Длинная улица

Она начиналась ниоткуда и уходила в никуда, и это было самое честное, что можно сказать о длинной улице.

Мальчик вышел на неё в четыре часа дня, когда тени ещё только пробовали, какими им быть. Он знал: если идти долго, не сворачивая, можно дойти до края города, где асфальт кончается и начинается поле, а за полем — небо, лежащее прямо на земле, как забытое одеяло.

Он шёл.

Дома по обе стороны стояли молчаливые, с закрытыми ставнями, как люди, которые притворяются спящими. В одном окне горел свет. Мальчик остановился. Внутри сидела женщина и расчёсывала волосы, длинные, как эта улица. Она не смотрела в окно. Она смотрела в зеркало — и в зеркале отражалась не она, а девочка лет десяти, с двумя тонкими косичками.

Мальчик моргнул. В окне снова была женщина.

Он пошёл дальше.

На углу стоял старик с газетой. Газета была свежая, ещё пахла типографией. Мальчик заглянул через плечо — и увидел заголовок: «Мальчик идёт по длинной улице. Ничего не происходит».

— Что это? — спросил мальчик.

Старик сложил газету пополам, потом ещё раз, потом ещё — и она стала размером с почтовую марку. Он положил её на ладонь, подул — и марка улетела.

— Это завтра, — сказал старик. — Или вчера. Я уже путаю.

Мальчик пошёл дальше.

Стемнело быстро, как в детстве, когда мама выключает свет и говорит: «Всё, хватит». Фонари зажглись сами, один за другим, будто кто-то бежал впереди и щёлкал выключателями. Их свет был не жёлтый и не белый, а какой-то синий, как молоко, в которое уронили луну.

На скамейке сидел человек в шляпе.

— Садись, — сказал человек.

Мальчик сел.

— Ты знаешь, куда идёшь?

— Нет, — сказал мальчик. — Но я знаю, откуда.

— Это уже много, — сказал человек. — Большинство не знает ни того, ни другого.

Они сидели молча. Улица тянулась вперёд, длинная, как строчка, которую никак не закончить. Где-то далеко, на самом краю слышимости, играла музыка — не мелодия, а её воспоминание. Пахло дождём, который ещё не начался, и яблоками, которые уже съели.

— Что там, в конце? — спросил мальчик.

Человек в шляпе улыбнулся. Улыбка у него была старая, как эта улица.

— Там то же, что и здесь, — сказал он. — Просто ты будешь на десять минут старше. И на десять минут добрее. И на десять минут — своим.

— Своим?

— Ну да. Пока идёшь — ты ничей. А когда дойдёшь — становишься чьим-то. Или чьим-то воспоминанием. Это одно и то же.

Мальчик встал. Ему вдруг стало легко и немного грустно, как бывает, когда заканчиваешь хорошую книгу.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал человек. — Я тут давно. Я, наверное, тоже когда-то шёл. Теперь просто сижу. Но иногда кто-нибудь проходит мимо — и я снова иду. Немного. С ним.

Мальчик пошёл дальше.

Улица не кончалась. Она просто становилась короче — с каждым шагом. Дома сближались, фонари тускнели, синее молоко света сворачивалось в маленькую точку где-то впереди. И в этой точке было что-то тёплое.

Он шёл.

Где-то за спиной старик снова развернул газету — и там уже был другой заголовок: «Мальчик почти дошёл. Ничего не произошло. И это самое важное».

Длинная улица улыбнулась в темноте.

И стала ещё длиннее.