очумелый, — таким, как ты, не дают…
Лупоглаза осенило:
— Я пойду, но, как в прошлый раз, буду сидеть в твоём кармане: договорились?
— Получается, что ты покупатель, а я твой старший… товарищ.
— Во-во! Товарищ! А то какой ты мне брат? Ты во! — и показал лапками «до неба».
Они весело вернулись, карман порвался: слишком ёрзал Лупоглаз от нетерпения, но он держался хвостом и придерживал лоскут кармана, чтоб не оголиться перед продавцом. Накупили спичек и стали ими играть. Подожгли простынь, еле потушили и отнесли оставшиеся после игры спички на кухню. Там отказались их принимать, сказали, что не полный коробок, и махнули рукой: «Маленьких посылать…»
Бандитессе доложено было, что коробок неполный — задание выполнено не полностью, она махнула рукой:
— Маленьких посылать… — и тут же забыла.

Глава получилась грустная, следующая будет веселее.



Глава IV

Новое назначение Очума и помощь брата.


       Он был весел, но не только он — все, но веселились они по-разному: Очумелый был рад новому назначению, остальные просто радовались…
Назначение было серьёзным: нужно было стеречь всех маленьких, чтобы они не разбежались. Бандитесса определила, что Очума (она приняла это имя) был расположен к маленьким, и решила последовать указу старейшего (был такой, но никто о нём не знал, но узнают со временем) назначить его (откуда узнал?) главным за малолетками (сам так называл маленьких, думал, со временем вырастут). Но судя по тому, что рост был незначительным и то вширь, он изменил своё мнение на подходящее: все маленькие должны подчиняться старшему, и лучший кандидат был Очума — защитник маленького Лупоглаза. Были ещё Лупоглазики, но с ними никто не считался и имён никому не давали. И вот над всеми был командующим Очум (последняя гласная иногда «съедается»). Он был счастлив, но лупоглазики не знали истинную сущность Очума (оставим так для лучшего восприятия) и боялись, пока Лупоглаз не сказал им:
— Слушайте меня, Очум мой старший брат — повинуйтесь мне, и я предоставлю… (дальше он говорил несусветную чушь — не будем об этом).
Не надо говорить, что они согласились: брат всё-таки.
— Ладно, ладно, говори, что мы должны делать?
— Во-первых, — подумал хорошенько и передумал говорить «приносите мне вкусненькое», но сказал, — приносите всё, что вызывает сомнение, — и стал перечислять — туда входило и вкусненькое, — и не надо приносить, — перечислил невкусное, — и никогда не несите горшки с цветами (что это ему пришло в голову?).
Запомнили только горшки с цветами: маленьким две мысли в голове не умещаются — Лупоглаз в этом смысле уникум.
Ну и пошло… Почему Очума ещё держался? Да потому что Лупоглаз был в курсе всех «нововведений», которые сам и устраивал, но говорил:
— Очума, брат, тут такое дело: братья мои решили построить плотину.
— Какую плотину? — Очума не ведал подвоха, поэтому доверял брату (другом не называл, смотри предыдущую главу).
— Какую плотину, — и уже более задумчиво, — какую плотину, — и вдруг оживившись, — а такую! Очума! Они хотят забаррикадировать нас!
— Как это? — Очума жевал насос (это не тот насос, что у нас качает воду, насос у них… жвачные животные знают) и при этом причмокивал губами, — поясни.
Лупоглаз принялся объяснять, но потом выразился просто:
— Нас сдадут, — он вскочил и стал размахивать лапками, — всех, всех сдадут, Очума! Мы что-то должны делать.
— Они твои братья — делай.
Зачем он это говорил? Какие последствия… ай, ай!
После этого Лупоглазу оставалось только развести двумя лапками:
— Что остаётся? Придётся спасать самому, — вздох был глубоким, и свист услышали в соседних кабинах.
— Потише можете?
— Тсс, — Лупоглаз озирался, — могут услышать.
— Кого? — Очума громко чавкнул. — Меня?
— Нас, тсс!
— Ну…
Разговор не состоялся: мешали соседи: «Потом…» — решили друзья.
Но потом — это никогда, и Очума забыл: порядок наводил брат.
Первое, что он сделал, — построил войско (ну да, такое себе войско из маленьких, но они имели жало, Очума не знал — Лупоглаз тоже имел жало, но скрывал до времени). И когда в первый раз он их вывел на строевой смотр — командующий был ими доволен.
— Ты молодец, Лупоглаз, с плотиной ты справился как нельзя лучше, — и, как командующий, осведомился, — слушаются хоть?
Лупоглаз покраснел:
— Только тебя.
— Ну-ну, научишься, — похлопал одобрительно, но хвалить не стал.
День за днём шли незаметно и вдруг.
— Кто это нагадил?! — бандитесса увидела на своём шлейфе кляксу, клякса была большая, заметная.
— Всё, Ваше Величество, — слуга, когда сердилась госпожа, всегда её так называл, — устраню.
— Нет, — настаивала бандитесса, — позовите сюда того, кто это сделал!.
Надо было найти преступника и решили позвать самого смышлёного — Очуму.
— Скажи мне, Очума, кто бы мог это сделать? — она всё ещё была сердита, и гнев свой не забывала (почему-то).
Очума задумался.
— А я знаю, — вылез из кармана (он теперь всегда туда залезал, когда Очума шёл к бандитессе), — помнишь, ты мне говорил? — Очума не помнил, но сделал сосредоточенный вид.
— Ну-ну? — всё, что он произнёс.
— Ты мне сказал тогда: «Лупоглазик, брат мой… — дальше на пять минут была речь из нечто подобного и закончил, — это зреет заговор, я чувствую, а чувствуешь ли ты, мой брат? Я тогда сказал: я чувствую тоже, — и стал сморкаться (мы знаем, со слезами у обоих было плохо).
— Ладно-ладно, Лупоглаз…
И чтобы брат не сказал лишнего, названный брат вонзил ему жало в самое (у нас там было бы сердце, но у Очумы был желудок).
— Ой! — сказал он и пошёл покушать: от жала этих членистоногих может быть разная реакция — у него такая.
— Очума! — окрикнула бандитесса. — Ладно, иди.
Дело закрутилось: искали виновных и уже не порчи имущества, а заговорщиков против устоев бандитского сообщества. Надо ли говорить, кто главным был назначен в поисках оных?
Но не все были согласны. Смутное чувство, что их дурят, возникло у всех старожилов бандитского гнезда.
Очума был хорошим братом, чего нельзя сказать о Лупоглазе. Строевые смотры он проводил сам, надевал на себя мундир и ходил взад и вперёд перед строем. Выслушивая самого себя, говорил:
— Братья! Мои маленькие друзья, сегодня как никогда хороший день. У меня и моего дру… (не договаривал, конечно) старшего брата есть цель из каждого из вас сделать солдата, — и начинал орать, — стройсь!
Свист слышали в коридоре, и пока он им не надоедал, молчали. Впоследствии строевой шаг сменился на строевую песню, и что тут началось… Орошник запретила громко петь, особенно маленьким.
— Тогда мы заменим… — Лупоглаз задумался: на что бы заменить строевую песню? Решил усилить чеканный шаг: полы каменные — выдержат.
Топот слышался, но свиста уже не было — пусть топают, отстали.
Маленькие занимались, тащили вкусненькое боссу (думали, что тот Очума кормит ими), а блох и невкусных мышей (собирали убитых только) укладывали в кучу. Куча подвержена разложению, и запах донёсся до Орошник.
— Что это?! — закричала бандитесса.
— Моя принцесса, — слуга знал, в каком случае как назвать, здесь он не виноват, как со шлейфом (смотри выше), поэтому ранг уменьшил (принцесса меньше Её Величества), — это маленькие тренируются в поисках съестного.
— А что, их не кормят? — поинтересовалась бандитесса.
— Кормят, только они ищут себе вкусненького.
— Пусть ищут, — согласилась принцесса, этот титул ей понравился больше, — главное, чтоб! — она подняла вверх указательный палец, и слуга поклонился.
— Будет сделано, Ваша Премудрость, — видя не сходящую с лица улыбку, он принялся отвешивать поклон за поклоном.
Однако слуга всё-таки заглянул в вотчину её подчинённых, прикрыл ноздри и помахал ладонями (их было несколько): «Уберите-уберите». Маленькие не поняли: приказы так не даются, и в ответ приветствовали, выбрасывая лапки вперёд, все по очереди.
Слуга Орошник махнул рукой, мол, бесполезно, всё равно не поймут, в ответ замахали тысячи лапок. До Очума информацию доводить не стали, да и говорить, кроме Лупоглаза, никто толком не умел, только свистели. Куча воняла по-прежнему, усиливая свой запах с новой порцией невкусненького. И надо же такому быть: Очума поскользнулся на куче и «уволил» нескольких бойцов сразу (так сказали, не говорить же…), после этого кучу разобрали, «уволенных» тоже унесли.
Одно задание они всё же выполнили успешно — очистили слив. Чего там только не было: и носки, и старые одеяла, и трупы животных. Всё это красовалось в куче, а теперь и её разобрали. Только хвалить маленьких было некому: невидимые герои для горожан.
Лупоглаз был доволен: после падения Очума стал добрее к нему, стал ласкаться.
— А что, Лупоглазик, расскажи о себе или какую-нибудь сказку.
А Лупоглазу понравились обе просьбы, и он совместил их в одну.
— Однажды, — начал он сказочный рассказ о себе, — это было давно, сорок лет назад…
— Хорош заливать, — застучали соседи в стенку, — тебя ещё на свете не было, сорок лет — скажет тоже…
— Они нам не дадут говорить, пойдём отсюда, — Лупоглаз хотел отвести друга в другую кабину, с другими соседями.
Но Очума не хотел вставать: он лежал хорошо.
— Эй вы, сами уходите! Я слушаю! Продолжай, Лупик, — такого никто не ожидал от Очума, и соседи притихли.
Воодушевлённый Лупоглаз стал продолжать:
— Я тогда служил моряком. Очума, я плавать умел, — за стеной захихикали.
Очума постучал в стенку:
— Не мешайте, я слушаю.
Поволновались и утихли.
Лупоглаз продолжил:
— Плавал я, плавал, плавал я, плавал…
Очума захрапел, Лупоглаз свистнул в последний раз и улёгся на живот к другу, прошептал: «Завтра расскажу, Очума».


Следующая глава будет посвящена сказочной истории, рассказанной Лупоглазом.



Глава V

Продолжение сказочной истории, рассказанной Лупоглазом в предыдущей главе. Красотка и дорогой подарок Лупоглаза.


— Очума, главное — наберись терпения, — предупредил Лупоглаз на следующий день, — будет долгий рассказ.
— Ммы-гу, — ответил Очума и завёл руки за голову.
— Так ты будешь спать, а надо слушать… меня.
— Я слушаю, мне так удобно, продолжай.
— Давай, — закричали за стенкой, — не тяни!
— Ну так, слушайте! — Лупоглаз забрался на живот Очуме и начал. — Когда я служил моряком… и не хихикайте там! Да, служил!
— Служил он, — авторитетно поддакнул Очум.
— Служил он, — передразнили за стеной и захихикали.
— И не хихикайте, а то… — что дальше будет делать, Очума не знал, но за стеной стихли, — продолжай, Лупик.
— Вот я и говорю — служил… — прислушался, — а там еще до меня служил один с бородой.
— Бородатый, так и скажи, — подсказали за стеной.
Очум стукнул в стену, отчего она задрожала.
— Ну-ну! Не будем, — и на этом до конца рассказа из-за стенки голосов не слышалось, только сдавленные хихиканья.
— Когда… — решил продолжить Лупоглаз.
Но Очум предупредил:
— Дальше продолжай, я слушаю.
— Так я и говорю, когда бородатый сгинул, а сгинул он в пучине, меня взяли на борт… баркаса, — пояснил специально для соседей, — на баркасе хорошо служить, но холодно: ветер продувает со всех сторон.
— А это не лодка, — поинтересовался Очума, — Лупик?
— Не-а! — помотал головой рассказчик. — Баркас. И вот на нём было холодно, и еды не было… совсем.
— Как это? — поинтересовался Очума. — Совсем?
— Совсем! Но была селёдка солёная-солёная, — поморщился Лупоглаз, — мы её не ели, а выбрасывали за борт, и она уплывала… только ты не спи, Очума, я рассказываю, — вот мы голодные служим, а к нам подплыла красотка, такая как я, только хвост — во! И плавники там и там, рассказывает мне: «Мне скучно, моряк, поиграй со мной». Я ей говорю: «Я моряк и служу, мне некогда играть с тобой, красотка». Она обиделась, хлопнула хвостом по воде и обрызгала меня с ног до головы, а как я попал в пучину, я не понял даже. Плыву, я плавать умею, Очума, я тебе говорил, а она рядом, смеётся и говорит: «Ну что, моряк, поиграем теперь?» Поиграем, — говорю ей, — но только, чур, уговор — ты меня снова на ло…баркас вернёшь. «Ладно, — говорит, — верну». Ну, мы и стали с ней играть: вертела она мной, вертела — завертела совсем, я взмолился: «Давай по-другому, — говорю, — а то у меня голова закружилась». Она говорит: «Давай по-другому, я и так могу». И давай меня кружить в обратную сторону. Потом её кто-то позвал, она сказала: «Потом продолжу, постой тут!» Я стою, в воде холодно, а мне с берега кричат…
— С баркаса, — поправил Очума.
— С берега, он уже рядом был, а баркас там, — он показал на стенку с соседями. — Вот я и говорю — кричат: «Эй ты, там! Тонешь, что ли? Спасать тебя?» А я думаю — закрутит их, и кричу: «Не надо! Я моряк, умею плавать!» Они закивали и пошли прочь, а я остался. Вдруг ко мне подплывает борода, я удивился: «Чья?» — спрашиваю. А красотка тут как тут: «Моя, — говорит, — теперь игрушка». Тут я смекнул — борода знакомого моряка, значит, меня не отпустит. Очума, у меня вот такие были, — он показал.
— Клешни? — догадался Очум.
— Да. И я подумал, а что если я их сам подарю, и она отстанет.
— И вернёт на баркас, — продолжил мысль Очума.
— Да. Она согласилась взять мой подарок, но к баркасу я поплыл сам, — Лупоглаз вздохнул, — как тяжело было, Очума, с ними расставаться, но она взамен дала, — показал пару глаз, — они непарные, только с одной стороны, ну, ладно, пусть. У меня теперь лапки, а были…
— Клешни, — догадался Очум.
— Но когда появился Борода — тогда борода ещё не отросла, как было, я уволился от моряков. Оказывается, Очума, можно было не дарить, она бы и так отпустила.
— А откуда у тебя, Лупик, — старался утешить своим вопросом Очума, — столько глаз?
— Ниоткуда, — застеснялся Лупоглаз, — потом расскажу.


Следующая глава будет ещё серьёзней, Очума в ней — главный герой.



Глава VI

Было интересно слушать, как два друга разговаривали, только один(Очума) никак не хотел признаваться, что другом не будет считать никого, кроме... об этом будет другой рассказ – серьёзный.


       Однажды Очуму (тогда ещё Очумелого), снарядили в экспедицию, и ещё двух парней, таких, как он. Должны они с задания вернуться или как получится, но выполнить непременно.
— Есть! — ответили все трое и отправились к воде.
На воде держались недолго и стали тонуть. Один за другим шли ко дну, только Очума выдержал: у него рубашка не промокала: мама выстирала в клею, который по ошибке налила вместо мыла.
— Твердовата, — сказал сын.
— Ничего, зато выстирала чисто, — сказала мама с присущей ей ноткой застенчивой кротости (детей любила, а мужа боялась — вот и кротость).
Пока рубашка намокала, Очума перебрался на другой берег и выполнил задание. Взял вёсла и лодку и поплыл на другой берег домой. Задание выполнил, лодку вернул, а друзей потерял — непорядок. Как наказать? Командир придумал.
— Найди товарищей, — говорит, — и вытащи на берег, там увидим, чего достоин.
Не осмелился спорить с командиром Очума: друзей не терял, сами потонули, и он потонул бы, если бы не мамина рубашка. Как достать друзей? Думает, думает Очума, подходит к нему парень, такой как он, только моложе, говорит:
— Вот я вижу, ты Очумелый думать умеешь, научи меня думать, буду рядом, пока учусь у тебя.
— Хорошо, — сказал Очума, — бери вот это.
— Что это? — спросил молодой Очумелый.
— Это голова, берёшь, зажимаешь между пальцами и… думай.
— Так? — повторил движения молодой Очумелый.
— Так. Ну что, придумал? — Очума посмотрел внимательно в глаза. — Не так надо — руками вот так, а потом пальцы туда-сюда: понял?
— Что вы тут делаете? — командир увидел, что подчинённые не слушают его приказ.
Очума постеснялся сказать, а молодой выразился просто:
— Думать учусь.
— И что надумали? — командир уже усмешку сдержать не может.
— Я вот-так-вот её, — завертел голову руками, — потом вот-так-вот.
— Эй! Не крути так, — пытался предостеречь Очума молодого, но он так и свернул себе шею.
— Ну вот, я же сказал, — Очума покачал головой, — не надо было так думать.
Командир рассердился, но не знал, как наказать: сам спросил. «Ладно, — подумал, — потом накажу, а этот отлежится». Молодой поправился, но это было потом. Учиться уже наотрез отказывался — больно.
Тех утопленников доставать пришлось с помощью лодки, а подсказал рыбак.
— Дам удочку, тяни, что попадётся. Вытянешь, отдай удочку мне.
— Договорились.
Давай тянуть: закидывать и тянуть. Вытянул одного, другого искал долго, но как нашёл, сразу не смог поднять — тяжёлый. А этот спасённый лежит, не шелохнётся — мог бы помогать. Если до трёх дней утопленников не поднимают, они сами могут всплыть — тогда будет плохо, а эти оживут ещё. Лежит, моргает, не шевелится.
— Вижу, не спишь, — сказал Очума, — вставай, помоги, надо вытащить брата (они друг друга братьями называли).
Нет, молчит, не хочет вставать. Тогда Очум взял его за шиворот и стал трясти.
— Вставай, а то брошу назад, скажу — уже всплыл.
— Ладно-ладно, полежать хотел — помогу.
Вытянули вдвоём.
— Удочку отнесёшь, — сказал и отдал последнему утопленнику, а последний не знал рыбака — удочку себе оставил.
— Где удочка? — спросил рыбак.
— Отдал, — сказал Очум.
— Когда? Отдай сейчас.
Понял Очум, что допустил оплошность.
— Сейчас отдам, — ищет, найти не может.
К вечеру только нашёл у друзей утопленника — играли крючком.
— Отдавайте, чужую вещь надо вернуть.
— Бери, раз надо, зачем было давать тогда?
Понял Очум, что друзей у него нет и не будет, раз такие кругом.


В следующем рассказе я расскажу о странной находке, которая взбудоражила всю бандитскую верхушку.



Рассказ без главы

В нём будут рассказаны страшные вещи.


       Я не могу описать тот настрой бандитского сообщества, который предшествовал этой истории, но он был плохой.
Самым главным замышлявшим убийство, был…
Но всё по порядку.
Во всём виновата была Орошник: она приказала друзьям (будущим, конечно) выкрасть заветную вещь. У кого выкрасть, знала только она — был дан адрес, по которому надо идти и принести эту вещь ей.
— Ладно, — согласились друзья (будущие, а сейчас только соседи), — пойдём, а будет ли это этично?
Одни говорили, что не этично, другие — почему бы не украсть, но сами не соглашались ни в какую.
Вот друзья (а мы помним, что пока они никакие не друзья, а соседи) побрели по знакомому адресу. Знакомый был только один Орошник, так что пришлось его искать, бродя по улочкам и расспрашивая прохожих. Те не знали деталей визита (предстоящего, конечно), но в помощи отказывали наотрез.
«В чём дело?» — думали друзья и продолжали идти.
Наконец, пришли к мрачному строению: с двух сторон окна, а с других сторон глухо — всё заделано, даже щелей не видать.
— Наш, — вспоминая слова Орошник, сказал главный в этом деле, — здесь действительно очень страшно.
Лупоглаз присвистнул, соглашаясь.
— Войдём по одному.
— Как это, Очума, я же маленький!
— Ты лезь на балкон, вон туда, — и показал маленькому сопровождающему (ведь Очума был главный в деле), куда надо лезть.
— Я не могу, Очума, там высоко!
— Дай я тебя подброшу. Держись, Лупоглаз!
И Лупоглаз полетел к открытому балкону. Но полёт был такой сильный, что он перелетел, ударился о стену… с третьего раза получилось.
— Я здесь! — закричал воскрешённый Лупоглаз. — Ты меня спас! Если б не ты… — но слова уносились ветром и слышны были только свист и посвистывания маленького «мячика», которого, наконец, перестали бросать о стену.
— Тсс! Лупик, держись там, я приду, — выдыхая с каждым вздохом порцию воздуха, чтобы не закричать в полную силу, но Лупик что-то понял.
Сам герой, а он считал себя героем, добросившим Лупика куда надо, устремился ко входу этого здания.
— Мне надо! — сказал он, быстро взбегая по лестнице, хотя слушать было некому.
Так добрался главный герой до заветного балкона и вытащил Лупика, называя его братом. Конечно, не оскорбительно, но всё же… Лупоглаз умудрился примоститься к другу (он так считал) за пазуху и не желал выходить, когда дело требовало этого.
— Не сейчас, — говорил Лупик, — потом… — и ещё говорил, — я устал, не могу.
— Ну ладно, отдохни, — всегда отвечал растроганный герой этого рассказа — главный, замечу.
Добрались до заветной комнаты, там спал неизвестный, похрапывая с заметным придыханием, что напомнило друзьям некое существо, которое и следовало выкрасть и выкрали.
Тащить было тяжело, но друзья старались (понарошку только один — не друг ещё). И опять никто не заметил, пока тащили. Не спрашивали: «Куда несёте?» — вообще ничего.
Донесли до дому, все ждали, что принесут. Секрет был такой силы, что узнали все, даже блохи на шее у распорядителя (у него на шее росла шерсть и на голове тоже, которую он слегка выщипывал, незаметно для других, но об этом все знали, даже Орошник. Она говорила: «Да сбрей ты их!» На что он отвечал: «Не сразу, госпожа Орошник, не сразу».), так что шуму было много, когда встречали.
Главный герой торжественно внёс ношу в кабинет к Орошник, при этом собирая лавры победителя. Лупоглаз перекочевал на плечо к другу, всё время махая хвостом и кричал:
— Дорогу! Дайте дорогу!
Дорогу Лупоглазу давали, при этом скандируя:
— Привет победителю!
— Ладно, доставайте вашу ношу, — бандитесса хотела увидеть нечто другое, не такое громоздкое, и сомневалась, что оно могло вырасти до таких размеров, но любопытство пересилило, — открывайте, — сказала она.
Завёрнутый в простыню, продолжая похрапывать, показался знакомый нос (незатейливый причём).
— Что это? — спросила грозно Орошник.
— Подарок, наверное, — нерешительно, а поэтому слегка размягчённо, ответил Очум.
— Вижу, что подарок, я спросила: что это?
— Я смотритель того заведения, из которого меня вытащили вот эти, — кивнул на друзей и прихрюкнул незнакомец.
— Он смотритель! — обхватил голову лапками Лупоглаз.
— Ну и что? — всё ещё не веря в свою неосведомлённость, спросил главный, но уже не герой этого предприятия.
— Прошу прощенья, уважаемый смотритель необычайных ценностей, за моих непослушных слуг, надеюсь, вы неплохо прокатились на спине у этого, — она показала на Очума, мысленно назвав его мерзавцем, у которого не хватило мысли сопоставить украденную вещь (не выкраденную до сих пор, и где-то болтаясь полдня) с живым смотрителем неизвестно кому нужной рухляди.
Смотритель долго сопел носом, потом простил, но с условием (он показал конечность с раздвоенным копытом), что этот, с сильной спиной, донесёт его обратно на место, а то вдруг воры украдут что-либо значимое из охраняемого им пространства. Сел на шею и поехал обратно под несмолкаемый шум обитателей бандитского клана, именуемого с этих времён непредсказуемым и опасным.
Какой подарок хотела Орошник, так и осталось загадкой — потом как-нибудь расскажу.



Глава VII

Двери открылись, они открывались в обе стороны, на этот раз влево, а кто там стоял? Очума? А вот и нет – Водяк. Это новый друг Очума – другом он его назвал сразу, а было это так.


       Однажды, сырой осенью, дороги затопило водой, и все ждали, когда утихнет непогода. Заданий не давали, а Орошник дремала и чувствовала себя неплохо, хотя говорила: «Всё к чертям», — что значило — хуже некуда.
Ребята играли в карты — это такая колода, из которой надо тащить карту, и если карта кусается, дать ею по носу соседу. Надо ли говорить, что игроки все сидели с красными носами: все карты кусались — были не в духе. Очум сидел рассерженный: его не брали в игру, потому что он усталый сегодня. Так и сказали:
— Ты, Очум, сегодня устал, иди, побеседуй с другом.
— Каким? — Очум не имел друзей, поэтому спросил.
Но ему махнули рукой в сторону — «туда». Он злой бывал редко и на этот раз сердился вполсилы. «Это как?» — спросит читатель. А так, скажу я, хмурился и только — это мешало ему самому, но справиться не мог. Куда делся Лупоглазик? Он умер. Не совсем, конечно: понарошку он умирал часто — ложился спать внеурочное время и спал до гонга на еду, а потом снова умирал. А жители клуба разбойников играли в карты или тренировались на щелбаны — это игра такая: берут «покойника» (его назначают сразу, ещё до игры) и суют ему в штаны мозолистый кулак. Чей кулак, если он укажет правильно, тот и новый «покойник», а если не угадывает, получает от этого кулака щелбан, уже увесистый, так что лучше угадывать. Пробующих подглядывать наказывают по-другому: в штаны кидают кильку (замороженную вначале игры), потом она начинает шевелиться, оттаивать, и тогда начинается веселье — все хохочут до упада. А если кто не хочет подглядывать, тому кильку суют просто так, для смеха. Никто не страдает от кильки, только повар: ему вылавливать из штанов и мыть потом, а штаны меняют, и загрязнённые стирают те, кто больше всех наполучал этих щелбанов — были и такие. Интересные игры, только Очуму нигде не берут: ни в карты поиграть, ни в щелбаны подурачиться.
Сидит Очум, думает и вот придумал:
— Пойду, — говорит, — сказку рассказывать.
— Кому, говоришь? — спросил самый весёлый картёжник.
«Себе», — хотел сказать, а сказал:
— Другу.
— Так нет у тебя друзей, — сказал картёжник.
— Как нет? — спросил Очум. — Сам же сказал — «иди к другу».
— Я в шутку, Очум, не сердись, нам и так весело с тобой, пока ты сидел.
— У меня есть друг Водяк, — выпалил Очум и уставился, ошарашено глядя на всех: он в первый раз соврал товарищам по банде.
— А ну, покажи, — потребовали картёжники, карты отставили на время и уставились на вруна (все так считали).
— Сейчас покажу, сейчас…
Вот это фокус, друзья: как найти врага — знают все, а как найти друга, да ещё с именем Водяк? Это было неразрешимой задачей.
— Я найду, — сказал Очум, — и приведу его к вам.
— Ну-ну, веди, — сказали и уставились на Очума-вруна ещё сильнее.
«Нет, — подумал Очум, — не обойдётся, придётся открыть дверь и ждать».
— Я сейчас, — сказал «болтун-Очум» (его уже успели так назвать), и открыл входную дверь.
Уже было сказано, что дверь открывалась в обе стороны, на этот раз — влево.
— Вот и Водяк! — радостно вскрикнул оболганный Очум.
За дверью стоял пироженщик мокрый от слёз. Он улыбался и радостно кривил маленький рот (как раз такой, чтоб пирожное не влезало) и завопил:
— Как ты узнал? Меня мама так называла, больше никто не знал!
— Я твой друг, — сказал Очум убедительно, — вот и узнал!
— Значит, ты мой друг! — гость полез к Очуму обниматься. — Дру-у-уг! У меня никогда не было друзей.
— И у меня не было. Ты разве меня не помнишь? Я Очум, меня братья… ладно, не скажу, они меня обижали очень, особенно младший.
— И меня, хотя у меня нет братьев, но если бы были, — он помотал головой, — меня обидели бы очень, особенно младший.
Они ещё долго сверяли обстоятельства схожести, пока властный голос бандитки их не привёл в замешательство:
— Да закроет кто-нибудь эту чёртову дверь? А?
— Заходи, — сказал Очум, — будь моим гостем, потом представлю остальным.
— Очума, кто это? — спросил внезапно оживший Лупоглаз.
— Лупоглазик, ты спи, это мой друг Водяк.
— Водяк. Привет, Водяк! — Лупоглаз неохотно оживал. Что-то произошло немыслимое в его отсутствие, когда он был мёртвым: теперь у Очума есть друг, а раньше не было никого на месте друга.
— Очума-а, — протянул Лупоглаз.
— Что Лупоглази-ик, — протянул вслед за товарищем по кабинету Очум, — говори, слушаю.
— Знаешь, Очума, я кажется заболел.
— Это не удивительно, Лупоглазик, ведь ты был мёртвым, — и обратясь к Водяку, пояснил, — он умирал, стал живой, сейчас поест и снова умрёт — так всегда с ним.
— Нет, не правда, не всегда! — пропел жалобным голосом Лупоглаз. — Когда я раньше умирал, я не болел, а сейчас: кха-кха! — болею.
— Это правда, не болел, прости, Лупоглаз, я погорячился.
— У вас всё ещё играют? — поинтересовался больной.
— Во всю! — радостно похвалил игроков Очум. — Только меня не взяли, — обиженно сказал и чуть не заплакал.
— А меня берут, всегда брали, особенно на щелбаны, когда я не хотел даже — всё равно.
— Надо было сразу догадаться, — сказал рассудительный Водяк, — у тебя клешней нет, а у Очума вон какие!
— У меня их нет, потому что я их подарил, — заплакал и засвистел одновременно Лупоглаз.
— Ладно-ладно, Лупоглаз, я не хотел тебя обидеть, вот у меня, например, нет даже, — он пошевелил пальцами, — одного пальца, — он показал кисть руки с обрубленным пальцем.
— У тебя здесь шесть, — быстро посчитал Лупоглаз, — а было семь?
— Восемь, — уточнил Водяк, — даже девятый есть, но не с собой сейчас.
— А восьмой где сейчас? — не унимался Лупоглаз.
— Он на этой руке, — Водяк растопырил пальцы на другой руке.
— У-у-ух! — стал считать Лупоглаз. — Девять?
— Десять, — уточнил улыбающийся Водяк, — одиннадцатый с той руки, на ней он сидит восьмым, я его беру… переставляю… и бац! — могу печь хоть пироги, хоть пирожные — всё!
— А рот маленький, чтобы ты не ел?! — воскликнул догадливый Лупоглаз.
Очум стоял в сторонке и качал головой:
— Какие вы умные, ребята: Лупоглаз считать умеет, а ты, Водяк, печь пироги и управляешься своими пальцами как, — Очум задумался: надо ли говорить о Ленивом Удальце, который…
— Кто это, Очум? Ты никогда не рассказывал, — поторопился узнать любопытный Лупоглаз.
— Да, расскажи, Очум, — поддержал его Водяк.
— Да, да, расскажи, — застучали в стену соседи, они уже закончили игру: всем было интересно, кого же привёл Очум? Кто у него в друзьях?
— Ну, слушайте, — сказал Очум, показывая, что можно садиться.

Продолжение в восьмой главе.



Глава VIII

Повесть о Ленивом Удальце, рассказанная Очумом своим друзьям.


— Это было давно, Ленивый Удалец не жил ещё тогда.
— А когда он жил? — спросил любопытный Лупоглаз.
— Потом, — сказал назидательным голосом Очум, — потом. А началось с того, что один моряк…
— Он служил, — стали объяснять за стенкой соседи.
— Да, я служил, — подтвердил с гордостью Лупоглаз, — был моряком.
— Да, ты служил, — сказал одобрительно Очум (Водяк уважительно поклонился всем корпусом, потому что голова отстояла от тела только на два шейных позвонка), — этот моряк
, — невозмутимо продолжил рассказчик, — влюбился в деву…
— Ух ты-ы! — закричали и сразу забарабанили в стену соседи. — А ну, давай ещё!
— Ещё! Ещё! — кричали голоса совсем неблизких соседей. — Продолжай!
— Продолжу, — невозмутимо продолжил Очум.
— А она? А она? — затопали и застучали ближние соседи.
— А она-а-а?! — эхом отозвалось в почти соседних кабинетах.
— А она не любила, — громко выдохнул из себя Очум.
Громкий выдох послышался из всех кабинетов сразу.
— Но! Друзья! — оживил всех своим продолжением рассказчик. — Она не любила его, но любила другого!
— Логично, — как всегда, вовремя, заметил Водяк, чем не придал рассказу никакого шарма.
— А тут как тут, — невозмутимо продолжил Очум, — появилась старая ведьма, — дальше, на протяжении всей истории слышались только вздохи и восклицания, не прерывающие рассказа, — она-то и посоветовала злобному чудовищу заколдовать принцессу, то есть деву…
— А почему не сама? — поинтересовался Лупоглаз (Водяк согласно моргнул: его тоже заинтересовало — почему?).
— А потому что… — помедлил Очум, — он тоже умел колдовать и неплохо, поэтому ведьма ему и дала совет, сказала: «Заколдуй пр… деву, пожалуйста…».
— Ух ты! И пожалуйста сказала, — удивился Лупоглаз.
— И пожалуйста, — утвердил Очум, — она была, как вам сказать? — Очум явно подбирал слова.
— Добрая… или нет, вежливая: так?!
— Так, Лупоглаз! Ведьма была вежливая, но гуляла со всеми, поэтому её ещё звали… — тишина никем не нарушалась, все ждали, что скажет Очум, — оборотным словом, — он сделал круг пальцем по воздуху, — его ещё называют… как это?.. Ну, в общем, вспомню, скажу, — послышался всеобщий вздох облегчения, — а чудовище любил её…
— Кого любил, Очума? Деву или ведьму? — просвистел удивлённый Лупоглаз.
— Конечно деву, — догадался умный Водяк, — ведьма же она… — у Водяка много пальцев, и он каждым обрисовал круг.
— Во-во! Она… того, — поддержали за стенкой, не вмешиваясь в разговор.
— Не совсем, она ему нравилась, конечно, — возразил Очум.
— Кто? Очум! — не выдержали за стенкой и поддержали всеобщее удивление топотом.
Дальше рассказ продолжился уже в присутствии Орошник. Бандитесса не выдержала, боялась пропустить самое главное: про любовь она любила.
— Продолжай, — сказала бандитесса, она любила послушать рассказы про любовь.
Очум принялся повторять уже сказанное ранее, но Орошник его остановила:
— Не надо, — сказала, — я помню.
— Тогда продолжу.
За стеной зашевелились, стали шептать, Орошник строго приказала:
— Тихо!
И все замолчали. В гнетущей тишине Очум пытался вспомнить, с чего начал и как продолжить. Орошник поддержала последним высказыванием:
— Ты сказал: она ему нравилась.
Это ещё больше запутало Очуму.
— Кто она? — стал выспрашивать уже у Орошник забывчивый рассказчик.
Тут все из-за стены и свои слушатели стали напоминать:
— Она — это дева или, может, ведьма — ты ещё не сказал, мы тогда остановились.
— Помню-помню, а кому нравилась — я не сказал?
— Все-е-ем! — не выдержал умный Водяк.
Очум замотал головой, когда он мотал — шея вытягивалась, и ему самому было стыдно длинной шеи, и он покраснел.
— Ну, я тогда пойду, — встал на ноги Водяк и уже хотел идти.
Но Орошник крикнула:
— Сиди! — и показала на стул.
Водяк плюхнулся обратно, покраснел и сразу осунулся. Очуму стало жаль друга, и он начал:
— Влюбился он в деву, но она-то морская была, да ещё принцесса, а моряков принцессы любили, но не этого. А она любила чудовище, потому что он был рыцарем когда-то, а теперь он должен по приказу ведьмы заколдовать принцессу: теперь понятно?
Тут встрепенулась Орошник:
— Как же ты сказал… — она задумалась, — а моряк причём?
— А моряк узнал, что дева его не любит, а любит другого, — встал на защиту друга уже Водяк.
— Во-во! — поддержал Очум, — но он вмешался, решил победить злобное чудовище.
— А его любила дева, — поддакнул Лупоглаз, — как теперь быть?
— А так, — сказал торжествующий Очум, — моряк убил злобное чудовище, думая…
— Что он — злобное чудовище, — сказал находчивый Водяк.
— Во-во! — поддержал его Очум, думая, что шея пришла в норму, но она ещё крутилась и крутила голову, отчего у Очума стали подкашиваться ноги, и Орошник заботливо его усадила, остановив голову, потом направила лицо на себя, села на место и сказала:
— Продолжай.
Дальше, Очум, не стесняясь вращающейся головы (она то и дело набирала ход, но Орошник и не думала её останавливать — привыкла), добавил несколько жестов (все по делу), и получилось целое представление.
— После того, как моряк убил злобное чудовище, принцесса легла спать…
— Всё-таки он успел её заколдовать, — догадалась Орошник.
Очум возразил:
— И да и нет, может и успел, но она сама…
— Хотела спать, — вставил Лупоглаз.
— Нет, Лупоглазик, — возразил Очум, — она не хотела без него жить и уснула на век, и тут появляется…
Орошник подняла руку как на уроке:
— Можно?
— Говори, — разрешил гордый рассказчик (голову он остановил сам).
— Ленивый Удалец! — гордо объявила Орошник.
— Правильно! — похвалил Очум. — Ленивый удалец! Завтра продолжу.
— Что-то Голодного не слышно, — Орошник стала оглядываться, строго пригрозив голове Очума держаться на месте.
Раздался гонг и заревел голос Голодного:
— Все в столовую, строиться!
Водяк хотел уйти, но Орошник остановила:
— Можешь идти с нами.
Очум торжествовал, взял Водяка за руку и сразу услышал тонкий писк Лупоглаза:
— А меня? Очум, а меня?
— Идём вместе, — Водяк не знал, как «ходит» Лупоглаз всё это время, пока с ним живёт Очум.
— Мы ходим вместе, вот так, — другой рукой Очум подхватил Лупоглаза, прижал к груди, и они двинулись в столовую, где жители бандитского сообщества обсуждали новую историю, рассказанную славным рассказчиком Очумом.
— Так, — сказал Очум, после того, как слушатели наелись и вернулись к занимательному рассказу, — на чём я остановился?
— Принцесса легла спать, Очум, — подбодрил своей подсказкой Лупоглаз (он совсем привык к Водяку: за столом тот подкладывал маленькому «Лупоглазику» кусочки, похваливая, что хорошо ест) и теперь прижимался к ноге Водяка, за что был подобран и усажен на стул рядом.
Орошник сопела, глядя на приготовление: ей не терпелось узнать продолжение истории про Ленивого Удальца.
— Так, — выдохнул из себя Очум, — видя, как Орошник наливается гневом, — принцесса бы проснулась, но кто знает колдовство? Как расколдовать: кто знает? — он сделал паузу и продолжил. — Знала только ведьма, но она…
— Спала тоже, — Лупоглаз сидел совсем рядом с Орошник и получил за «это» «заряд бодрости» (щелчок), слетел со стула и прижался уже к ноге рассказчика.
Рассказчик не стал продолжать, пока не усадил непоседу на колено и продолжил, усадив и велев молчать. Орошник кивнула: «Правильно».
— Ведьма не спала, она охраняла покой…
— Другого чудовища, — догадался догадливый Водяк.
Орошник зыркнула на новичка.
— Ну-у-у! — сказала она угрожающе, отчего Водяк присел, вдавившись в стул, так что торчала только макушка.
Очум поддержал друга.
— Да, — сказал он громко, — вот именно! Это я и хотел сказать! Молодец, Водяк!
Водяк «вырастал» из стула и оправдывался, глядя на Орошник:
— Я только хотел помочь.
— И помог! — торжествующе объявил Очум. — Спасибо тебе, Водяк!
Послышались аплодисменты со всех сторон, даже Орошник похлопала. Водяк успокоился, и Очум продолжил:
— Другого охраняла ведьма, поэтому не спала, но! — он вскинул палец вверх, — она охраняла и сон принцессы: ей нельзя было просыпаться, пока…
Предположения посыпались со всех сторон, пока Орошник не высказала свою версию:
— Не поцелует её Ленивый Удалец или что ещё он там должен сделать?
Водяк покраснел и спрятался за спинку стула, изогнувшись так, что Орошник сделала ему замечание в стиле:
— Неплохо выглядишь, неплохо бы вызвать тебя, — что звучало как поощрение.
Лупоглаз посмотрел восхищённо на Водяка и захлопал глазами, водя ими вверх-вниз.
Очум продолжил, улыбаясь другу:
— Да, но он не хотел этого делать.
— Потому что был ленив, — догадался Лупоглаз: теперь он не боялся Орошник, Очум отвёл колено в сторону от бандитессы.
— Так и не так, дорогой Лупоглазик, он был ленив. Почему, дорогой друг? — это он сказал, обращаясь к Лупоглазу.
Отчего тот захлопал глазами ещё сильнее и заплакал (без слёз, как вы помните).
— Очума! Ты назвал меня другом? Да?
— Конечно, Лупоглазик, теперь ты мой друг, самый лучший, вместе с Водяком.
Все захлопали, даже Орошник.
— Как мы долго этого ждали! — кричали из-за стены.
— Наконец-то!
— Ура!
Все поздравляли друзей, но Орошник сказала: «Продолжай», — и Очум продолжил. Всё это время Лупоглаз крутился и мешал другу сосредоточиться. Наконец Водяк взял его в руки и во всеуслышание объявил:
— Раз так — объявляю Лупоглаза своим другом!
Повисла тишина, потом кто-то произнёс:
— Он не наш.
— Не наш, не наш! — затопали за стеной.
— Ну и что, «не наш», — сказала Орошник, — сделаю, будет нашим.
— Сделай! Сделай!
Вдруг кто-то крикнул:
— Мама!
Орошник заплакала: её никто ещё не назвал мамой так хорошо (дети у неё были, даже несколько, точнее — сорок, но об этом потом).
— Ладно, — сказала она примирительно, — будешь наш, — и положила руку на плечо Водяку.
Он поклонился всем корпусом: знал, как это делать (но об этом потом как-нибудь).
История закончилась быстро: столько событий, праздничный стол уже накрывался, поэтому Очум собрал всю силу и уместил содержание в одно предложение.
— Ленивый Удалец проснулся от чар: ведьму он полюбил сразу (она была всё ещё прекрасна в свои сто семьдесят лет), а она за это расколдовала принцессу и того чудовища тоже — он превратился в прекрасного принца и увёз деву в свой замок на остров, где была чистая вода для купания девы.
— Так значит, лень прошла? — спросил новый друг у Очума.
— Да, прошла, — сказал он и добавил, — кто ему даст лениться? У ведьмы крыша протекала: ей муж во! — как был нужен!
Все согласились и пошли пировать.

До следующей главы!



Глава IX


       Когда всё стихло и все улеглись спать, Лупоглаз, спавший, как всегда, на животе у Очума, спросил шёпотом, чтобы никто его не услышал, кроме друга:
— Очума, как ты думаешь, кто такой Водяк?
— Он мой друг, Лупоглазик: помнишь? Спи уже, — Очум повернулся, и Лупоглаз свалился на пол и присвистнул.
— Очума, я же здесь.
— Ой, прости, забыл совсем, — он повернулся на спину, и Лупоглаз запрыгнул на живот.
— Нет, ну всё-таки, — продолжал настаивать он, — он пекарь: так?
— Почему ты спрашиваешь, Лупик? — проснулся совсем Очум, он говорил вполголоса, так чтобы не слышали соседи.
— Тсс! — присвистнул Лупоглаз и показал на стенку (соседи могут услышать). — Так: я его где-то видел, а где… — Лупоглаз загадочно замолчал, но пошевелил усом.
— Да говори уже, не молчи, Лупик, — сказал раздражённо, но всё ещё тихо, — он наш друг, не забывай.
— Не мой, я ему не клялся, как только увидел — подумал, а потом вспомнил: Очума, я с ним дрался, и ещё он, — Лупоглаз показал на стену, — и он, — на другую стену, — только у этого память до обеда, а у того — до ужина, понимаешь, забыли.
— Ну-ну, продолжай, Лупик, — всё ещё не доверяя сказанному, Очума всё же слушал внимательно, — слушаю тебя, говори.
— Очума, он виноват в том, что сам не сказал, ведь он… — и на ухо другу шепнул, — предатель, шпион: понимаешь?
— Кто-о?! — взревел Очум. — Предатель?!
— Потише, можно? — застучали с одной стороны.
С другой:
— Пусть говорит, не мешай! Эй, продолжай!
— Очума! — яростно зашептал Лупоглаз. — Потише!
— Нет, я так не могу, Лупик! Как ты сказал? Шпион? Ну, тогда и я шпион, — зашептал Очум.
— Ты наш, так можно. Мы все знаем, кто ты, мы любим тебя таким, тем более ты нам друг — всем: так?
— Конечно так, Лупик: я ещё тогда сказал — не вернусь.
— Кому сказал, Очума?
— Себе сказал: кому ещё, Лупик?
Лупоглаз покачал всеми лапками:
— Нет, Очума, надо всем сказать, но себе — очень важно.
— Погромче! Ничего не слышно! — застучали в стены.
— Я сказал… — крикнул Очум соседям.
— Тсс! — прыгнул на рот другу Лупоглаз. — Не время сейчас, надо Орошник сказать, она объявит: я же тоже был…
— Моряком?
— И моряком был, и шпионом, тут все шпионы, только Орошник — сама гадина: ну, как тебе объяснить? Она собирает всех шпионов к себе, как только узнает, сразу забирает, а сама…
— Гадина? — догадался Очум.
— Гадина — да, но ещё она…
Тут раздался громовой голос Орошник:
— Все сюда! Знаю, не спите — пора вам сказать всю правду.
Все повалили мимо столовой в зал к Орошник. Она сидела на стуле в ярко-розовом пеньюаре и ждала, когда все соберутся. Затем она дала знак, и двери закрыли.
— Друзья, — начала она, — я должна вам признаться, что нарочно мучила вас, — она подождала, пока бандиты успокоятся, — не давала вам работать, следила за всем, что происходило, и, — она сделала паузу, — врала вам о себе: я не та, за которую себя выдавала, я…
— Упырь! — предположил кто-то из первых рядов.
— Ведьма! — предположил другой.
— Нет, Каллисто!
Орошник подняла руку, призывая замолчать всех.
— Ты хорошо сказал, — она показала на последнего «догадливого» бандита, — но это была не я, мы дружим с её сыном, а теперь скажу о себе, — она возвысила голос, и все притихли, — я ухожу и оставляю вас на усмотрение вас самих. Вы хорошие, умные, смелые, почти каждый из вас шпион, и это хорошо. Вот ты, — Орошник показала на Лупоглаза, — построил братьев, до тебя это никому не удавалось. Ты, — она посмотрела на Очума, — хороший шпион, но не сделал ни одного доклада начальству, а я слежу, — она погрозила пальцем. Дальше она перечисляла бандитов: одного хвалила, другому делала замечание, чтобы он не обижался впредь на неё, и так назвала каждого. Закончила словами: — Сейчас я раздам билеты, на которые вы всё равно ничего не купите, но можете обменять их на игры, — она показала комнаты, в которых лежали игры, куклы из тряпок и постельное бельё зачем-то. Она объяснила это необходимостью защищать постель, но никто не понял.

Получив долгожданные билеты, все пошли выбирать игры, никто не выбрал постельные принадлежности, и Орошник оставила их себе, сказав, что надо учиться всему самим, а так…
Никто не понял, зачем Орошник их собирала, но довольны были играми, одну куклу взял всё-таки Лупоглаз, сказав, что игра у друга есть, они поиграют вместе, а кукла может пригодиться. Все согласились пострадать ещё без работы и помучиться от слежки за собой. Орошник не сказала главного: она их любила и не хотела освобождать от своих чар. Последним позвала к себе Очуму и предложила ему последить за Водяком.
— Я и так слежу, ведь Водяк мой друг, — торжественно объявил Очум.
— Знаю, Очума, но всё-таки…
— Ладно, — Очум зарделся от ласковых слов Орошник.
— Ты ведь у меня умный… — умильным голосом продолжила она, — тогда скажи мне, когда придёт Водяк: понял? Что-то мне не нравится, что он дома не ночует.
— Скажу, — пообещал Очум.

Водяк точно не ночевал с друзьями. Его не было три недели подряд, а потом…

— Водяк пришёл! — крикнул первый увидевший его. — Встречайте!
Все выстроились как на парад.
— Вот что, — сказал Водяк, — я пришёл ненадолго, потом уйду, я должен вам сказать… — он оглянулся, не увидев Очумелого, продолжил, — вот и всё, собственно говоря. А где Очума?
— Он докладывает о тебе Орошник, — сказал один из бандитов, — что ты пришёл в общем.
— А-а! Я хотел сам сказать…
— А ты нам скажи, мы послушаем тебя все вместе.
— Я Орошник доложу о себе, потом вам скажу.
Бандиты разочарованно загудели: всем хотелось узнать секрет Водяка.
— Я уже доложил, — вышел из комнаты бандитессы Очум, — что ты пришёл, привет Водяк!
— Приве-е-ет! — жидко подхватили все присутствующие бандиты.
— Привет! — весело подхватил Водяк: он вначале испугался, что его не примут, а потом обрадовался, что компания его приняла.
— Вот что, — сказал Очум, — мне сказано, чтоб я тебе одному сказал, но если собрались, так уж и быть скажу, тут уж секрета… — он хотел сказать «нет».
Но Орошник строго (она всегда подслушивала) по громкой связи прикрикнула:
— Не смей рассказывать, не твой секрет!
— Молчу! — куда-то вверх сказал Очум. — Ладно, пойдём в мою комнату.
— Нашу, — поправил Лупоглаз и прыгнул на руку другу.
Все отправились следом в свои комнаты, чтобы услышать продолжение.
— В общем так, — начал Очум, — она мне сказала…
— Это Орошник, — уточнил Лупоглаз.
— Точно, — подтвердил Очум, — что мы должны с тобой внедриться в банду к Кокосу: я как служащий, а ты как пирожник. Согласен?
— Ты ещё не знаешь, но я уже в банде у Кокоса, это он приказал мне сегодня сходить к тебе и попросить об услуге… одной, — он выбрал из своих многочисленных пальцев один и показал «цифру» на нём.
— Какой? — Очум был ошеломлён: он узнал о друге нечто такое…
— Ты только обещай, что выполнишь: обещаешь?
— Если ты как друг просишь — обещаю.
— Ты мне должен сказать, кто такая Орошник.
— Орошник? — не понял Очум. — Кто такая? Как? — ты не понял ещё? Она у нас главная, бандитесса и прочее.
— Я не об этом, а о том: в чём её секрет? Понял?
Очум вздохнул.
— У нас кто-нибудь знает? — громко спросил у соседей Очум.
Лупоглаз вопросительно присвистнул.
Тишина воцарилась гробовая, потом зашушукались: он пропустил собрание, вот и не знает.
— Она подруга Каллисто, а сына её нянчила, наверное, может быть, не исключено, — сказал Очум.
— Я так и знал, не скажет, а нам надо узнать и доложить, иначе в банду не примут — тебя, я уже в банде, — почти гордясь сказал Водяк.
— Мне очень надо войти в банду, пойду спрошу…

Конец первого сезона.