Котам можно всё. Глава двадцать четвертая

ГЛАВА 24. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

– Дух сегодня явно не в духе. – Острил Максим Горский. Острил, как всегда. Он был старше нас на целый год, а может и на два, потому что поступил в универ после службы в армии. Наверное поэтому принимал удары судьбы, как стойкий оловянный солдатик, и во всем искал положительные моменты. Хотя, что можно найти позитивного в сидении на подоконнике рядом с сумками и верхней одеждой почти всей группы. Возможно то, что сидеть все-таки удобнее, чем стоять, подпирая стены, покрашенные унылой желтоватой краской, или нервно шагать по стертому паркету, невольно ускоряя шаги, гулко отдававшиеся в длинном университетском коридоре. Или подставлять ухо к двери в надежде услышать хоть что-нибудь.

– Кто-нибудь вообще когда-нибудь видел Духа в духе? – Этот риторический вопрос можно было не задавать. Все только обреченно вздыхали, подняв глаза от конспектов, и тут же снова утыкались в свои записи. Вот уж, действительно, перед смертью не надышатся. Как будто можно понять, о чем читаешь, в этом гуле бубнящих голосов, нервных смешков и перешептываний.

Мы маялись под дверью в аудиторию, где уже полчаса шел экзамен. Володух свирепствовал. Кто-то из старшекурсников пытался подсунуть ему, вроде бы невзначай, бутылку дорогого коньяка в качестве взятки, но взяток Арнольд Вольдемарович не брал. И всем это было известно. Не брал ни в каком виде: ни в виде конвертов с деньгами, ни подарками. Так что, старшекурсник подложил и себе, и нам огромную свинью. Просто гигантскую. Хотя по китайскому календарю это был вовсе не год Свиньи. И даже не год Дракона. Таким взбешенным и раздраконенным еще никто не видел Духа. И никто еще не вышел с экзамена, хотя вошло целых пять человек.

– Да что он там с ними делает? – Не выдержала моя подруга Ольга – крашеная блондинка с минимумом косметики на лице, чем-то похожая на богиню-воительницу из Скандинавской мифологии. Может быть статью. Или упрямыми скулами, которые совершенно не портили ее симпатичную физиономию с огромными небесного цвета глазами. Специально на экзамен она надела серую неброскую мешковатую одежду, полностью скрывающую ее женственные формы. Будь она посмелее, намотала бы еще до самого носа шарф, чтобы вообще не отсвечивать. Не раздражать и так раздраконенного преподавателя. Даже волосы свои, вьющиеся колечками, во избежание лишних проблем – завязала в один огромный хвост, болтающийся сзади, точно лошадиная метелка.

Я тоже поддалась всеобщей тенденции и нарядилась в соответствии со вкусами Володуха: короткий коричневый пиджачок, больше похожий на куртку, под ним зеленый свитер под самое горло, брюки, подходящие как для девочек, так и для парней и высокие черные ботинки со шнуровкой. Но шансов на то, что этот женоненавистник примет меня – Владу Петренко за мальчика Владика, были невелики. Но попробовать стоило. Я даже серьги из ушей вынула.

– Сколько можно мучить народ? – Приплясывала Ольга в нетерпении под дверью. Мне кажется, или от нее действительно попахивало валерьянкой? Видать не в коня корм, потому что успокоительного эффекта не наблюдалось. Она хмурилась, сдвигая тонкие, похожие на нарисованные брови к переносице, недовольно морщила нос, обиженно надувала губы, меняя гримасы, точно маски, и оттого чудилось, будто на ее круглое, как ясно солнышко лицо, временами набегает легкая облачная тень.

Настроение моей подруги тоже менялось, как погода: от мрачной обреченности и полной апатии до нервного возбуждения. И тогда ее обуревала жажда деятельности. Она обмахивалась конспектом, словно ее внезапно кинуло в жар, начинала остервенело рыться в сумочке, снимать и снова надевать сережки, крутилась на каблуках, металась по коридору, точно тигрица, вынужденная жить в заточении, совершала какие-то нелепые движения: то порывалась дернуть дверь, то накручивала пуговицу на кофте, чуть не отрывая, то собиралась поправить перекрутившуюся юбку и закручивала ее еще больше. То, поддавшись мгновенному порыву и сверкнув безумными голубыми очами, бежала куда-то по новой. В общем, ни секунды не стояла на месте. Она бы еще шаманский танец с бубнами здесь изобразила. Может быть помогло. Для заклинания духов любой способ подойдет, только бы они уняли своего взбесившегося сородича. Того, что уже добрых полчаса пытал пятерых студентов.

 – Ну, сколько можно? – Изнывала Ольга, в очередной раз принимаясь мучить конспект. – Знала, что так будет, пошла бы лучше в первой пятерке, чем так – под дверью…

– У кого-нибудь, вообще, есть шпоры? – Подошел к нам Славик – тщедушный очкарик в белой рубашке и жилете ручной вязки с вечно сутулой спиной и унылой миной на лице. Он уже спрашивал про эти самые шпаргалки, и не раз. Да и не он один.

– Сказали же, нету. – Вызверилась Ольга, нервно дернув плечом. – А если и есть, то запрятано так далеко, что сразу не достанешь. – Чуть смягчилась она, что-то поправив под одеждой. – Свои надо было писать. Времени было – завались.

Шпоры писали почти все. Да и не запрещал никто писать эти шпоры. Даже сам декан, преподававший у нас один из предметов,  сказал, что пока пишешь шпаргалки, сумбур, царящий в голове перед экзаменом, каким-то чудесным образом систематизируется и укладывается ровными, строго скомпонованными  стопочками, чтобы удобнее было при необходимости эти самые знания извлекать.

Писать шпоры – одно. Другое дело – использовать. Пользоваться ими запрещено. Странное противоречие, которое многие не понимали, поэтому предпочитали тратить время на что-нибудь другое. Прозрение же наступало в коридоре перед экзаменационной аудиторией, и тогда все те, кто еще вчера не заморачивался бесполезной работой, осознавали свою ошибку и начинали энергично эти самые шпоры клянчить у более запасливых однокурсников. Как будто бумажонки с мелкими почти неразборчивыми буковками, написанные, к тому же, чужим почерком смогут чем-то помочь в условиях тотального контроля на экзамене? Никогда такого не понимала. Может потому что не умела разбирать чужую писанину? Но с другой стороны, бывают же в этом деле виртуозы?

Была еще другая категория студентов – полные пофигисты. Они не только не заморачивались шпаргалками, они даже билеты не особо-то просматривали, надеясь на авось, ведь экзамен всегда можно пересдать, и при этой самой пересдаче вполне может попасться тот единственный билет, который был выучен хотя бы на тройку. Порой такое прокатывало, но для этого надо было быть совсем уж супервезучим человеком. С Духом такое не проходило, потому что помимо билета он задавал еще целую кучу вопросов на разные темы и целыми пачками отправлял студентов на пересдачу. Поэтому его билеты учили все, порою даже наизусть, но все равно тряслись перед экзаменом.

– Да что вы все трясетесь, – время от времени говорил кто-нибудь дрожавший не меньше нашего. – Не сожрет же вас этот Володух с потрохами? Чего-нибудь же оставит. Половина универа ходит к нему на пересдачу. Это вообще в порядке вещей. Тех, кто с первого раза сдал, можно по пальцам пересчитать. Главное, почаще к нему ходить. Когда-нибудь ему это надоест, и он поставит вожделенную «удочку». А большего нам и так не светит.

 «Ему и надоест?» – Это спорное утверждение не вызвало у меня ничего, кроме нервного смешка. Как может надоесть то, что вызывает удовольствие? Даже если человек переест сладкого, если перестанет чувствовать все оттенки вкуса, он будет продолжать по инерции лопать конфеты. Просто по привычке, заглатывая одну за другой, не осознавая даже, что потерял нечто существенное. Так студенты – это не конфеты с приторно сладким вкусом, но потрепать им нервы – то еще удовольствие. Может Дух подпитывается нашими страхами, тянет энергию, как какой-нибудь энергетический вампир? И не может без этого жить?

Не знаю, как думали другие, а мне вовсе не улыбалось послужить пищей для изголодавшегося вампира, как и потратить жизнь на хождение по экзаменам. Тем более к господину Володуху. Уже только стоя под его дверью испытываешь сильнейший стресс, что уж говорить о встречах один на один с дурацкими вопросами, с этой игрой в «угадайку»: что он нынче посчитает правильным ответом – то, что сам диктовал на лекции, или согласится с толкованием в учебнике Либермана? В такой ситуации любые шпаргалки – лишь бесполезный балласт…

– Знавал я одного чувака, – начал Санек Темников – добродушный симпатичный парень в нейтрально серой толстовке без принтов и провокационных надписей. Его задорная улыбка, заразительная, как у Буратино, и черти в карих, вечно смеющихся глазах – давно стали талисманом всей нашей группы. «А-а, это та самая группа, где учится тот юморист, у которого рот до ушей и язык без костей? – Именно так говорили преподаватели, не утруждаясь называть аббревиатуру и номер группы.  Все и так всем было ясно. Даже перед экзаменом этот клоун себе не изменял: сначала нервно хихикал с Надей и Катей у окна возле едва теплой батареи под боком у Макса, потом подгреб к нам с очередной своей байкой. – Знавал я одного чувака. – Обычно так начинались все его истории. – Так вот, этот кадр рассказывал, как его папаша в студенческие годы, протащил на экзамен по истории КПСС… Ну, вы знаете, была раньше такая партия. Так вот, шпаргалки он писать не стал, а протащил на экзамен сам учебник. А учебник этот, чтоб вы понимали, такой толстенный, килограмм пять весит. – Санек изобразил мимикой и жестами размер книжечки и ее вес. – Сидит, значит, этот самый папаша на самой галерке, листает учебник, на коленках пристроенный. И все у него очень хорошо получается. Препод не видит. Он уже почти лист исписал этими самыми пленумами и съездами, на которых одно и то же каждый раз происходило. Почти всю болтологию уже записал, и вдруг учебничек с колен – хлоп и падает. С таким грохотом, как будто бомба взорвалась. Препод сразу: что, да как. Кто посмел, откуда эти «бабахи»? Что вы себе позволяете? Нашел, значит, виновника. А тот покраснел, что твой вареный рак, вспотел от страха, стоит, ни живой, ни мертвый. Думает: «Ну, все, капец. Выгонит с экзамена, как пить дать». А тот: «Что это было, товарищ студент?» Ну, у папаши-то язык в одном месте застрял, стоит он, значит, слова сказать не может. Мало того, второй раз учебник уронил. Снова на всю аудиторию смачный такой «бабах». Эхо даже от стен отразилось. А препод снова: «Объяснитесь. Почему на экзамене грохочете? Что это у вас там падает?» А тот понимает, что терять ему уже нечего, возьми, да ляпни: «У меня листочек упал». И этот самый «листочек» с пола поднимает, грохает на стол. «А что вы хотели, – говорит, – история нашей партии на одном листочке-то не поместится». Отлично ему поставили, за находчивость.

– Это ты в инете эту байку вычитал? – Напрямую спросил Славик, когда все вокруг отсмеялись. Ему не ответили. Этот вопрос тоже был риторическим.

– Да-а, было время-времечко. – Протянул Максим, ерзавший на пластиковом подоконнике, который оказался вовсе не предназначен для сидения, а потому прогибался под его весом и недовольно потрескивал, грозя разломаться на несколько частей. Но что он мог сделать против этого парня? В чьих синих глазах потонуло так много девчонок, что всех не упомнишь, а идеальный греческий профиль можно было чеканить на монетах. В анфас, впрочем, его лицо смотрелось еще лучше, особенно с этой прической. Черных как смоль волос, старательно зачесанных справа-налево и аккуратно уложенных волосок к волоску, ни у кого в группе больше не было, как и таких густых длинных ресниц, придающих особую выразительность его взгляду. Но не это приковывало сейчас мое внимание, а красные носки с Дедами Морозами на его ногах, торчащие из ботинок под задиравшимися слишком высоко штанинами. Талисман удачи на экзамен? Или я чего-то не понимаю? Кто же придумал подарить ему такой подарок? Кристина или Верочка Суслова? Наверное, все-таки Кристя, раз Макс не побоялся выглядеть смешно в этих ярких и совершенно не подходящих для текущего момента носках. Володух эту обновку вряд ли одобрит. Скорее наоборот. Красное всегда действует на быков раздражающе. Неужели Горский об этом забыл? Хотя, наверное, ему плевать, кто и что подумает. Главное, сейчас выставить их специально напоказ, чтобы девчонка заметила, насколько дорог ему ее подарок. Выпендрежник. Или ему больше нравится Вера? А носки эти кричащие, он надел, чтобы она приревновала? Никогда не понимала этих подковерных игр с томными взглядами и перемаргиваниями. Конечно, этой троице теперь не до экзаменов. Вон, Верочка стреляет глазками, делая вид, будто просто так отрывается от конспекта. А Кристина? Никогда не поверю, что свитер цвета апельсина она надела ради Володуха. Тот не только не оценит, а наоборот, задаст еще несколько лишних вопросов, просто потому, что и оранжевое его тоже реально бесит. Подойти и предупредить, чтобы перед экзаменом оставила свитер с Максом на подоконнике? Или это не мое дело? О чем это там рассуждает этот красавчик? Ударился в ностальгию по давно ушедшим временам? Так и есть.

– Кто бы что ни говорил, а раньше преподы более лояльно к студентам относились. – Услышала я голос Максима Горского. Оторвалась, наконец, от его носков, прошлась по идеально красивой физиономии с неземными глазами и вернулась с небес на землю. – Уважали, а сейчас за людей не держат, поколением ЕГЭ обзывают, как будто не они сами это самое ЕГЭ вводили.  Действуют какими-то полицейскими методами. Чуть ли не обыск перед входом в аудиторию устраивают. «Телефоны на стол». – Передразнил наш одногруппник манерного господина Володуха, привыкшего всех строить, как будто мы были курсантами военной академии и обязаны стоять по стойке смирно, маршировать на плацу и отдавать честь, едва его завидя.

Знал ли сам Дух, как его называют студенты? Почему стараясь не попасться ему на глаза, сворачивают с пути в длинных университетских коридорах, и даже забиваются в туалет, лишь бы он их не заметил. О чем говорить? Даже сам вид его черной «БМВ»-шки на вузовской автостоянке вызывал суеверный ужас. Это было что-то вроде дурной приметы: если ты пришел на занятия, а машина Володуха уже стоит на своем месте, значит, ты опоздал на его лекцию, потому что Дух педантичен и пунктуален. У него пунктик на почве времени. В аудиторию он заходит минута в минуту, зайдешь после него или одновременно с ним – можешь гулять до самой перемены. Тебя для него уже не существует. К чему такая суровость? Никто, кроме этого зверя так не делал. Опоздал, покаялся, садись на место.  Разные же бывают причины: утренние пробки, аварии, форс-мажор. Надо же относиться с пониманием. Раз человек пришел за знаниями – значит ему это надо. Никого здесь насильно не держат. Но Дух… Наверное, он ненавидел людей, просто на дух не переносил, а читать лекции считал непомерной обузой.

– Что бы вы ни говорили, а раньше экзамены было сдавать не в пример легче. – Продолжать разглагольствовать Макс, собрав вокруг себя обычную свиту из девчонок нашей группы. – Не было ни камер наблюдения, ни сложных предметов.

– Ты еще скажи, что господин Володух в универе не работал? – Посмеялся Вовчик Меняйло, распихивающий сложенные гармошкой бумажки, исписанные мелким почерком, по карманам.

– Конечно, он раньше здесь не работал. Он даже здесь не учился. – Просветил нас староста  Илья Абухов – флегматичный парнишка с ленцой. Длинный жилистый, и от этого казавшийся выше, чем он есть на самом деле. Худой как жердь.

Даже на лице его вытянутом с тяжелым квадратным подбородком не было ни грамма жира, все какие-то углы и минимум округлостей, как на ученических работах по академическому рисунку, когда человеческое лицо представляют в виде комплекса геометрических форм, чтобы знать наверняка, как распределяются тени и полутени.

Не знаю, как бы прореагировал мой однокурсник, предложи ему кто использовать его физиономию в качестве учебного пособия для юных художников. Может быть снисходительно посмотрел, как на больного, и послал по одному общеизвестному адресу. А может быть, наоборот, с интересом наблюдал, как острый грифель штрихует впалые щеки и едва касается торчащих скул под умными глазами цвета пасмурного неба, излучавшими само спокойствие. Такие же серые волосы, напоминающие своим цветом самшит,  – ни длинные, ни короткие, спокойно лежали на его голове ровной послушной гладью, разделенные центральным пробором на две абсолютно равные части. Лишь чуб на месте разделения чуть приподнимался надо лбом, образуя даже не вихор, а просто некое незначительное завихрение, точно указующий перст, призванный акцентировать внимание. А может этот клок волос просто не знал, на какую сторону улечься и пребывал в вечных сомнениях?

Не знаю, испытывал ли сомнения сам наш староста. По нем и не скажешь. Вел себя он со всеми ровно, старался особо не выделяться и поддерживать с однокурсниками дружеские отношения. Как всегда уравновешенный, этот парень никогда не поддавался панике и никогда не лез на рожон, выполнял свои обязанности постольку-поскольку и то, после долгих просьб и напоминаний. Все потому, что старостой его назначили против воли.

Декан ткнул пальцем в первую фамилию из списка. Абухов тогда все сокрушался, почему он не Обухов, тогда от этого обременительного ярма можно было бы избавиться вполне законно. Он даже всерьез планировал поменять первую букву в фамилии, чтобы она соответствовала нормам русского языка. Возомнил, что тогда его обязанности перейдут к Степе Антонову. Вот фантазер. «Коней на переправе не меняют», – это ему сам декан сказал, а тот ответил, что у него «уже копыта отваливаются каждый раз в деканат из-за идиотов по любому чиху бегать». «Зато ты теперь особа, особо приближенная к деканату. – Парировал декан, жизнерадостный щекастый дядька, не упускавший случая пошутить. – А это дорогого стоит».

Как говорится, плетью обуха не перешибешь. Вот староста наш и держался из последних сил под ударами судьбы, стоически принимал выговоры декана, не роптал особо, но и восторгов из-за своей начальственной должности не испытывал.

– Я слышал,  Дух – вообще не из нашего города. – Заинтриговал нас Абухов, привалившись расслабленно к стенке. – Его откуда-то турнули. Из Москвы что ли? А здесь он пришелся ко двору. Считают лучшим преподавателем.

– Не понимаю я администрацию нашего универа. – Пожал плечами Темников, привычно растягивая губы в улыбке. Для него – самого веселого парня потока – даже экзамен не был поводом похандрить. Полная противоположность старосты, но, тем не менее, его лучший друг. Почему-то серьезным его никто никогда не видел, мало того, зачастую он вел себя, точь в точь как натуральный скоморох. Родители, наверное, не разрешили поступить в цирковое. Но надежды парень явно не терял, раз решил оттянуться в универе. Чем не площадка для оттачивания острот? Ерошил собственные темно-русые волосы, создавая умопомрачительные прически, строил какие-то рожи, точно на его чересчур подвижном лице ни одно выражение не могло удержаться больше трех секунд. – Кто составляет эти учебные планы? – Недовольно скривился наш штатный шут и потряс учебником Либермана. – Особенно по электронным устройствам. Зачем нам нужны эти транзисторы? Это же прошлый век. Что на них сегодня работает? – Темные глаза Темникова яростно блеснули, а нос, обычно задорно вздернутый, брезгливо сморщился.  –  Если это просто экскурс в историю, давайте еще втиснем «Историю КПСС», чем она хуже транзисторов?

– Ты еще нашему декану это предложи. – Сыронизировал Абухов. – Как только сдашь электронику, так сразу и предложи.

– Озверел что ли? – Моментально дал задний ход наш доморощенный клоун, взъерошивая еще больше свои волосы, не признававшие ничего, кроме свободы, а потому торчащие кверху, невзирая на попытки владельца их несколько «приручить». – Духу я буду электронные устройства полгода сдавать и пересдавать, меня он вообще ненавидит. Я целых три раза опаздывал, а один раз он меня из аудитории выставил, когда я подавился и кашлял.

– Ну ты же из-за смешка подавился? – Припомнил староста.

– Так я же не с препода смеялся. А тот почему-то решил, что это лекция меня развеселила. Какой нормальный человек станет орать, как взбесившийся павиан, топать ногами, ломать указки и заставлять студента читать лекцию? Ну, вы помните, как там было, Дух вопил, что он преподаватель, а не клоун, и если он сказал что-то смешное, то пусть сам Темников объясняет принципы чего-то там… какой-то там хрени… Не помню уже, что там было. Варикапы что ли? Или несанкционированный съем информации с оптоволоконной линии? В общем, неважно. Его послушать, так на Темникове, как говорит моя бабуля, свет клином сошелся…Суть – в другом. На лекциях он транслирует одно, в учебниках пишут иное. Когда отвечаешь по билету, он говорит, что и то, и другое в корне неверно, и все совсем не так, как нам представляется. Здесь уже клиникой пахнет. Наверное, это какое-то нервное расстройство. Что-то вроде раздвоения или даже растроения личности. Или ранний Альцгеймер, раз он не помнит, что диктовал нам на лекциях. Вот по этому поводу я бы к декану сходил.

– Духа надо за руку ловить, вернее – за язык, иначе он нас же в клевете и обвинит. – Предостерег Макс. – Бездоказательные обвинения – это пустая трата времени.

– Что предлагаешь? – Загорелся наш староста.

– Конкретно сейчас? Записать экзамен. На диктофон.

– Как ты себе это представляешь? Он же у нас телефоны отбирает.

– На этот случай у меня есть второй. – Загадочно улыбнулся Максим, делая свою физиономию еще привлекательней из-за ямочек, появившихся на щеках, и продемонстрировал простенький бюджетный смартфон в потертом чехле из кожзама. – Спрячем этот телефон у совершенно безобидного человека. Скажем… – Макс Горский обвел испытующим взглядом всю нашу толпу, выжидающе уставившуюся на него. – Скажем, спрячем этот телефон… У Влады, например.
 
– Это почему же у меня? – Сказать, что это меня удивило, это не сказать ничего. Я стояла у стенки тише воды, ниже травы, молчала и не отсвечивала. И тут вдруг как обухом по голове… Безобидный я, по их мнению, человек, оказывается. И что у этих юмористов означает слово «безобидный»? Какой смысл они в него вкладывают? Человек, который не обижается в тех случаях, когда это непременно следует сделать? Вряд ли я к таким себя относила. Несмотря на то, что назвали меня по имени, я подпрыгнула так, как будто произнесли мою фамилию. Мало того, как будто вызвали к доске отвечать неизвестную мне тему. Нашли, у кого спрятать телефон. Конспираторы чертовы. – У меня? С какого это перепугу, у меня?

– Да, действительно, почему у Влады? – Удивилась не меньше моего моя подруга Ольга, все это время внимательно следившая за разговором парней, несмотря на то, что крутилась, вертелась и делала массу дел одновременно.

– Ну, Влада никогда не опаздывала на лекции, одета не вызывающе. Карманов у нее полно, а значит, есть, куда запрятать смартфон. – Пояснил критерии такого странного выбора Макс. – В конце концов, не станет же Дух обыскивать девочку?

– А ничего, если эта девочка будет так психовать, что господин Володух сразу поймет, что-то здесь нечисто. Вызовет ассистентку, которая без проблем обшмонает  мои карманы и найдет телефон в режиме диктофона? – Задала я хороший вопрос на засыпку. – Как быть тогда? Меня расколют на первом же допросе. На втором – я выдам с потрохами весь ваш план. А третьим пунктом мы полгода будем ходить к Володуху, как на работу, и раз за разом будем пытаться сдать этот чертов экзамен.

Мне казалось, что я говорю достаточно убедительно, чтобы на роль сакральной жертвы выбрали кого-нибудь другого. Но разве можно в чем-нибудь убедить толпу, привыкшую прогибаться под своего неформального лидера Макса? Как пластиковый подоконник, который стерпит все, что с ним ни делай. Мои слова, пусть даже высказанные с жаром, похоже, не возымели должного эффекта. Все присутствующие подобно безмолвному стаду обратили свой взор на вожака. Лишь моей подруге было не все равно.

– Если речь зашла о безобидности, – посчитала своим долгом заметить Ольга, – то никого безобиднее Славика в нашей группе нет.

Все тут же, как по команде, повернули головы и пригвоздили взглядами Славика, прилипшего к стене в некотором отдалении от нас и уткнувшегося в фолиант Либермана. Парнишка  даже не понял, почему стал объектом столь пристального внимания, подумал, что нечто ужасное случилось с его прической или очками, уронил учебник, принялся судорожно приглаживать курчавые волосы, поправлять очки, проверять, нет ли чего на его жилетке, застегнута ли верхняя пуговица рубашки. В общем, довели парня почти до истерики.

– Не думаю, что Славик – хорошая идея. – Выразил общую мысль Сашка Темников, придирчиво оглядев недотепу с ног до головы. – Если он не потеряет по пути телефон, в чем я крупно сомневаюсь, его убьет инфаркт. А нам оно надо? Помните недавний случай, когда наш Славик забыл имя Володуха и вместо Арнольд Вольдемарович, назвал его Адольф Воландемортович…

Тогда вся аудитория буквально легла под парты. Сам Дух, конечно, сделал вид, будто не заметил такого явного оскорбления, тогда он уже примерно догадывался, что собою представляет этот безобидный парнишка, но готова поспорить, зло все-таки затаил. И ждет только случая, чтобы поквитаться с этим растяпой.

– Поручать важную миссию такому человеку как Славик – заведомо провальное дело. – Хмуро заметил наш староста Абухов, тоже присутствовавший при том достопамятном конфузе. Иллюзий насчет Вячеслава Митрохина он явно не питал.

Все тут же оставили несчастного парня, к тому времени уже дважды уронившего Либерман себе на ногу, в покое и снова обратили свой взор на меня. К моему величайшему неудовольствию. Терпеть не могу быть в центре внимания. Но куда деваться, когда тебя обступили со всех сторон, выставив конспекты и учебники в качестве щитов? Я почувствовала себя загнанным зверем на арене гладиаторов – зверем, обреченным на смерть.

– Все не так страшно, как ты, Влада, себе нарисовала. – Ради такого случая Макс даже слез с подоконника – со своей импровизированной трибуны и пошел, что называется, «в народ», сверкнув своими красными носками. Толпа моих однокурсников расступилась перед ним и его свитой. Он даже хлопнул меня по плечу. Эдакий ободряющий хлопок. Чуть не выбивший из меня дух. Хочет показать, что я для него «свой парень»? – Волноваться перед экзаменом – совершенно нормально. Покажи здесь хоть одного человека, который не психует. – Обвел он рукой половину моей группы, сдающей экзамен сегодня. Я снова оказалась в центре круга, меня обступили со всех сторон и смотрели. Смотрели с надеждой и тревогой, прекрасно понимая на какую авантюру пытаются подбить. Кто же из них не психует? Навскидку так сразу не определить.

– Сашка совершенно спокоен. – Ткнула я пальцем в Темникова, уже успевшего отвернуться, чтобы построить потешные рожицы Наде и Кате. Которые прыскали от сдерживаемого смеха в кулак, но, тем не менее, делали вид, будто сосредоточенно штудируют конспекты.

– Это одна только видимость. – Просветил меня Максим, многозначительно потрясая поднятым кверху указующим перстом. – Санек тоже психует, иначе, зачем бы он глотал столько успокоительного. Излишняя веселость – это нервное. Мы все – на нервах. И это абсолютно нормально. Тебе, главное – морально настроиться. Это как нырнуть в холодную воду. Сначала обожжет холодом, а потом – ничего, привыкаешь, плаваешь. Мало того, потом даже из воды выходить не захочется.

– А если мне изначально не хочется нырять в холодную воду? – Язвительным тоном заметила я. – Может бурной реке я предпочитаю бассейн с подогревом?

– Но когда-нибудь тебе все равно придется побарахтаться в ледяной водичке. Жизнь – штука такая… Непредсказуемая. И чем раньше ты прыгнешь в воду, тем быстрее закалишься и научишься плавать. Нельзя всю жизнь простоять на берегу в ожидании, когда мимо тебя проплывут трупы твоих врагов. – Ударился в философствования Макс Горский, слишком хитромудрый для второкурсника.

Мои слезные уверения, что я не прочь постоять на берегу, пока они самостоятельно порешают свои проблемы, что я вовсе не любитель зимнего плавания, это слишком экстремально для моей нежной нервной организации, что я ненавижу, когда меня заставляют, не приемлю давления ни в какой форме – ничто не возымело должного эффекта. Даже неуклюжие попытки Ольги заступиться за меня, переведя стрелки на кого-нибудь другого. Макс и компания стояли на своем. В такую ситуацию, когда все против одного, я еще ни разу не попадала. Переть против коллектива, пусть даже знаешь, что они не правы, не каждому по силам. Тем более мне – хрупкой девушке, которую дома ждет только кот-подросток. И нет ни одного человека, способного реально протянуть руку помощи. Осознавать это было довольно больно. И смотреть в глаза своим одногруппникам, готовым принести тебя в жертву также просто, как прихлопнуть комара…

Уже через минуту этой психологической обработки я сдалась. Сдалась на милость заговорщикам, задумавшим привести в действие свой дерзкий план с моей помощью и при моем непосредственном участии. Хуже быть просто не могло. Гораздо легче было просто сдать экзамен без всей этой шпионской ерунды.

– Это легче легкого. – Втирал Макс, вперив в меня свой гипнотический взгляд. – Дух даже не узнает, кто пронес телефон.

– На тебя, Влада, никто не подумает. – Твердил Санек Темников, похлопывая меня по плечу. Вот же предатель.

– Вот, смотри, – взялся поучать староста Абухов. – Свой телефон кладешь в правый карман, телефон Горского – в левый. Главное – не перепутать…


– Они так ловко взяли меня в оборот и уговорили, – рассказывала я Никите, – уговорили не оставив ни единой лазейки, ни одной возможности пойти на попятный. Все последующее время я как будто находилась под гипнозом. Конечно, все мои попытки рыпаться, пресекались на корню новыми уговорами. Мне приводили довольно весомые доводы, не принимая во внимание мое желание или нежелание выводить господина Володуха на чистую воду. Я должна была пострадать за всех, за всю группу, как диверсант-одиночка, заброшенный в тыл врага с невыполнимым заданием без надежды на возвращение домой. Наверное, я считала себя смертником с детонатором в кармане, когда вошла в аудиторию…


Конечно, здесь я лукавила, потому что в аудиторию вошла не сама. Кто же по доброй воле способен вот так просто взять и переступить порог? Зная, что в любой момент тебя могут разоблачить как шпиона, поймать за руку в то самое мгновенье, когда ты, сдав собственный телефон на стол преподавателю, оставляешь второй в режиме записи где-нибудь под сиденьем поближе к экзаменатору. Прикрепляешь с помощью хорошо разжеванной жвачки.

Макс явно пересмотрел шпионских фильмов, я бы до такого не додумалась. Все очень сложно и практически невыполнимо. У Володуха взгляд цепкий, как у хищника. Любое лишнее, по его мнению, движение – и вот, ты уже на прицеле в перекрестье прожекторов. Остается только броситься на колючую проволоку в тщетной попытке бежать или получить пулю в упор… Но всей группе, похоже, плевать, если меня поймают. Нашли козла отпущения. Дурочку, не способную дать отпор общественному мнению, обреченную вечно идти на поводу, раз не имеет собственного взгляда на проблему.

Своя точка зрения у меня, конечно, была, но кто бы ко мне прислушивался, этот Макс всех перетянул на свою сторону, а ему так хотелось поиграть в шпионов. Хотя, можно было бы честно явиться к декану и рассказать о проблеме. Пусть бы у него болела голова, ведь это тоже не в его интересах иметь такую кучу неуспевающих студентов, замордованных самодуром-преподавателем, не понятно для чего.

Пусть бы сам декан выяснял, зачем Володух выдумывает каверзные вопросы, на которые дает противоречивые ответы – каждый раз разные, а его высказывания о том, что девушкам не место в техническом ВУЗе, и откровенное признание, что он сделает все от него зависящее, чтобы никаких лиц женского пола не было в числе его студентов…

Конечно, это более сложный путь, и это как-то по-детски жаловаться взрослому дяденьке на произвол другого взрослого. Макс же, повидавший в жизни гораздо больше нас, привык сам решать свои проблемы. Правда, за чужой счет. Поэтому в аудиторию, где проходил экзамен меня втолкнули. Макс Горский, Санек Темников и Илья Абухов. Втолкнули, будто бросили в ледяную прорубь без какой бы то ни было гарантии, что мне удастся оттуда выбраться.

Экзамена я уже не боялась. Когда нечего терять, уже ничего не боишься. А может я не боялась, потому что была злая как черт или даже как сто тысяч чертей? На себя, не способную отстоять собственные границы. На харизматичного Макса с его дьявольски красивыми глазами, привыкшего манипулировать всеми и каждым, кто поддался его обаянию. На раздолбая Темникова, почему-то решившего, что диктофон – это неплохая идея и, к тому же, прикольная. На Абухова, слишком умного и расчетливого, чтобы посчитать, будто мысль подставить Володуха пришла ему в голову совершенно спонтанно, и он ничего такого заранее не планировал.  Адреналин, гулявший в моей крови, точно взрывоопасная воспламеняющая смесь, толкал на поступки, на которые в нормальном состоянии я бы никогда не решилась. Я бы не смогла даже переступить этот злосчастный порог.