Глава 4. Тако, шериф и маленькое чудо

Драй-Крик был городком в четыре улицы.
Одна — главная. Одна — параллельная. Одна — совсем сбоку. И одна — сквозная, между барами.
В городе было:
— один салун с надписью «САЛУН ДРАЙ-КРИК»; — одна кузница с надписью «КУЗНИЦА ДРАЙ-КРИК»; — одна тюрьма без надписи, потому что её и так все находили; — и одна ярмарка, которая как раз сегодня открывалась.
И вот на эту ярмарку Педро и вёз свои тако.
Он поставил фургон у начала ярмарочной улицы. Открыл котёл. Понюхал. Принюхался. Посмотрел на небо. Посмотрел на котёл. Ещё раз понюхал.
— Хорошо, — сказал он. — Можно.
Алиса огляделась.
— А где тако?
— Тако в котле, — сказал Педро. — Тако — это то, что ты берёшь ИЗ котла.
— А лепёшка?
— Лепёшка выпекается. Сейчас.
Он достал из-под фургона мешок муки. Достал сковороду. Поставил на угли. Начал замешивать.
Лёха смотрел так, как будто на его глазах делают золото.
Соня подошла ближе.
— Педро, а вы каждый день так?
— Каждый день с утра до ночи. — Он месил тесто спокойно, как человек, у которого есть привычка. — Кухня — это не про еду. Еда — она везде. Кухня — это про того, кто её делает.
— А где вы этому научились?
— У мамы. — Педро раскатал тесто. — У мамы мама. У мамы мамы — тоже мама. Мы делаем тако уже двести лет. Может, больше. Может, меньше. Мы не считаем. Мы делаем.
Он положил первую лепёшку на сковороду.
Пахло так, что даже Егор — человек, которого редко что-то отвлекает, — оторвался от блокнота.
— Приятно, — сказал он.
— Что?
— Всё.
Педро кивнул.
И тут к фургону подошёл высокий человек.
Очень высокий. В широкополой шляпе. С двумя револьверами. С очень серьёзным выражением лица. Взгляд был острый и внимательный. На груди — звезда шерифа.
Он постоял. Посмотрел на котёл. Посмотрел на Педро.
И сказал:
— Педро.
— Шериф Билл, — Педро снял сомбреро.
— Ты снова со своими тако.
— Как всегда.
— Знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
Шериф помолчал.
— Я в них нуждаюсь.
Педро замер.
— В тако?
— Да.
— Ты? Шериф? Нуждаешься в тако?
— Я думал, я не буду. Я думал — человек может жить без тако. Я продержался два месяца. Я ел бобы. Я ел бифштекс. Я ел пирог с вишней. И знаешь, что я понял?
— Что?
— Что всё это — не то.
Педро очень медленно снял сомбреро и поклонился.
— Шериф. Скажи, сколько.
— Три.
— Три маловато.
— Пять.
— Вот. Пять — это уже разговор. — Педро кивнул. — Сегодня тако — один цент.
— Почему один?
— Потому что ты помнишь ту историю с лошадьми.
Шериф чуть приподнял бровь.
— Помню.
— Вот. Один цент — и мы забываем.
Шериф чуть-чуть улыбнулся. Практически незаметно, но заметно — если ты знаешь, куда смотреть.
— Договорились.
Педро начал выкладывать тако.
И вот тут появились настоящие проблемы.
Потому что вокруг фургона начал собираться народ. Сначала — двое. Потом — шестеро. Потом — двадцать. Потом — сорок. Слух прошёл по ярмарке за минуты: «Педро приехал». «Педро!» «Тот самый Педро!» «Тот, у которого тако!»
Очередь выстроилась в две улицы.
Педро работал как машина. Одна рука лепила лепёшку. Другая — накладывала мясо. Одна нога — нажимала на угли. Другая — держала сковороду. Голова — командовала. Усы — держали достоинство.
Алиса подошла.
— Педро, давайте мы поможем.
— Чем?
— Всем. Мы умеем лепить. Мы умеем носить. Мы умеем считать.
— Считать — не надо. — Педро кивнул. — Считать у меня хорошо получается. Вот лепить — да. Лепить не успеваю.
И тут — такое ощущение, что кто-то дал сигнал, — все пятеро включились в работу.
Алиса взяла на себя лепёшки. Тонкие, ровные, идеальные. Соня встала сбоку — укладывала мясо, зелень, соус, — аккуратно, точно, как будто делала это всю жизнь. Лёха начал носить тако по ярмарке — двадцать штук в руках, десять в зубах, и ещё одно в картонной шляпе. Макс встал у края фургона и считал — сколько ушло, сколько осталось, сколько заработали. Егор — удивляя всех — начал говорить с покупателями: «между прочим, тако — это интересный культурный феномен, потому что...» — и покупатели, к изумлению Педро, слушали и берли ещё.
Кот — сидел на пони.
Это не обсуждалось. Это просто было.
Кот сидел на пони. Пони стоял у фургона. И оба они смотрели на всю эту кутерьму. Смотрели очень спокойно. Как два капитана на берегу, наблюдающие за тем, как их команда швартует корабль.
—
Егор, продавая очередное тако, вдруг остановился.
— Шериф Билл, — сказал он.
— Да?
— Можно вопрос?
— Можно.
— Почему у вас тут так тихо? Я думал, на Диком Западе стреляют.
Шериф посмотрел на него.
— Стреляют, — сказал он. — Но не сегодня.
— Почему не сегодня?
— Потому что сегодня ярмарка.
— И что?
— И то, что на ярмарке не стреляют. Против правил.
— Каких правил?
Шериф придвинулся ближе и сказал почти шёпотом:
— Неписаных. — Он отстранился. — А неписаные правила — они самые крепкие. Потому что их никто не переписывает. Потому что они — как тако. Их делают руками. Их делают вниманием. Их делают люди.
Егор записал это в блокнот.
Потом сказал:
— Спасибо.
Шериф кивнул и ушёл — унося пять своих тако. Аккуратно. Как человек, который несёт что-то очень ценное.
—
К вечеру случилось чудо.
Триста тако — кончились.
Продали все. Все до одного. И не пять центов за штуку — а один цент, но зато весь город. Педро посчитал выручку, дважды, трижды. Все три раза получилось одно и то же. Он сел на ящик. Посмотрел на ребят. Посмотрел на котёл. Посмотрел на небо.
И сказал:
— Я такого не видел.
— Мы помогли, — сказала Алиса.
— Вы не помогли. — Педро встал. — Вы — вы знаете, что вы? Вы... вы... — он искал слово. — Вы как тако.
— Спасибо?
— Это комплимент. — Педро торжественно поднял палец. — Тако — это когда много всего вместе, и всё это вместе — вкусно. Понимаешь? Вот вы — вы такие же.
Лёха просиял.
Соня задумалась.
Егор записал.
Макс посмотрел на браслет.
— У нас час, — сказал он. — Пора.
Педро нахмурился.
— Куда пора?
— Домой.
— Как — домой?
— У нас есть... способ. Через аппарат.
Педро посмотрел на них.
Потом — на свой фургон.
Потом — на котёл. Пустой. Чистый. Отработанный.
И сказал:
— Возьмите тако. На дорогу.
— У нас нет денег, — сказала Соня.
— Денег не надо. — Педро достал из-под фургона небольшой свёрток. Завернул в тряпицу. Протянул. — Это вам. Личные. Не на продажу.
Соня взяла.
Свёрток был тёплый.
— Спасибо, — сказала она.
— Это вам спасибо. — Педро снял сомбреро. — Я работаю двадцать лет. Двадцать лет никто не помогал. Двадцать лет я думал, что это моя ноша, и она моя. А сегодня — сегодня она была не моя. Сегодня она была наша. — Он надел сомбреро. — Это дорогого стоит.
Он задумался.
— Но не дороже тако.
— Конечно, — сказала Соня.
— Ну, просто уточнил.
Кот всё это время сидел на пони.
Теперь он спрыгнул.
Прямо на землю. Мягко. Спокойно.
Пони посмотрел ему вслед.
Кот обернулся.
Пони наклонил голову.
Кот кивнул.
Пони мотнул хвостом.
Никто ничего не сказал. Но все — все — почувствовали, что что-то произошло. Между двумя капитанами. Что-то важное.
Кот подошёл к ребятам.
— Уходим, — сказал он.
— Подожди, — сказала Алиса. — Мы ещё не попрощались.
— Уже попрощались.
— Кот...
— Уже. — Кот оглянулся на пони. — Пока.
Пони мотнул хвостом.
И Кот пошёл к аппарату.
Аппарат — как всегда — стоял на земле. Потому что аппарат всегда стоит на земле, даже если ты на Диком Западе. Особенно если ты на Диком Западе.
Все собрались.
Макс обмотал всех верёвкой — на всякий случай. Алиса нажала кнопку. Егор поднёс блокнот ко рту и прошептал: «Если что — я записал».
Свет вспыхнул.
—
А в Драй-Крике, на ярмарочной улице, сеньор Педро сидел на пустом фургоне. Один. Смотрел вслед.
Пони стоял рядом.
Педро погладил его по морде.
И сказал:
— Знаешь, что я думаю, друг?
Пони не ответил. Пони умел не отвечать очень выразительно.
— Я думаю, что сегодня был самый лучший день в моей жизни.
Пони мотнул хвостом.
— И самый странный.
Пони мотнул ещё раз.
— И самый вкусный.
Пони согласился.
И они остались сидеть — вдвоём — на пустой ярмарочной улице. И смотреть. Как садится солнце. Как гаснет небо. Как уходит в историю ещё один день Дикого Запада.