Ханыга

      Х А Н Ы Г А


      Ханыга проснулся, но вставать не хотелось. Сон, как всегда, не запомнился, осталось лишь послевкусие чего;то приятного, радостного и светлого. Во снах шумел праздник, плескалась жизнь, били эмоции, человек это чувствовал. Но запоминать сны не получалось с детства, со времён отцовских психологических опытов. Сны складывались пазлами в глубинах подсознания, создавая живую и странную картину. Правда, покрывало с этой картины сорвать невозможно. Она хранилась в тёмных запасниках мозга. Пряталась в извилинах серого вещества. Приходя в сознание, пробуждаясь, человек терял нить, сон закрывался, словно книга, и заглянуть в неё нельзя. Табу.

      Наяву всё иначе: в башке веселилась свора чертей, раздувая свои уголья, раскочегарив адское пламя, намереваясь расколоть Ханыге башку на мелкие осколки.

      Опохмелиться нечем, денег нет, и взять их негде. Всё, что можно продать, Ханыга давно продал. Спал на старом голом матрасе, укрываясь любимым пледом из прошлой жизни.

      Клетчатый, шерстяной, много раз прожжённый забытыми окурками, плед напоминал о времени, когда у Ханыги было ненавистное имя - Эдисон.

                *    *    *

      Интеллигентные родители, технически грамотные и подкованные, имя единственному сыну всучили в честь американского изобретателя. Дожив до возраста сарказма, Эд мрачно подшучивал над отцом:

     -- Пап, почему ты не назвал меня Ньютоном? А что, даже красиво - Ньютон Петрович. Бать, ты вообще понимал, что делаешь? В миру Алёш, Петь и Коль, имя Эдисон звучит как идиот.

     Отец молча курил, запивая сигарету крепким кофе, спокойно улыбаясь и не обращая внимания на нелепые придирки сына. Мать вздыхала, сидя на веранде небольшой уютной дачки, листая подшивку технических журналов.

     Эдисон в семье казался инородным созданием: считался пустым, оторванным от реальности, ленивым и странным. Школу еле закончил, нужных интересов не имел. Книг почти не читал, в музее мог зависнуть у одной картины, постоять, развернуться и пойти к выходу. Музыку вовсе не любил, людей сторонился. Искал одиночество и тишину. Беседы по душам обрывались издёвками, а то и хамством. Ответная реакция на непонимание и отчуждение.

     Сын с раннего детства, чувствуя отторжение и нелюбовь, становился более упрямым и замкнутым. В подслушанных разговорах матери с отцом сквозили разочарование и досада.

    -- Петь, его не трогает ничего. Я ему читаю сказку о рыбаке и рыбке, потом пытаюсь спросить: «Эдик, ты понял, что мы читаем?»

    -- Конечно, понял. Люди тридцать три года живут в землянке и ждут чуда. А старик - дурак.

    -- Отчасти он прав. Старик умом не блещет, - отец заступался за сына, чтобы избежать спора и конфликта.

    -- Перестань, Пётр, сказка не про землянку. Она насыщена подтекстами и иносказаниями.

    -- Ты ему ещё Шекспира почитай. Но знаешь, мне кажется, ты не поняла его ответ.

                *    *    *

      Ханыга приподнялся над матрасом и над воспоминаниями, озирая свои владения. Пристанище одинокого алкоголика - это вечная грязь, разбросанный хлам и рваные, зияющие пустоты пространства: здесь стоял телевизор, там висел ковёр, но остались лишь светлые пятна на обоях.

      Имущественный вопрос Ханыгу волновал мало. Ему до фени время, пространство и прочие условности бытия. Взрывы сверхновых и вымирающие виды птиц пусть беспокоят остальное человечество.

      -- Мне нужно выпить, иначе издохну, - прошептал человек, глядя в пустоту. Но заначек у него нет, друзей - тем более. У алкоголиков не бывает друзей, случаются собутыльники, но истинный алкоголизм - приют для одиноких сердец. Необитаемый остров больного сознания, и если появится на нём Пятница, то это будет врач психушки.

     Взор блуждал по разбросанным вещам, торчащим пустым бутылкам в поисках хоть чего;нибудь и вдруг споткнулся. В мозгу щёлкнуло и зашевелилось: этого не может быть! Телефон! Вернее, как там его - смартфон. На полу, в углу комнаты, чёрным металлическим блеском мерцал самый настоящий смартфон. Лежала красивая вещь в этом хламовнике, молча отражая убогий мир - обитель горького пьяницы.

     Ханыга поковылял в угол, размышляя, откуда в квартире телефон и где его можно продать. Вещица оказалась приятной на ощупь, гладкой, тактильной, созданной умными людьми именно для человеческих рук. Ханыга вертел его и так и сяк, разглядывая диковину ошалевшим взглядом. Денег купить телефон у него давно не водилось, звонить Ханыге некому, поэтому дорогую штуковину он держал впервые. Вещица, бесспорно, красивая, но совсем не нужная.

      Вдруг человек вздрогнул, подпрыгнул от неожиданности, сердце застучало громко и часто, смартфон чуть не вылетел из рук. Он зазвонил и засветился: весёлый резкий перезвон, расколов тишину, заполнил пустоту бетонных стен. На экране появилась фотография красивой женщины и высветилось имя - Оксана. Что;то мелькнуло в мозгу, вспомнилось, словно пылинка в луче солнца пролетела и исчезла.

     Палец нажал зелёную кнопку, трель смолкла, и сразу зазвучал радостный женский голос:

     -- Эдди, здравствуй! Не разбудила? Звоню, как обещала. - Повисла тишина и ожидание ответа.

     -- Вы кто? - после паузы, кашлянув, проскрипел Ханыга.

     -- Здрасьте, пожалуйста! Ты вчера дал мне свой номер и просил звонить в любое время. Не помнишь, что ли? - Женский голос журчал весело и приятно.

       -- Я дал номер и просил звонить? - Ханыга тревожно огляделся по сторонам в поисках подтверждения реальности. В комнате всё было по;прежнему - это не глюк. Он говорит по телефону с женщиной, знающей его как Эдисона. Бред. Он много лет для всех просто Ханыга - кликуха, прилипшая давно и крепко.

      -- Ну да. Что с тобой? Вопрос странный какой;то. - В голосе Оксаны мелькнула обида. - Ты всё забыл?

      Ханыга ткнул в кнопку отбоя. Всё тело тряслось ознобом похмелья и покрылось липкой испариной, зубы отбивали степ. В голове неожиданно мелькнули цветные кадры ночного сна - он с женщиной в парке под ручку. Становилось страшно. Человек смотрел на телефон и прошептал с любопытством:

      -- Капец, это горячка, что ли? Допился, значит.

      Он огляделся по сторонам, рассматривая комнату.

      -- Но чертей же нет. Я Эдисон Петрович, осознаю себя и не брежу. А это тогда откуда? - На ладони лежал смартфон. Чёрная плоская штуковина, таящая в себе ответы на возникшие вопросы. Ханыга понимал: звонила женщина из парка сновидений. А телефон в руках - проделки тех сил, с которыми его отец;психиатр пытался вступить в контакт.

      Отец - злой демон детства. Вечная сигарета и вечная улыбка снисхождения. Сын не в него, доктора;психиатра, увлечённого работой, читающего, много думающего и занятного собеседника, - значит, сын интересен только как пациент. Незавидная роль для единственного ребёнка.

                *    *    *

      Частные приёмы, проводившиеся отцом в дачном доме, вызывали споры, обсуждались коллегами и осуждались, могли закончиться плачевно: занятие мало того что незаконное, так ещё и сомнительное. Пётр Константинович занимался гипнозом, практиковал лечение от алкоголизма. Практиковал успешно и недёшево. Сыновья богатых бонз, их уставшие от денег и невнимания жёны часто обретали себя в беседе с бутылкой. Вчерашние спортсмены, отставные полковники и генералы, уйдя на покой, прилежно и старательно спивались. Пётр Константинович принимал людей с улыбкой доброго доктора из детских сказок. Врач не кичился, не задавал вопросов, не лез в душу, понимающе смотрел в глаза и предлагал помочь.

      С первого взгляда, с первых оброненных фраз врач;психиатр понимал, кто перед ним и как себя вести с очередным страдальцем. Разговор о деньгах никогда не шёл. Посетители всегда знали стоимость приёма и уходя, растерянные, испытывающие странные чувства и непривычные мысли после сеанса гипноза, благодарно оставляли конверт на столе, рядом с сидящей на веранде женой доктора. Та понимающе улыбалась, перелистывая подшивку технических журналов, и провожала очередного пациента добрыми словами.

                *   *   *

      Умывшись холодной водой, приведя немного в порядок похмельный разум, Ханыга вернулся к смартфону. Не помня, чтобы он хоть раз держал подобную вещицу в руках, Ханыга умело, удивляясь собственным движениям, вошёл в меню и в историю звонков. Последним значился входящий от Оксаны, со временем и датой. Это могло бы свести с ума, но перед Оксаной значился вызов от Мамы и полчаса разговора.

      -- Чья мама? - Ханыга прохрипел и откашлялся. - Чёрт, возьми, что вообще происходит? - человек схватился за голову и застонал.

                *   *   *

      Дачный домик сгорел дотла, до мелких угольков. Полыхал в ночи как факел. Освещая тревожные лица бегающих соседей. Воды в пожарном водоёме дачного посёлка не оказалось: мелкая заболоченная лужица взбесила пожарного начальника, но дело не поправила. Единственная приехавшая машина спасти старый деревянный дом не могла, от него поднимались вихри пламени, разлетались безумные искры, по земле едкими клубами расползался дым.

     Соседи бегали, причитали, плакали и ругались. Родителей в деревне любили. Дом всегда открыт, мать давала в долг, отец словоохотлив сам и внимательный слушатель всех деревенских рассказчиков, не ради любопытства, психологу интересен посыл и мотивация чужих мыслей.

     -- Эдюшка, милый, да как же так? Господи, смерть-то какая лютая. - На плече приехавшего Эда плакала соседка - тётя Зина, часто помогавшая матери, почти член семьи.

     -- С вечера была у вас, чай пили, мы с мамой телевизор смотрели, а Пётр Константинович писал в кабинете, хотели пульку расписать, да он отказался.

     Эдисон смотрел на пожар, не отвечая ничего, не слушая и не вникая в причитания старушки.

     -- Инквизиторы сжигали ведьм и колдунов по ночам, а люди смотрели и охали, - прошептал тихо, не отрывая взгляда от догорающего родительского дома. - Значит, теперь я совсем один. Закончились опыты и эксперименты.

     После были допросы, показания, экспертизы какие-то, провокационные вопросы про плохие отношения, про две квартиры и счета в банке. Эдисон терялся от следовательского напора, путался, сбивался и краснел.

     Замкнутый, неразговорчивый, сторонящийся людей, растерянный человек слушал нелепые вопросы, смотрел в глаза ушлому милиционеру и не понимал, что тот хочет ему, Эду, доказать. Выходило, что родителей он сжёг ради денег и квартир. Алиби не было, мотив налицо. Отношения плохие, скандалы случались, Эдик не работает, выпивает и ведёт асоциальный образ жизни.

      -- Я художник, - прошептал, глядя в пол, Эдисон. - Вы понимаете, что это значит?

      -- Художник? - следователь ехидно улыбнулся. - Конечно, понимаю. Богема, водка, наркота. Девки, запои, а после холст, замазанный дерьмом. Значит, ты у нас гений непонятый?

      -- В ту ночь я гулял в парке, а после ёкнуло что-то, оборвалось внутри. Знаете, когда сердцу в груди места не хватает? - Эдисон поднял глаза, полные слёз. - Рванул на дачу, на последней электричке. А там вот...

     За Эдисона вступились знакомые отца, полковник милиции приехал в отделение, пошумел, и дело закрыли. Несколько лет назад Пётр Константинович разлучил полковника с зелёным змием, спас карьеру. Тот заходил после не раз, о чём-то подолгу говорили в отцовском кабинете.

     Полковник оставался на вечерний преферанс, возился с самоваром и шутливо ухаживал за тётей Зиной.

                *   *   *

     Ханыга тупо смотрел в экран на невозможную надпись - «Мама» - и не мог заставить себя нажать на зелёную кнопку вызова. Голова раскалывалась от обрывков мыслей, от мелькания событий из ночного сна, незнакомых лиц, имён и невероятных событий. Сон всплывал мелкими несвязными эпизодами, кадрами, вспышками откровений.

      Красивая девушка Оксана держит его под руку, парк, мороженое, лодочная станция. Её глаза совсем близко, Эдисон рассказывает замысел новой картины: у врача-психиатра - сеанс гипноза, в кресле сидит 17-летний парень, он спит, но по щекам текут слёзы, большую часть полотна занимает сон мальчишки, вернее кошмар в который его погрузил врач, - пожар в дачном посёлке, горит небольшой дом, а вместе с пламенем к небу поднимаются два силуэта - души мужчины и женщины.

      -- Чёрт! Что происходит? Что со мной? - Ханыга опустился на пол, на матрас, отбросил телефон и заплакал.

                *    *    *

     -- Петь, хватит. Прошу, отпусти его. Разбуди. Он же плачет. Что ему там снится? - Женщина, стоявшая за спинкой кресла, нервно тормошила плечо мужа.

     -- Не мешай. Стой тихо. Он сейчас в своём будущем, в тёмном, пьяном сне, из которого нет выхода. Он погрузился в страшную быль, где каждый день -падение вниз. - Пётр Константинович, сидя напротив единственного сына, погружённого в тревожный гипнотический сон, крепко держит юношеские руки, пытаясь вникнуть в суть происходящего в родной и такой далёкой душе.
   
     -- Мальчик мой, не бойся, не терзай себя. Мы всегда будем рядом. Прими своих родителей бестолковых, поплачь и прости нас. Я старый дурак, совсем ничего не вижу вокруг. Гений ты мой ненаглядный, как же я не понял-то тебя? Сынок… - врач ушёл на второй план. Сына за руки держал отец, пожилой, уставший человек, и, глядя себе в душу, шептал извинения.

     -- Петь, почему ты рисуешь такое будущее? С чего ты взял, что он станет таким? Что у вас происходит сейчас? - женщина, чуть не плача, заглядывала в лица мужа и спящего сына.

     -- Я видел его рисунки, целые папки отрывочных, тревожных мыслей, переданных карандашом и акварелью. Он настоящий художник, большой и неординарный. Он гений. Но сейчас его нужно спасать от страха и пустоты. Вообще, знаешь, он ментально необычайно интересен. Я ведь всю жизнь думал, что он пустой и серый, но Эдик очень ярок и богат. Цветной - калейдоскоп и радуга. Просто прячется и боится. Всех боится, и нас с тобой в том числе, но больше всего - самого себя. Не верит в себя, в свой дар и в божий промысел. Это наша вина…

                *    *    *

Персональная выставка нашумевшего художника Эдисона Непонятого состоится в залах музея современного искусства.
Ханыга опять видел сон, насыщенный, яркий, незабываемый.