Приплыли

    Следователь прокуратуры Боев Иван Петрович поднялся по истёртым ступеням парадного входа клиники, задержался у стеклянных дверей, пропуская санитарку с каталкой, и прошёл внутрь мимо охранника, махнув удостоверением. В нос ударил резкий запах хлорки, варёной гречки и чего-то ещё — неуловимого, больничного, от которого у здоровых людей перехватывает дыхание. По долгу службы он бывал в разных учреждениях, но психиатрические клиники всегда действовали на него одинаково: хотелось скорее оказаться снаружи, на воздухе, под небом, которое в этот сентябрьский день было низким и серым, будто потёртая клеёнка на кухонном столе нерадивой хозяйки.

Его встретила медсестра — немолодая женщина с добрыми, усталыми глазами — и провела по коридору третьего отделения. Где линолеум вздулся у стен и выбивался из-под плинтусов волнами. Почему-то во всех таких заведениях принято красить панели стен дешёвой ядовито-зелёной краской, создающей удручающий вид. Ртутные лампы на потолке коридора жужжали и мигали, будто собирались погаснуть окончательно. Из-за одной из дверей доносилось невнятное бормотание. Боев шёл и слушал, как его шаги гулко отражаются от голых стен. — Здесь, — медсестра остановилась у кабинета с табличкой «Заведующий отделением Кравцов Н. Р.» Боев постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. За столом сидел врач. Николай Романович Кравцов — лет пятидесяти пяти, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и лицом человека, который давно перестал удивляться чему-либо в своей профессии. На нём был белый халат, застёгнутый на все пуговицы, — так носят те, кто привычен к дисциплине. Очки в тонкой металлической оправе лежали перед ним на стопке историй болезни. Руки — длинные, с крупными узлами пальцев — были сцеплены на столе.

— Боев Иван Петрович, старший следователь краевой прокуратуры

— Боев представляясь, раскрыл удостоверение, положил на стол.

— Расследование уголовного дела по факту гибели людей в результате наводнения в станице Новомышастовской. Мне нужно поговорить о пациенте, поступившем к вам четырнадцатого сентября. Кравцов кивнул, не торопясь надел очки, жестом указал на стул.

— Садитесь, Иван Петрович. Я ждал вас. Глотов?

— Да. Глотов Сергей Сергеевич, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения. Проживал в станице Новомышастовской.

Что можете о нём рассказать?

Кравцов помолчал несколько секунд — не подбирая слова, а словно решая, с чего начать. Потом откинулся на спинку стула.

— Глотов поступил к нам вечером четырнадцатого. Был доставлен бригадой скорой помощи по направлению районной больницы, куда его, в свою очередь, привезли сотрудники МЧС,

— Кравцов говорил ровно, без пауз и лишних эмоций, как будто зачитывал протокол.

— При поступлении пациент находился в состоянии острого психотического расстройства неорганической этиологии. Возбуждение, дезориентация в пространстве и во времени, слуховые и зрительные галлюцинации. Никого не узнавал, не реагировал на вопросы. Периодически кричал — называл имена, звал погибших родственников. Жену, двух детей и мать — все четверо погибли. — Он сделал паузу. Дом был одноэтажный. — Вода поднялась ночью.

Боев слушал, не перебивая. Перед ним на столе лежала фотография — распечатанная на принтере, мутноватая, снятая, видимо, с экрана телефона. На снимке был человек — не мужчина, а скорее остов человека. Он сидел на кровати в больничной палате, обхватив колени руками. Глаза были открыты, но смотрели в одну точку — в стену, в пустоту, в общем, в никуда. На лице — ни какого выражения, ни боли, ни тоски. Гладкая, восковая маска, с которой смыло всё человеческое. Босые ступни мужчины стояли на холодном полу. Пижама — казённая, в серую полоску — висела на нём, как на вешалке. Волосы, тёмные, давно не стриженные, падали на лоб. На запястье — следы от наручников и иглы капельницы, синяк, расползся под тонкой кожей большой кляксой.

Это фото прислали из клиники вместе с направлением. Боев смотрел на него уже третий раз за день и каждый раз чувствовал одно и то же — как внутри что-то тихо опускается, словно камень на дно.

— Расскажите подробно, — попросил он. — Как он был обнаружен, в каком состоянии, что говорил. Всё, что помните. Кравцов снял очки, протёр их краем халата — жест механический, привычный. — Пациент был обнаружен сотрудниками МЧС на крыше жилого дома утром тринадцатого сентября. Дом наполовину затоплен. Глотов сидел на коньке крыши, обхватив трубу дымохода. Рядом — тела всей его семьи. Он не позволял никому к ним приблизиться. Когда спасатели пытались подойти, он кричал, что они живы, что нужно их согреть. Сам был мокрый, синий от холода, в одной майке и трусах. Температура тела при обнаружении — тридцать четыре и два. Гипотермия второй степени.

— Он был в сознании?

— Формально — да. Открывал глаза, реагировал на свет. Но психически — нет. Он обнимал трупы, целовал, разговаривал с телами как с живыми. Жену — по имени, называл Леной. Просил детей не бояться. Сказал матери, что сейчас спички спросит разведёт огонь и они отогреются, а потом он всю одежду их высушит. Когда спасатель коснулся тела жены, Глотов бросился на него в драку. В общем, ему потребовалось физическое удержание, поэтому пытались надеть наручники. Четыре человека еле скрутили — хочу отметить, с большим трудом. Боев записывал показания, но краем глаза продолжал поглядывать на фото. Кисти рук Глотова на снимке — сжатые в кулаки, белые от напряжения и в кровь сбитые костяшки. Руки человека, который держался за что-то из последних сил и отпустил — или ему отпустили. — Кто его в клинику привёз? — спросил Боев. — Два санитара из приёмного покоя — Захаров и Полунин. Они дежурили в ночь поступления. Можете поговорить с ними, они сегодня на смене. Вы, наверно, и сами понимаете, кого содержат у нас. Да и как с ними иначе?

Боев не стал дослушивать врача, вышел и нашёл санитаров в ординаторской — двое крепких мужчин, сидели на продавленном диване, пили чай из гранёных стаканов. Захаров — постарше, лет сорока, с тяжёлым взглядом и широкими красными руками. Полунин — молодой, лет двадцати пяти, румяный, с испугом в глазах, который он пытался скрыть за бравадой.

— Расскажите, как было дело, — Боев присел на подоконник, раскрыл папку и начал что-то записывать. Захаров поставил стакан на стол.

— Привезли его к девяти вечера. На носилках, пристёгнутого. Мы снимали с машины скорой помощи. Он молчал — первые минут двадцать молчал вообще. Лежал и смотрел в потолок. Мы перенесли его в приёмный покой, я стал снимать ремни. И тут он как закричит. Не от боли, не от страха. Так кричат, когда внутри всё разорвалось, а снаружи ещё держится, и вот это «снаружи» наконец лопнуло,

— Захаров помолчал.

— Я за пятнадцать лет работы такого крика не слышал. И не хочу больше. Полунин опустил стакан, кивнул.

— Он звал дочку. Дашу. «Даша, где Даша?» — повторял и повторял. А потом начал говорить, что вода забрала всех, что он не смог открыть дверь, что вода пришла слишком быстро. Говорил, что проснулся, а вода уже по пояс, схватил детей, но дверь не открывалась — её прижало мусором и давлением потока снаружи. Рассказывал как разбил окно, но поток был такой, что детей вырвало из рук, — голос Полунина дрогнул.

— Он так рассказывал, как будто снова там был. И разговаривал не с нам — с ними. Снова и снова. — Что вы делали? — спросил Боев.

— Я держал его, — сказал Захаров просто.

— Николай Романович сказал: держать и не отпускать. Физически держать. Чтобы он нас и себя не покалечил. А дальше — препараты, валиум, всё по протоколу. Через минут сорок он начал затихать. Глаза открыты, но уже ничего он не видел. Как кукла. Потом перенесли в палату. Пятую. Одиннадцатая была свободна, но Николай Романович сказал: в пятую, под наблюдение, у дежурной медсестры под окном, — Захаров посмотрел на Боева.

— Он всю ночь не спал. И я не спал. Сидел рядом. Так и просидел до утра. Он меня, наверное, не видел. Но я честно — сидел.

Боев вернулся в кабинет Кравцова.

— Николай Романович, какой у него диагноз?

— Острое реактивное психотическое расстройство. Реакция на тяжёлый стресс, на утрату. Это не шизофрения, не маниакально-депрессивный синдром. Это — слом. Человек столкнулся с тем, что психика не может выдержать и переработать. Она просто остановилась. Замёрзла, как он сам замёрз на той крыше.

— Прогноз?

Кравцов долго молчал. Потом сказал: — Иван Петрович, я тридцать лет в психиатрии. Я видел людей, которые приходили в себя после войны, после пожаров, после того, как их дети погибали на их глазах. Прогноз зависит от того, что внутри человека. От того, осталась ли там точка опоры — хоть одна.

У Глотова я пока такой точки не вижу. Он не плачет, не просит о помощи, не злится — он ничего и никто. Пустой. Мы даём ему препараты, поддерживаем физически — питание, сон. Но лечить можно только то, что живо. А пока — рано. Он ещё не дошёл до дна, не оттолкнулся. Когда оттолкнётся — тогда и начнётся лечение.

— То есть он может восстановиться?

— Может. Люди — выносливее, чем сами думают. Но путь будет долгий. Месяцы. Может быть, годы. И без поддержки — без внешней поддержки — шансов мало если откровенно их у него нет. У него нет никого. Родственников тоже — нет. Друзей, которые бы забрали его после выписки, — нет. Куда он вернётся в станицу, где его дом стоит разрушенный, где вся семья погибла? Соседи знают, что он остался один, а вся его семья — в земле. Я больше скажу всё окончится суицидом в том случае если он пойдёт на поправку, извините но такова практика по моему достаточно большому опыту

Боев закрыл блокнот. Не сразу. Подержал его в руках, как будто взвешивал.

— Мне нужно будет прийти ещё раз. Поговорить с ним — когда станет возможным. — Приходите, — Кравцов встал, протянул руку.

— Но не ждите, что он заговорит с вами. Пока — не заговорит. А почему вы так им интересуетесь? Я так понял что не по службе?

Да. Николай Романович, это мой бывший одноклассник. Хороший парень был, да и семья хорошая. И ведь ничем не помочь. Они пожали друг другу руки, врач склонился над карточками пациентов.

Боев вышел из клиники, остановился на крыльце, закурил — впервые за два месяца. Дым был тёплый и горький, как гарь. Он подумал: где-то в станице, среди мокрого кирпича, брёвен и досок, ржавых труб, есть фундамент дома, на крыше которого человек держался за дымоход и разговаривал с мёртвыми, потому что живые опоздали.

Он затушил сигарету, убрал в карман фото — то самое, с койкой, с пустыми глазами, с кулаками, сжатыми так, что побелели костяшки. Сел в машину. Завёл двигатель. Но не поехал. Сидел и слушал, как ровно гудит мотор, монотонно, успокаивающе, по-человечески. Почему-то мелькнула циничная мысль, вот и приплыли. А вернее, не приплыли спасатели вовремя.


Этот рассказ можно отнести к социально-психологической прозе, где личная катастрофа героя поставлена в контекст реального стихийного бедствия, а профессиональный взгляд следователя служит линзой, через которую читатель видит то, что иначе не вынес бы. В данном рассказе все герои вымышленные но затопление  в действительности было но не такое глобальное как в рассказе.