105. Факир

С Ледой нас обрызгала машина.
Я спешил тогда на свидание с Шаей Викенштейн.
О Шае надо сказать, что это была очень осторожная девица с хорошей задницей и буферами.
Она жила по принципу: ты мне, я тебе.
О "вмандить пробку" я и не думал.
Так рассчитывал - спою песню, и положу руки на грудные запасы.
Я думал - и это вряд ли удастся.
Очень уж эта Шая была расчетливая фря.
В тот день я как с утра взял гитару, так и не расставался с ней до вечера.
После обеда я поехал в библиотеку, где в отделе культуры работали две приветливые пожилые (этим словом я называю всех старше 18 лет) девушки - одна белозубая, вторая с космами.
Я им спел, они налили, я влындил.
Я так и не выбрал с кем из них пофачиться как-нибудь.

Это выражение я услышал от одной дородной разбойницы на пляже в Калуге во времена Белосельской.
Мы с Вергилием Паяльниковым приклеились к двум сестрам - одна была многоопытная, видавшая виды, вторая худенькая гимнастка.
Видавшая виды могла бы нас за руку водить, как мама.
Вот от нее я и услышал слово "факир", что значит "ебарь", а для всей массы населения СССР в 1975 году - цирковой артист, волшебник.
Мы ходили с двумя сестрами по набегающим, как бы переключающимся на песочке, волнам реки Оки рядом с огромным пролетным мостом, и одна из них нас просвещала.
Ничего с сестрами в будущем не получилось - просто пляжный разговор.
Итак, с гитарой - грифом вниз, как дуло автомата, шевелякнутый, я пробирался в часы пик в другую часть города.
Стоял я на перекрестке, пережидая, когда огромный ящик с прижатыми к стеклу лицами - автобус - проедет; девушка-пешеход стояла рядом.
Перед нами была лужа.
У меня расстроилось внимание: я смотрел на лица, лужу и девушку.
И тут самосвал!
Как бешеный, он рванул мимо и обдал брызгами.
Визга, как это было в случае с Ксенией Солончаковой, не последовало.
Я взглянул на две, будто железнодорожные шпалы уложенные вертикально под девушкиным подбородком - и сказал, что  такая внимательная могла бы отодвинуться - не вставать под фонтан - вместе с ней и я бы остался сухим, замечтавшийся.
           - Я на вас понадеялся - а вы, - послал я добрый взгляд в ее глаза.
           Она улыбнулась, показав чистые зубы.
           (Как потом между ними всовывал я свой член ей в горло)!
           Мы пошли рядом.
         Куда она - туда и я, меня теперь струей из брандспойта не отшибешь. О Шае Викенштейн я забыл - пусть сама себя оглаживает. Легкий разговор. Испытанные на улицах остроты. Я был из породы "сорокалетних остряков" - так про нас когда-то Антон Павлович Чехов сказал в своих записных книжках.   
         Я глядел сбоку на шпалы и думал пустить по ним локомотив. Хорошо бы вложить мне их в ладони. Сзади встать, освободить от лифа и попробовать на вес. (Именно так оно и вышло потом, когда она встала на колени ко мне попой, и я завел ей неструганный чурбачок поглубже, и стал толкать, а ладони свои я подставил под две полупудовые сиси, просто бухнули они - я ими поаплодировал друг об дружку).
        И зашли мы с Ледой, как она представилась, к некоему Сысою, который был врач, а когда-то виашный музыкант, помещанный на Стасюлевиче. Он напоил нас маленьким чаем, и мы двинулись из его квартиры, украшенной почти луком и стрелами, дальше в проходные летние дворы, заросшие сиренью, где на одной из тропинок я неожиданно взял и поцеловал кралю.
         Когда она почувствовала, что что-то сейчас произойдет, она стала через слово вздыхать - мол, нет, нет, - слышалось, а на самом деле - да, да - что-то погибающее - отнекивающее и в то же время жизненно-утверждающее - такой парадокс. Я быстро ее обнял и поцеловал, чтоб она не успела сообразить - научился у Даши Рамировой. Она дала мне телефон.
      Я позвонил, и однажды она приехала ко мне. В полутьме я поставил ее перед висящим на стене зеркалом, мы увидели белые удлиненности, и как мои руки мнут их. Потом она села на диван, и я подступил к ней раскрытыми брюками, она взяла ртом член, и стала сосать его тихо (чтоб никто не услышал).
      - Я не люблю оральный сэкс, - сказала она, на секунду освободившись. Потом опять водила языком по головке. Я задвигался вперед-назад, я ее фачил в рот. Я был факиром.
       Магнитофон в это время играл песни моей группы, где пел я. В этой комнате была репетиционная база. Потом я принялся за груди. Я их сгрудил и начал между ними ездить,  будто прутом из цветмета. Когда я отходил с  зеббом от Леды, чтоб передохнуть, он показывал стрелой, если б был на циферблате, без 10.10.
Пел рок-н-ролл шишлик, готовый сорваться в импровизацию, и понести абракадабру.
Тяжесть хрустально-золотая ударила по дуге в стулья стоящие, и они чуть поехали - они поехали, как столы  в общежитии факультета торсионных полей от звуков басс-гитары, когда репетировали "Расстриги".
Я обнял Леду и успокоил потому что она не хотела вот так сразу после рабочего дня.
Погода была прекрасная - жизнь была ужасная. 90-е годы, каратэ, голод и сэкс. Осеннее, свежее небо, синее, и утихающее от солнечного блеска.
Мы медленно возвратились в город, и в 24.00 рядом с домом Леды я снова взял ее руку, и повел вниз - она расстегнула ширинку и достала опять - рука у нее была шершавая от работы лопатой на огороде.
Я говорил: тише, тише, - когда она двигала трубкой руки.