Котам можно всё. Глава двадцать пятая

ГЛАВА 25. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО 2

Я переступила порог, и за моей спиной захлопнулась массивная деревянная дверь с кованой металлической ручкой начала прошлого века, отрезая пути к отступлению. Хлопнула, точно мышеловка, сработавшая от одного неосторожного движения. Один человек вышел, другой зашел. Таков закон, не нами придуманный, и с этим ничего не сделаешь. Сдал ли экзамен Мишка Бореев, вылетевший из помещения камнем, пущенным из пращи? Не знаю, но на лице его никакой радости не наблюдалось, скорее, наоборот, читалась вселенская безысходность, и зачетку он нервно сжимал, лишь за малым не ломая себе пальцы, побелевшие от натуги.

В непривычно пустой аудитории, обычно наполненной гулом голосов и шелестом страниц, царило безмолвие. Здесь всего-то было пять человек. Кроме меня, конечно. Четверо моих товарищей по несчастью, рассаженные довольно далеко друг от друга, как одинокие писари, что-то усиленно выводили на своих листках, склонив головы так, чтобы не смотреть на пятого человека в помещении – самого экзаменатора господина А.В.Володуха. в своем неизменном пиджаке фасона прошлого века. Он держал спину так ровно, точно проглотил указку, плечи расправлены, бледные руки – на столе, костлявые узловатые пальцы нервно выстукивают ему одному известный мотивчик. Волосы – нечто жидкое и бесцветное, старательно прилизанное над шишковатым лбом, зачесаны на косой пробор. Лицо худое настолько, словно тонкую кожу натянули на череп, не озаботившись добавить мышечных тканей и расправить складки мимических морщин. Впалые щеки проваливались так глубоко, что скулы казались насыпью со  склонами, обрывающимися в пропасть. Подбородок острый, как у хитрого лиса. На тонких безжизненных губах застыло непонятно что: полуулыбка или полуухмылка, предвещая грядущие неприятности. Нос удлиненный с изящным заостренным кончиком был под стать всему остальному. Глаза… В глаза лучше не смотреть. Они обжигали. Реально обжигали. Будто в них горел адский огонь, от которого не стоило ждать ничего хорошего.

Я судорожно сглотнула, но проглотить комок, стоящий в горле не получилось. Мое горло сдавил какой-то дикий спазм, не дававший даже сделать нормальный вдох, не то, что сказать слово. Вот будет весело, если я внезапно лишилась дара речи от одного только взгляда на экзаменатора.

Вид он имел поистине впечатляющий. Хищник, наслаждающийся страхом своих жертв. Злодей на батарейках, заряжающийся энергией ужаса. Проводись в нашем городе кастинг на роль Кощея Бессмертного, господин Володух был бы вне конкуренции. Дементор бы из него тоже вышел до жути реалистичный, только хламиду черную накинуть поверх пиджачка…

Повернул ко мне голову, словно делая величайшее одолжение. От одного его взгляда меня будто прошибло током, пробуждая в душе первобытный страх. Точно передо мной был не человек, а жуткий монстр, собирающийся учинить кровавую расправу.

Он был такой же, как всегда: подтянутый, самодовольный, несуетливый. Будто бездушный автомат, выдающий жетоны, которому поручили особую миссию: разобраться с нами – неразумными детьми. И у него есть план, как это сделать. Пусть даже этот план «детишкам» не понравится, но главное ведь не это. Главное – ударить по самооценке, растоптать их уверенность, чтобы они чувствовали себя грязью под ногами, жалким месивом, из которого можно слепить, что угодно. Чтобы ползали у ног, моля о пощаде, и не способны были ни на сопротивление, ни на сколь-нибудь внятный ответ по существу вопроса. Предвкушение грядущего унижения буквально читалось на его лице. По иному эту до жути страшную гримасу интерпретировать было невозможно.

Каждый мой нерв, как оголенный провод, натянутый до предела, готов был лопнуть от напряжения. Напряжение чувствовалось и вокруг, словно кто-то нарочно зарядил атмосферу отрицательно заряженными частицами, и оно росло по мере истечения отпущенных минут. Казалось, будто сам воздух – упругий и густой, давящий, отталкивающий, спрессованный в одну невообразимо тягучую массу – наэлектризован настолько, что поднеси лампочку, не подключенную в сеть, и она загорится сама собой без розеток и проводов.

Лампочками здесь и не пахло, да и не нужны они в этой огромной аудитории с кучей ярусов, уступ за уступом поднимающихся под самый потолок тремя рядами, перемежающимися ступенями старой деревяненой лестницы, истоптанной тысячами ног и стремящейся туда же. К чему искусственное освещение, если из огромных в два человеческих роста окон вовсю шурует солнце, в чьих лучах парят пылинки, демонстрируя наглядней некуда корпускулярно-волновую природу света.

И я иду на этот свет уверенным шагом, вдыхая пыль, в испуге разбегающуюся в разные стороны. Иду обреченно, как дичь идет на охотника, зная, что иного пути нет, а значит, случится одно из двух: или она погибнет, или порвет этого страшного человека в клочья своими зубами, когтями, рогами. Или что там еще у нее есть. Третьего не дано. У меня тоже нет иного выбора, как и у загнанного зверя. «Я должна через этого пройти. Меня предали, бросили на амбразуру и ждут в безопасности за дверью. Жалкие трусы, привыкшие загребать жар чужими руками». – Накручиваю я сама себя, чтобы добавить в кровь адреналина и выдержать предстоящую схватку. Чувствует ли сам экзаменатор мой воинственный настрой?

– Фамилия? – Его скрипучий голос, похожий на скрежет несмазанных дверных петель, звучит в тишине аудитории с каким-то металлическим отзвуком, неприятно царапая слух. Как будто чьи-то острые коготки прошлись по синапсам, раздумав раздирать в хлам мое чуткое нутро.

Володух не спускает с меня напряженного взгляда, полного подозрений. Наверное, я такая неприметная серая мышка, что ему кажется, будто он видит меня впервые, даже не помнит, на какой парте я сижу, что же касается фамилии…

– Петренко. Влада. – Говорит кто-то моими губами, глотая последнюю букву имени. Она звучит как-то неразборчиво, и имя больше похоже на Влад. Жвачка где-то болтается во рту между зубами, разжевывается, чтобы затем послужить липучкой для телефона. Я нервно гоняю ее…

– Жвачку. – Говорит Володух вместо «зачетки». Я вздрагиваю от неожиданности и теряюсь. Что это? Сбой матрицы или слуховая галлюцинация? Может нужно переспросить? – Чего непонятного? Жвачку – туда в мусорник. – Кивает на пластиковую корзину под столом. Я делаю, что он велит, и понимаю – все пропало. Телефон больше нечем прилепить, а значит наш план летит псу под хвост или вместе со жвачкой – в кучу мусора – к огрызкам, мятым пластиковым стаканчикам и скомканным бумажкам. Но это почему-то меня, наоборот, успокаивает. Я сделала то, что смогла, а дальше не моя вина, а тех, кто этот самый план составлял.

– Зачетку... Зачетку на стол.¬– Нервничает Дух, он явно на пределе. Еще немного и сорвется в крик. И тогда – пиши пропало. – Почему я должен упрашивать. Будто первый раз на экзаменах. В раскрытом виде… Да, что с тобой такое?

Кладу зачетку поверх разложенных белых квадратиков экзаменационных билетов. Их не так много, несмотря на то, что выбрано из тридцати вопросов только пять. Снова беру зачетку, открываю в том месте, где фотография. Дух подозрительно смотрит, точно на снимке не я, а кто-то другой, отмечает что-то в своих бумагах.

– Телефон – сюда. – Напоминает он мне, кивая на коробку с телефонами на столе. – Телефон. – Нетерпеливо и требовательно повторяет экзаменатор, пока я пытаюсь сообразить, из какого кармана телефон я должна отдать. Лезу в карман куртки. Черт, это не тот телефон. Не мой, а Горского. Но уже поздно отыгрывать обратно. Отдаю Духу. – Почему кожух такой потертый? – Володух брезгливо берет бюджетный старенький смартфон двумя пальцами, будто гремучую змею, способную извернуться и ужалить. Бросает гаджет в коробку, точно ядовитого гада. – А теперь – второй телефон. – Его грозный голос пробирает до костей и сразу отпадает желание спорить и выкручиваться.

Лезу в другой карман за своим телефоном. А дальше совершаю немыслимое. Не знаю, что на меня нашло. Какое-то затмение, как будто я, уже не я, и мои руки не подчиняются мне, а живут своей жизнью, делают то, что хотят, без согласования с мозгом.

Прямо на глазах преподавателя мой палец, вышедший из-под контроля, жмет на иконку диктофона и включает запись, затем гасит дисплей. Володух принимает телефон из рук в руки и привычным небрежным движением, отработанным до мелочей, отправляет его вслед за предыдущим. Но что-то не так, костлявая рука зависает над коробкой, я чувствую, как его мозг активирует нейроны, которые взрываются импульсами, перехлестываются и сооружают новую активную дорожку через зону оперативной памяти. Вот-вот он догадается о том, что я сделала. Тогда грянет настоящий взрыв, и от меня не останется ни одной молекулы, чтобы идентифицировать личность. А от аудитории – камня на камне. Если срочно не усыпить его бдительность.

– Музыку забыла выключить. – Нервно улыбаюсь, сконфуженно и заискивающе. Отмазка так себе. Выгляжу полной идиоткой. Совсем свихнувшейся на почве экзамена.

Дух смотрит на меня каким-то странным взглядом, в котором явственно читается недоумение, даже, скорее, разрыв каких-то его шаблонов. Словно я своими неловкими действиями нарушила все мыслимые и немыслимые правила, застопорив годами выработанный экзаменационный алгоритм. А может моя наглая глумливая полуулыбка, судорогой перекосившая лицо, вызывает какие-то смутные подозрения? Он не может понять, в чем дело, где здесь подвох, который чует буквально нутром. Открывает зачетку, снова сверяет мою физиономию с фотографией, дабы избежать ошибки. Затем запихивает эту синюю книжицу на самое дно стопки из таких же книжиц, бросает взгляд на мой телефон в коробке, где уже томятся остальные, и требует вывернуть карманы.

С готовностью выворачиваю, демонстрируя чек из продуктового магазина, связку квартирных ключей, банковскую карту, проездную карточку, студенческий билет, носовой платок, еще один носовой платок, смятый и грязный, горстку мелочи, несколько скомканных сторублевых купюр, бумажную салфетку не первой свежести, подтаявший шоколадный батончик и еще кучу какого-то мелкого несортированного мусора, который не досуг было донести до урны. В общем, все, что угодно, кроме шпаргалок. Вид содержимого всех моих карманов оскорбляет Духа в лучших чувствах, я замечаю, как он делает над собой усилие, чтобы не высказать рвущееся наружу замечание насчет всей этой помойки, стискивает зубы и сквозь зубы велит тянуть билет.

Чего там тянуть-то? Там всего-то не больше десяти квадратиков с вопросами. Наверное, самые трудные из всех тридцати возможных. Тянуть до бесконечности невозможно. В обоих смыслах. Поэтому я останавливаю свой выбор на первом с краю билете. Дух записывает его номер напротив моего имени в своих бумагах,  дает тетрадный лист с подписью и печатью, и я с чистой совестью иду готовиться на то место, которое он мне указал. Иду, чувствуя спиной его тяжелый подозрительный взгляд. Он буквально сверлит мою спину в районе лопаток, вызывая реальный зуд, будто от комариного укуса, который хочется расчесывать до крови. Расчесывать до бесконечности, пока от него не останется огромная кровавая, но тем не менее, по-прежнему зудящая рана.

Вопросы средней степени паршивости, но ничего сверхъестественного. Я готовилась основательно, экзаменационную сессию сдвинули на целый месяц из-за вирусной атаки, поэтому мне не трудно восстановить в памяти все, что читала по данной теме. Гораздо сложней не отвлекаться на вопли Володуха, который уже принимает экзамен у Мирослава Еремина. Вот уж парень попал, так попал.

Не знаю, как он отвечал по билету, но дополнительные вопросы, посыпавшиеся на него, как обломки кирпичей со здания, обреченного на снос, добили его окончательно. Володух сел на своего любимого конька, или за руль бульдозера, который гигантским безжалостным ковшом, взялся тут же долбить стены дома, разрушая до основания с трудом выстроенную структуру ответа. Это было в порядке вещей. Если он хотел завалить, он это делал. А хотел он всегда. И методы использовал грязные. У него было для этого заготовлено всего несколько вопросов, трактовка которых в учебнике не совпадала с его персональным, а значит более компетентным видением.

Дух потребовал объяснить, что такое электричество. Еремин говорил уверенно и четко, следуя формулировке из учебника, я слышала, как он углубляется в тему, раскрывает ее подробно и со знанием дела. Но ответ экзаменатора не устраивает. Мало того, он его бесит. Еще больше – бесит его конкретно, сверх меры, переходя все границы, какие только можно себе вообразить.

– Да тому человеку, который способен растолковать, что на самом деле собою представляет электричество, можно смело при жизни ставить памятник и давать Нобелевскую премию по физике. – Заорал господин Володух так, что я подпрыгнула на скамейке и сбилась с мысли. – Никто не знает, что такое электричество. А те путаные витиеватые изъяснения, что вытекают из немыслимых умозаключений госпожи Либерман, не стоят выеденного яйца. Ваше заявление Еремин – это тупое жонглирование словами, вы даже не понимаете, сколь велико ваше заблуждение…

– Но в учебнике…

– К дьяволу учебник. Я целый семестр пытался вбить в ваши головы… Но видимо, это то же самое, что метать бисер перед свиньями. Вы бездельничали на лекциях вместо того, чтобы внимать. Что ж, весьма прискорбно. Я вынужден отправить вас на пересдачу.

– Но, Арнольд Вольдемарович, – взмолился расстроенный Еремин, еще недавно от его зубов отлетали формулировки, а теперь он весь сник и стал похож на побитую собаку, излупцованную хозяином совершенно без повода. – Если никто не знает, что такое электричество, зачем вы этот вопрос задаете студентам?

– Студенты должны четко себе представлять, что не все, чем мы сейчас пользуемся, имеет на данный момент объяснение, как оно работает. Мы используем электричество, не представляя весь механизм задействованного процесса. Мы только получаем на выходе некий эффект, весьма полезный для нас. Нажали кнопку – зажегся свет. А что при этом происходит внутри, каков принцип действия – тайна за семью печатями. Может быть спустя столетие или два физики будущего досконально опишут, что такое электричество. Но это произойдет не на моем экзамене, Еремин. Убирайтесь из аудитории, чтобы я вас больше не видел! – Гневно выкрикнул Дух и пригласил следующую жертву.

Я писала под его дикие вопли, разбивающие в пух и прах ответы моих однокурсников, и думала о том, что никогда не сдам этот экзамен. Здесь нужны стальные мужские нервы, а не хрупкая женская психика, принимающаяся сбоить из-за криков и непонятных обвинений. Ладно, не сдам я экзамен – это еще полбеды, главное – не расплакаться и сохранить здравый рассудок, общаясь с этим Духом, не понятно для чего издевающимся над людьми. Может он социопат, и за счет бесправных учащихся самоутверждается в своих глазах? Или у него что-то не ладится в личной жизни? Или однокурсники жестоко шутили с ним в бытность его студентом, что нанесло незаживающую рану его самолюбию? Какие мотивы у Володуха? Если он так ненавидит свою работу, что же держит его в университете? Может ему просто нравится мотать нервы себе и другим?

Я не стала ждать, пока он сам выкликнет меня по фамилии, и вызвалась сама, когда господин экзаменатор спросил, кто из студентов уже готов отвечать. За Ереминым и Шнурковым, тоже не сдавшим с первого раза, вошли Ольга Разумовская и Макс Горский. Наверное, наш идейный вдохновитель очень переживал, удался ли фокус с телефоном, и предпочитал держать руку на пульсе, раз ворвался в кабинет, оттеснив Темникова. Чем вызвал очередной приступ ярости Духа, принявшегося тут же орать, что выгонит обоих за неподобающее поведение на экзамене. Санек сразу же сконфужено ретировался задним ходом, а Горский с видом победителя своей обычной походкой вразвалочку прошествовал к столу. Пока он тянул и время, и билет, я успела накропать записочку. На чеке из магазина, завалявшемся в кармане.

 «Дельце выгорело. – Мелкие буквы лепились друг к другу и дрожали так, как будто боялись, что их прочтет тот, кому это вовсе не предназначалось. – Пишет мой в коробке. Так получилось. Цвет синий. Если не заберу я, возьми ты. Тогда побольше запишется. Я заберу твой. Если не против. Цвет подходит».

Убедившись, что Макс смотрит на меня, я уронила бумажку на пол прямо рядом с первой партой, где он сидел, и невозмутимо проследовала к столу преподавателя. Долго с шумом усаживалась на стул, то отодвигая, то снова придвигая его, елозя ножками по полу с диким скрежетом, заставлявшим мои еще недостаточно отросшие волосы вставать дыбом. Дух злился, смотрел на меня, как на идиотку, с которой вынужден терять время. Но главную цель я достигла: отвлекла его внимание, чтобы он смотрел только на неуклюжую меня, неспособную даже на такое простое действие, а не на Горского, нырнувшего за запиской.


– Не помню, как я отвечала по билету, – рассказывала я Громову, – куча вопросов, заданных по другим темам, тоже как-то стерлась из моей памяти. Помню только – меня очень удивило то, что в итоге я сдала. В моей зачетке было выписано вожделенное «удовлетворительно» с размашистой подписью Володуха, и это сразу закрыло вопрос о многократных пересдачах.

Это был очень трудный день. Наверное, самый сложный день в моей жизни – нервозный и суетливый. Можно даже сказать, поворотный момент в моей судьбе – момент, когда ты или ломаешь ситуацию в свою пользу, или ситуация ломает тебя, руша все чаяния и мечты, убивая надежду на будущее. Но я нашла в себе силы и выстояла. Переборола захлестывающее меня отчаянье, не позволила панике взять надо мной верх.  Действовала холодно, расчетливо, как будто я это не я, а совершенно другой человек. И стала совершенно другим человеком. С одной стороны –  человеком сильным, способным не разрыдаться в самый ответственный момент и держать под контролем собственные эмоции, не выпуская их, точно диких зверей из клетки. А с другой стороны, я стала недоверчивой и осторожной. Вечно ожидающей подвоха, словно мир – это минное поле, и один необдуманный шаг может стоить жизни. Я перестала питать иллюзии, будто дружба чего-то значит. Это всего лишь слова, которые ничего не стоят. На самом деле значение имеют лишь поступки.

 Конечно я не высказывала Горскому и компании никаких претензий за такую подставу. Что говорить? Только сотрясать воздух. Слова были бы пустыми и легковесными, точно оболочки воздушных шаров, съежившиеся от времени и не способные ни на что повлиять, а действия были бы слишком болезненными. Поэтому я решила не конфликтовать, доказывая всем и каждому, насколько они не правы. И оставила все как есть. Старалась вести себя как обычно. Подобно несгибаемой неваляшке снова встала на ноги, нацепив на физиономию холодную безэмоциональную маску. Но в моей душе бушевал шторм, выворачивая ее наизнанку.

Я чувствовала себя опустошенной, как будто какой-то невидимый дементор высосал из меня все краски жизни, оставив один только бесцветный безрадостный негатив.

– Ты не должна уподобляться бесхребетной амебе. – Говорила мне Ольга, так и не сумевшая меня защитить. – Надо поставить на место Горского. Кто вообще дал ему право командовать? Пусть только попробует подкатить насчет курсовика… Посылай его прямым текстом.

– Да забей. – Отмахивалась я от Ольгиных советов. – Просто теперь на будущее буду знать, чего ждать от моих однокурсников. Я даже в какой-то степени благодарна им за урок. Может я действительно гожусь лишь на роль ритуальной жертвы?

– Не говори ерунды. – Поморщилась моя подруга. – Горский просто заигрался. Много о себе мнит. Нашелся тоже – серый кардинал подковерных игр. Когда-нибудь подобное обернется для него большими проблемами.

На этот же раз все обошлось. Если не считать чудовищную нервную встряску, стоившую мне седых волос. Которые пока еще не проявились во всей красе на моей несчастной шевелюре, но наверняка покажутся к концу учебы, если и дальше так пойдет. Впрочем, кого удивишь мелированием нескольких прядей? Их всегда можно закрасить. Позитивным розовым, например. Может я вообще зря паниковала? Делать из всего этого трагедию…

Экзамен я сдала. Вместо своего смартфона забрала из коробки оба телефона Горского. Они были, как братья-близнецы, без ярких красочных футляров, что мой, что его. Правда, разных марок, но зато оба с синими корпусами в прозрачных чехлах. Такие можно и случайно перепутать. И Дух ничего не заподозрил. По крайней мере в тот день.

Макс вышел через два с половиной часа с моим телефоном, разряженным в ноль, и тоже с трояком в зачетке. Не знаю, что там было на записи после того, как я вышла из аудитории, но декан и Володух на следующий день скандалили знатно. Не сошлись во мнениях насчет «критериев оценки студентов». А потом запись с моего телефона фигурировала в качестве доказательств на закрытом совещании преподавательского состава и послужила причиной увольнения этого «зарвавшегося самодура». Сам он откуда-то прознал о моей роли в этом маленьком шпионском детективе, подкараулил в вестибюле универа, орал, угрожал, ездил по ушам, говорил нечто вроде того, что он для нас же старался, для нашего же блага. Он из кожи вон лезет, «идиотам в головы вдалбливает». Это на его языке означает – готовит квалифицированных специалистов. А студенты не ценят, усилия его в грош не ставят, обвиняют в излишней жесткости казарменных методов. Но с нами же по иному нельзя. А я – такая-сякая, податливая как пластилин, повелась на посулы лентяев-заводил, не желающих учиться, и именно благодаря мне университет лишился единственного талантливого преподавателя, всей душой болеющего за общее дело. В общем, я тогда еле от него улизнула и еще долго ходила с нервно дергающейся щекой и оглядывалась. Боялась, что выследит и снова начнет полоскать мозги.


– Ребята из нашей группы, которые в тот день не сдали экзамен по электронным устройствам, вполне успешно отстрелялись через неделю уже у другого преподавателя. Получили четверки и пятерки. – Рассказывала я Никите на собственной кухне, куда пришлось его пригласить из вежливости, чтобы парень с ноутбуком не топтался в прихожей и не вступил ненароком в кошачий лоток. Это было, в конце концов, в моих интересах, потому что мне же потом и убирать. – Из-за своего дурацкого трояка я полгода сидела без стипендии. – Бередить старые раны перед малознакомым человеком было странно, но наверное также изливают душу перед случайными попутчиками под стук колес, и все считают это нормальным. – Пришлось отказаться от съемной квартиры почти рядом с универом (всего-то час езды на маршрутке), и переехать в старую дедушкину двушку (в полутора часах езды на двух транспортах). Район, конечно, получше, но три, а то и четыре часа в день тратить на поездки… Проще, наверное, мотаться к родителям за несколько сотен километров. – Посетовала я и продолжила: – Поговаривали, будто Арнольд Вольдемарович после того, как его «ушли» по собственному, преподавал физику в Кадетском Корпусе, но что-то там не срослось, то ли кадетам эта физика, как собаке пятая нога, то ли Володуху нянчиться с малолетками надоело. Как бы там ни было, кое-кто из наших видел его в форме какого-то охранного агентства с резиновой дубинкой и наручниками на поясе. Думали, просто ошиблись, но здесь – на записи с камер – это реально он.

– Ты уверена? – Никита с сомнением заглянул в мои полные боли глаза. – Как ты можешь утверждать, что это он, если лица совсем не видно?

– Мне достаточно увидеть его походку и жесты. – Была категорична я. – Он читал нам лекции три семестра. Достаточно времени, чтобы запомнить. А этот последний экзамен я вообще никогда не забуду. У меня после него целый месяц щека и глаз дергались. Такое захочешь – не забудешь при всем желании.

– Все равно, – покачал головою мой шокированный рассказом сосед. – Как-то странно все это. Неужели ваш Володух – преподаватель ВУЗа, интеллигентный человек с высочайшим IQ мог опуститься до такой низости? Натравить на нас охранников магазина, просто потому, что увидел тебя.

– Видать, считает именно меня виновной во всем, что с ним случилось, как будто это я – незабвенная Клара Либерман, а значит это меня надо временами макать в помойное ведро, чтобы знала свое место и не претендовала на истину в последней инстанции.

– Зашибись! – Поразился Громов, запуская обе свои пятерни в собственные разлохмаченные волосы, и так стоявшие дыбом все то время, пока я рассказывала историю своего знакомства с человеком в черном. – Все равно не понимаю. – Говорил мой продвинутый сосед. – Хорошо, он видит в тебе своего давнего оппонента. Наверное, совсем с катушек съехал. Как же он комиссию медицинскую в таком случае прошел? Непонятно. Что-то здесь не вяжется. Для такого деятеля, привыкшего помыкать людьми, месть мелковата. Полтора часа на кассе – это даже не арест с заламыванием рук. И почему Володух не подошел к нам, чтобы вдоволь насладиться твоими страданиями? Тебя же вроде поймали на магазинной краже. Он должен, по идее, ликовать, потирать руки от удовольствия, а не прятаться стыдливо за колонной. Не понимаю логики. Если только… – Никита замолчал, погрузившись в мрачные раздумья.

– Если только что? Ты договаривай, не замолкай на полуслове. – Потребовала я, всем своим существом ощущая за этой недосказанностью вполне реальную угрозу.

– Если только он совсем не слетел со своих катушек индуктивности, резисторов с конденсаторами и не планирует что-нибудь еще, более продуманное, чем спонтанный донос из-за перьев, которые ты даже не удосужилась как следует припрятать.

– Думаешь, это еще не все, и мне стоит ждать продолжения?

– Не знаю. – Пожал плечами Громов с совершенно серьезным видом. Каким-то нарочито серьезным. Он что? Задался целью запугать меня до полусмерти? Чтобы я боялась выйти на улицу в одиночку?  – Если твой преподаватель действительно такой, каким ты его описала. – Продолжил сосед. – Все может быть. А в магазин этот, судя по всему, ты достаточно часто ходишь. И никто не даст гарантии, что в следующий раз обойдется без провокаций. Какой-нибудь дорогостоящий товар подбросят в капюшон – и будешь потом краснеть и доказывать, что ни сном, ни духом…

 «Ну, вот, час от часу не легче. – Грустно подумалось мне. – Теперь еще и по магазинам придется ходить и оглядываться… Помимо кошачьих проблем, которых даже бульдозером не разгрести.  Помимо заморочек с соседом с его странными наездами и визитами извинений. Очень непростой ситуации с ренегатами, где-то в подпольных лабораториях изобретавшими оружие против разума, нарисовалась еще одна опасная тема: «призрак из прошлого», жаждущий реванша за все то «хорошее», что, по его мнению, произошло с ним с моей легкой подачи. Только этого не хватало. Хотя, с другой стороны, обрушься все это вместе взятое на меня чуточку позже, а именно тогда, когда начнется свистопляска с зачетами и экзаменами, я бы вообще была на грани отчаяния. А ведь четвертый курс – это не то, что второй или третий… Поэтому можно смело благодарить судьбу. Шишки из рога изобилия полетят не все сразу, а отдельными, строго взвешенными партиями. Метко, но осторожно».